Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

Он сказал это не весело и не зло. Как говорят про погоду, которую не выбирают. Ахплат смотрел на него и слышал другой голос — тот, из-за ворот, в темноте: «Правее бейте. Там петля слабее». Зять тоже это помнил. Ахплат видел по тому, как зять держит руки — опущенные, пустые, ладонями назад.

— Сарый где? — спросил Ахплат.

— Ушёл, — сказал зять. — В Арский лес. За Атӑл«Волгу». К казанским конным. С ним ещё пятеро и чӳкҫӗ«тот, кто режет на молениях».

— А ты?

— А я — к жене, — сказал зять. — Она у вас?

— У нас. С мальчиком. Живы.

Зять кивнул. Потом спросил, не поднимая глаз:

— Бабушка?

Ахплат помолчал.

— В юпа«месяц столбов» столб поставим, — сказал он.

Зять опустил голову. Постоял так. Мужики за ним стояли тоже с опущенными головами, и Ахплат понял, что они знают, про какую ночь он думает, и что они тоже были там, у тына, — не все, может, но кто-то. Он не стал спрашивать кто.

— Садитесь на телеги, — сказал он. — Там хлеба осталось.

* * *

Дома Айвика вышла к воротам.

Она увидела зятя на телеге — и дочь выбежала из избы, босая, с мальчиком на руках, и остановилась у ворот, и зять слез с телеги и подошёл к ней, и они стояли друг перед другом и ничего не говорили. Потом мальчик потянулся к отцу руками, и зять взял его. Дочь заплакала — первый раз с того дня, как прибежала из Хыркасси, — и ушла в избу. Зять пошёл за ней, с мальчиком.

Ахплат слез с мерина. Анчик стянул с него кольчугу — стянуть было просто.

— Ну? — сказала Айвика.

— Сказали — простили, — сказал Ахплат. — Сказали — мосты.

— Какие мосты?

— На реках. По дороге, где войско пойдёт. Мостить.

Айвика помолчала.

— Кого простили? — спросила она.

Ахплат не ответил.

Он пошёл под навес, где лежал инструмент. Взял топор — свой, плотницкий, с длинным топорищем, — провёл пальцем по лезвию, проверяя. Лезвие было тупое после крыш. Он сел на чурбак, достал из-за пояса брусок и начал точить.

Айвика постояла у ворот и пошла в избу.

Он точил долго, ровно, с одной стороны и с другой, пробуя лезвие ногтем. Из избы было слышно, как зять говорит что-то дочери, негромко, и как мальчик смеётся. Мерин под навесом жевал сено. Стан у окна стоял с основой, и в сумерках его было видно через раскрытую дверь.

Когда лезвие стало брать ноготь, Ахплат взял второй топор — Анчиков — и стал точить его.

Глава 20. Мосты и гати

Ахплат. Малые реки между Сӑр и Сӗве, август 1552 года

Сваю били бабой.

Баба была дубовая колода в обхват, с четырьмя ручками, вбитыми по бокам, и поднимали её вчетвером, на верёвках, через перекладину на козлах, и отпускали, и она падала на торец сваи, и свая уходила в речное дно на палец. Потом снова. Раз — поднять, два — отпустить. Мужики считали вслух, и Ахплат считал с ними, стоя по пояс в воде у сваи и держа её, чтобы не повело.

— Сорок один, — сказал бортник наверху, у верёвки.

— Сорок два, — сказал Ахплат.

— Сорок один. Ты один раз два раза сказал.

— Сорок два, — сказал Ахплат. — Ты один раз не поднял.

Бортник подумал и не стал спорить.

На шестидесятом свая перестала уходить. Ахплат потрогал её — стоит. Вылез на берег, мокрый до груди, и пошёл к следующей.

* * *

Истома приехал на третий день после Суры.

Он приехал верхом, с десятью стрельцами на телеге, и Ахплат не сразу узнал его: так он был худ. Кафтан висел на нём, как на жерди. Щёки провалились. Рыжая борода отросла, но росла клочьями, а под ней было видно, что лицо ещё жёлтое. Но сидел он в седле прямо и слез сам, и когда слез, не качнулся.

— Сотник, — сказал Истома по-русски, и Ахплат это понял, это слово он знал.

Истома сказал ещё что-то, длинно. Юшки не было, и переводил Анчик, спотыкаясь:

— Говорит, он теперь над нами голова. Над сотней. Велено ему. Говорит — мосты будем мостить вместе. Говорит — он считать не умеет, а ты умеешь, так что считать будешь ты.

— Скажи — хорошо.

Анчик сказал. Истома кивнул и посмотрел на Ахплата, на его мокрую рубаху, на сваю в реке, на козлы с бабой, — и улыбнулся одной стороной рта, левой, потому что правую, видно, ещё берёг.

— Авика, — сказал он и показал на свой рот. Потом на зубы. Потом ещё что-то.

— Говорит, жена твоя его ягодой кормила, — перевёл Анчик. — Говорит, он её каждый день вспоминает, когда жуёт.

— Скажи ему — сосну пусть пьёт, — сказал Ахплат. — Она велела до осени.

Анчик сказал. Истома засмеялся и закашлялся.

* * *

Сотню Истома велел выстроить наутро, у первого моста, и назвать.

Ахплат выстроил. Не рядом — рядом сувары не строились, — а кучками, по десяткам, как стояли на перекличке. Десяток за десятком. По пять человек от каждого, кого десятники дали: самых крепких, кому не на жатву, у кого дома есть ещё руки. Сорок. И шестеро с краю, отдельно, из Хыркасси«Соснового конца»: зять и пятеро, те, что вышли из бора.

Истома ходил вдоль с писарем — молодым, из стрельцов, который умел писать, — и смотрел на Ахплата. Ахплат называл.

Он называл так, как называл бы Амак: двор, чей, кто. Кашманов сын с отцовским луком. Уйпулат, который с Арского поля ступал на одну ногу короче. Ильмук с Ҫӑлкуҫ«Родника». Бортник, сосед по меже, с руками ещё в розовых пятнах от ожогов. Ильпек, сын кузнеца из Анаткасси«Нижнего конца», восемнадцатый год, тот самый, что кричал через костёр на кӗр сӑри«осеннем пиве». Десятник из Анаткасси. Ахтупай, один из двоих, кого вернули из девяти, — после монастырских работ он так и не стал говорить больше, чем надо, и топором работал молча и лучше всех. Анчик.

Писарь писал. Ахплат слышал, что писарь пишет не то, что он говорит: имена выходили короче, и без дворов, и без отцов. «Уйпулат». «Ильмук». «Ильпек». Писарь писал имя и ставил палочку.

Дошли до шестерых из Хыркасси.

— Этих? — спросил Истома. Анчик перевёл.

— Этих тоже, — сказал Ахплат. — Хыркасси.

Писарь спросил что-то Истому, негромко. Истома ответил коротко. Анчик не перевёл. Ахплат посмотрел на него.

— Он спросил, те ли это, которые изменили, — сказал Анчик. — Истома сказал: теперь не те.

Ахплат назвал шестерых. Зятя — последним. Своим зятем, мужем дочери, младшим братом Сарыя из Хыркасси. Писарь написал имя и поставил палочку.

— Сорок шесть, — сказал Истома по-русски и показал на пальцах. Четыре, потом шесть.

— Сорок шесть, — сказал Ахплат по-суварски.

Они посмотрели друг на друга, и Истома кивнул, и Ахплат понял, что считать дальше будет он.

* * *

Работа была такая, какую он знал, только больше.

Мост — это сваи, насадки, прогоны, настил. Сваи — из дуба или из сосны, смотря что ближе. Бить бабой, пока не станет. На сваи — насадки, поперёк. На насадки — прогоны, вдоль, толстые брёвна, по четыре на пролёт. На прогоны — настил, из половинок, плоской стороной вверх, плотно, чтобы копыто не провалилось. Всё это он ставил и раньше, через свою речку, — мостик в два пролёта, у Анаткасси, лет пятнадцать назад, и тот мостик стоял до сих пор. Только этот надо было такой, чтобы по нему шла пушка.

Лес валили тут же, на берегу. Сосну — на прогоны и настил, дуб — на сваи. Валили с утра, к полудню обрубали сучья, к вечеру тащили к воде. Лошадей было мало — свои, да казённые у стрельцов, — и больше тащили на себе, на верёвках, по десятку на бревно, раз-два-взяли, как тащат воз из грязи.

Через болото клали гать.

Болото было за вторым мостом — низина в полверсты, с кочками, с чёрной водой между кочками, с осокой в человеческий рост. Дорога шла через него старая, по бродам, по кочкам, для верхового. Для телеги — нет. Для пушки — тем более.

— Гать, — сказал Ахплат Истоме и показал руками: брёвна поперёк, хворост, снова брёвна.

Истома не понял слова. Потом увидел, что показывают руки, и понял и повторил по-русски своё слово, и Ахплат не понял его, а понял руки. Они поняли друг друга.

Гать клали три дня. Брёвна — поперёк дороги, одно к одному, комлями то вправо, то влево, чтобы ровнее. На брёвна — хворост, толсто, в локоть. На хворост — снова брёвна, вдоль. На них — земля, какая есть, из-под корней, с песком, лопатами. Брёвна тонули. Клали ещё. Хворост тонул. Клали ещё. Гать шла через болото медленно, как идёт человек по глубокому снегу, и за ней вода подступала к краям и стояла там, чёрная, в пене.

Комары ели так, что к вечеру у всех лица были в крови. Мазались дёгтем. Не помогало. Мазались глиной. Помогало до первого пота.

Руки у Ахплата были в смоле и в крови, и смола присыхала к порезам, и он отдирал её с кожей. Спину он не чувствовал, потом чувствовал так, что не мог разогнуться, потом опять не чувствовал.

Он считал брёвна.

Он не считал людей — людей было сорок шесть, он знал это, это не менялось. Он считал брёвна: сколько свалили, сколько обрубили, сколько протащили, сколько легло в гать, сколько в настил. Числа он резал на бирке вечером, у огня, одну зарубку на десять брёвен, и бирка росла быстрее, чем он думал.

Первый мост — четыре дня. Второй — два. Гать — три. Третий мост, через ручей, в один пролёт, — день.

— Быстро, — сказал Истома, глядя на третий мост. Перевёл Анчик.

— Руки привыкли, — сказал Ахплат.

* * *

По третьему мосту пошли передовые обозы.

Это были ещё не войско, а те, кто впереди войска: телеги с мукой, с овсом, с сухарями; кони в поводу; несколько пушек, малых, на двухколёсных повозках. Они шли весь день, и сувары стояли у моста и смотрели, и Ахплат смотрел, как ложится на настил каждое колесо.

Третью пушку тянули шесть лошадей. Она была тяжелее первых двух — длинная, в железных обручах, — и когда она въехала на середину пролёта, настил под левым колесом хрустнул, и колесо ушло вниз, в пролом, по ступицу, и пушку повело вбок, к краю.

Возница закричал. Лошади рванули. Русские, что шли рядом, закричали тоже и схватились за колесо, и пушка встала — косо, одним колесом в дыре, другим на настиле.

Ахплат был уже там. Он не помнил, как добежал. Лёг на настил, посмотрел в пролом. Половинка под колесом переломилась — сук внутри, не видно было снаружи. Прогон под ней цел.

Русский голова, при пушке, кричал на него. Ахплат не понимал слов. Он понимал, что тот кричит. Анчик подбежал и стал переводить — «говорит, чуваша гнилое кладёте, говорит, пушку государеву утопить хотите», — и Ахплат сказал Анчику, чтобы тот замолчал, и встал.

— Рычаг, — сказал он своим. — Два. И половинку новую.

Пушку подняли рычагами — сувары и русские вместе, по десять человек на рычаг, раз-два-взяли, — и подложили под колесо брёвна, и выкатили на целое. Пушка ушла дальше. Русский голова ушёл за ней, ругаясь, и больше не оглядывался.

Ночью пролом чинили при огне. Ахплат сам выбирал половинку — стучал обухом по каждой, слушал, — и сам клал. Наутро по мосту пошли снова.

Никого не наказали. Ни сувар, ни возницу, ни голову. Ахплат ждал, что приедет кто-нибудь, спросит. Никто не приехал.

— Им некогда, — сказал Истома, когда Ахплат спросил. Анчик перевёл. — Им вперёд надо. Сломалось — починили, пошли. Кто наказывать будет? Кто считать?

— Я считаю, — сказал Ахплат.

Истома засмеялся.

— Вот ты и накажи, — сказал он.

* * *

На четвёртом мосту их ждали.

Четвёртый ставили через речку, у которой в сотне было два названия — у Анаткасси одно, у Хыркасси другое, — а у русских ни одного. Речка была узкая, но глубокая, с обрывистыми берегами, и пойма у неё была болотистая, в ольхе, и мост вышел длинный, в три пролёта. Ставили его пять дней. На пятый вечер положили последнюю половинку настила и сложили у въезда, на своём берегу, штабеля брёвен — остаток, для починки. На ночь остались тут же, у моста, на берегу, у огней.

Туман пришёл перед рассветом.

Он поднялся с реки, белый, густой, и лёг на пойму, на ольху, на мост, так что с одного конца моста не было видно другого. Ахплат проснулся от холода. Встал, пошёл к мосту — посмотреть. Стрелец у въезда сидел, обхватив пищаль, и дремал.

С той стороны, с того берега, в тумане, звякнуло.

Тихо. Как звякает удило, когда конь мотнёт головой.

Ахплат остановился. Стрелец поднял голову.

Потом на том конце моста, в тумане, вспыхнуло — жёлтое, низкое, — и полетело через туман на настил, и упало, и разбилось, и по настилу рассыпались угли, и там, где рассыпались, поднялся огонь. За первым — второй. Третий. Горшки с углями. И за ними — связки бересты, скрученной, смолистой, горящей, — их кидали на настил, и береста трещала, и пламя шло по ней, как по сухой траве.

— Вставай! — закричал Ахплат. — Мост!

* * *

Сотня поднялась так, как поднимаются, когда спали одетые: сразу. Кто-то закричал. Кто-то схватил лук. Стрелец у въезда вскочил и, не раздув фитиля, наставил пищаль в туман, и понял, и стал раздувать.

С того берега, из тумана, полетели стрелы.

Их не было видно — только слышно: шорох в воздухе, и стук, когда стрела втыкалась в бревно, и крик, когда не в бревно. Кто-то рядом с Ахплатом охнул и сел.

— За брёвна! — крикнул Ахплат. — За штабеля! Бить на огни!

Мужики побежали за штабеля. Оттуда было видно огни на том конце моста — и в свете этих огней, в тумане, тени: люди, пешие, у самого въезда на мост, на том берегу. Сколько — не понять. Много. Десять, двадцать, тридцать. И конные позади, в ольхе, — их выдавали кони: храп, звяканье.

Сувары стали бить из-за штабелей. На огни, на тени. Навесом, потом прямо. Анчик был рядом с Ахплатом, за крайним штабелем, и Ахплат видел его лицо в свете горящего моста — злое и весёлое, с оскаленными зубами, такое, какого он у сына никогда не видел. Анчик натягивал, пускал, тянулся к колчану, натягивал.

Истома был уже у въезда. Он стоял в тумане во весь рост, без шапки, с саблей, и кричал своим стрельцам что-то одно и то же, коротко, и стрельцы строились у въезда в ряд, на колено, и раздували фитили, и Ахплат видел, как у одного не раздувается — сырой туман, сырой фитиль, — и как тот дует на него, и руки у него трясутся.

— Пали! — крикнул Истома.

Грохнуло. Белый дым встал над въездом, гуще тумана, и смешался с туманом, и стало не видно совсем ничего — ни моста, ни того берега, ни огней. Потом дым потянуло над водой, и огни проступили снова. На том берегу кто-то кричал.

Настил горел.

Горел на дальнем пролёте, у того берега, где упали первые горшки, и огонь шёл по настилу к середине. Медленно — сырые половинки брались не сразу, — но шёл. Береста трещала. Смола из свежих брёвен закипала и шипела.

Если дойдёт до прогонов — мост сгорит. Пять дней.

— Воду! — крикнул Ахплат. — Вёдра! Песок!

И побежал на мост.

* * *

Он не думал, что бежит. Он думал: пять дней, три пролёта, двенадцать брёвен на прогоны. Он бежал по настилу, с ведром, которое схватил у огня, — ведро было пустое, он черпанул с края моста, из реки, наклонившись, чуть не упал, — и бежал дальше, к огню, и за ним бежал кто-то, он слышал шаги, и не оглядывался.

Стрелы шли с того берега. Сквозь туман, сквозь дым. Одна ударила в перила у его руки. Одна прошла над головой, он слышал, как она прошла. Он был в рубахе, без кольчуги, — кольчуга лежала у огня, он спал без неё, — и он подумал это, и побежал дальше.

Он выплеснул ведро на горящую бересту. Зашипело, пар ударил в лицо. Береста погасла, но под ней настил тлел, и дым шёл из щелей.

— Песок! — крикнул он назад.

Сзади был зять.

Зять бежал с мешком песка на плече — из тех, что держали у моста на случай, — и он добежал, и сбросил мешок, и разорвал его руками, и стал сыпать песок на тлеющие доски, горстями, широко, как сеют. За зятем — Ильмук с ведром. За Ильмуком — ещё двое, с рогожами, мокрыми, и стали бить рогожами по огню.

С того берега, из тумана, кто-то закричал — по-суварски. Ахплат услышал слова: «Вон они! На мосту!» И голос он знал. Не по имени — по говору: так говорили в Хыркасси, чуть в нос.

Зять тоже услышал. Он замер с горстью песка. Потом посмотрел туда, в туман, откуда кричали. Потом бросил песок и взял следующую горсть.

Стрела ударила в настил у ноги Ахплата. Ещё одна — в мешок с песком, и песок потёк из дыры. Ильмук вскрикнул — стрела задела ему плечо, вскользь, разорвала рубаху, — и не выпустил ведра.

С той стороны на мост побежали.

Трое. Из тумана, с того конца, по горящему пролёту, — с факелами и с топорами: добить настил, разрубить, поджечь снова. Ахплат увидел их близко — шагах в двадцати. Молодые. Луговые — по шапкам, по рубахам. Один — впереди — с горшком в руках, с углями, отводит руку, чтобы кинуть.

Сзади, с берега, из-за штабеля, свистнула стрела.

Тот, что с горшком, остановился. Горшок выпал у него из рук и разбился у его ног, и угли рассыпались по мокрому, по песку, и зашипели. Он постоял. Потом сел на настил, медленно, и завалился набок, к перилам.

Двое других остановились над ним. Потом схватили его под руки и поволокли назад, в туман, на тот берег.

Ахплат обернулся.

У крайнего штабеля стоял Анчик. Лук у него был опущен. Он стоял во весь рост, не прячась, и смотрел на мост, туда, где только что был тот, с горшком.

— За Великий город! — закричал Анчик.

Он закричал это хрипло, сорванным голосом, во всё горло, и крик пошёл над рекой, над туманом, и отдался от того берега.

Рядом с ним, за штабелем, Кашманов сын, немолодой мужик, лет пятидесяти, опустил свой лук и посмотрел на Анчика долго, странно, как смотрят на того, кто заговорил во сне.

— Какой город? — сказал он. — Мост это.

* * *

Потом с дороги, из-за поймы, ударил рог.

Русский. Долгий, низкий, — и за ним топот. Много коней. На выстрелы шёл русский конный дозор — тот, что ходил по дороге перед войском, — и шёл быстро.

На том берегу это услышали тоже. Там закричали, коротко, и затопали, и в тумане захрапели кони, и треск пошёл по ольхе — уходили. Стрелы с того берега перестали. Ещё одна, последняя, прилетела и ушла в воду.

Потом стало тихо. Только настил шипел под песком, и дымился, и где-то на берегу стонал человек.

Русские конные вылетели из тумана к въезду, человек тридцать, в тегиляях, с саблями, и старший спросил что-то у Истомы, и Истома показал на тот берег, и конные поскакали по мосту — по мосту, по его мосту, по песку, по мокрым доскам — и ушли в туман на ту сторону. Погнались. Вернулись через час, ни с чем. Туман к тому времени поднялся.

Ахплат стоял на мосту и считал.

Настил на дальнем пролёте прогорел в трёх местах — дыры в две-три половинки. Прогоны — целы. Обгорели сверху, почернели, но целы. Он лёг, постучал обухом — звенят. Целы.

Своих ранено двое. Мужик из Анаткасси — стрела в бедро, у штабеля, в самом начале; Айвики нет, перевязывали сами, стрелец помогал — у стрельцов был свой лекарь, но он был при войске, а не здесь. И Ильмук — плечо, вскользь, — он сам себе завязал рубахой и сказал, что пустое. Убитых нет.

На том конце моста, у въезда, на досках, осталось тёмное пятно, где сидел тот, с горшком. Его унесли свои. Больше ничего не осталось. Разбитый горшок. Черепки. Угли.

К вечеру дыры заделали. Ахплат сам выбирал половинки, стучал обухом, слушал. Сам клал.

* * *

Анчик весь тот день работал плохо.

Ахплат видел. Анчик забивал нагель в прогон — деревянный гвоздь, в дыру, обухом, — и не попадал. Бил по краю, по дереву рядом, по своим пальцам. Один раз попал себе по большому пальцу, и палец почернел, и Анчик замотал его тряпкой и стал бить снова, и снова не попадал.

Ахплат подошёл, взял у него обух и забил нагель сам, в три удара. Отдал обух.

— Следующий, — сказал он.

Анчик взял обух. Посмотрел на отца.

— Я в него попал, — сказал он.

— Видел.

— Я хотел попасть. — Анчик смотрел на обух в руке. — В муромском лесу я не хотел. Там было темно, и я не знал. А тут я видел его. Он горшок держал. Я целился. Я хотел.

— Он мост жёг.

— Я знаю, что он жёг. — Анчик помолчал. — Я кричал про Великий город. Я не знаю, зачем я кричал. Кашманов сын говорит — мост это. Мост.

Ахплат ничего не сказал. Он положил руку сыну на плечо — левую, которая плохо гнулась, — и подержал. Потом убрал.

— Следующий нагель, — сказал он.

Анчик забил следующий. С третьего удара. Потом следующий — со второго.

* * *

Через два дня, когда ставили пятый мост, из города приехал конный.

Он привёз бумагу Истоме. Истома прочитал, потом позвал Ахплата и Анчика и сказал — Анчик переводил сам себе, запинаясь, — что из города велят прислать человека. Который знает Арское поле, где было прошлым летом. И который говорит по-казански. В разъезд, на ту сторону Атӑл«Волги», к Хусан«Казани», — посмотреть дороги перед войском.

— Анчик, — сказал Истома. И показал на Анчика пальцем.

Ахплат посмотрел на сына. Анчик смотрел на Истому.

— Ты хочешь? — спросил Ахплат.

Анчик подумал.

— Я знаю поле, — сказал он.

Ахплат кивнул.

Наутро Анчик уехал с конным в город. Ахплат смотрел ему вслед с берега, пока конские хвосты не скрылись в ольхе. Потом повернулся к пятому мосту. Сваю надо было бить.

* * *

Пятый мост поставили за день — последний, самый малый, в один пролёт через ручей.

Всего пять мостов и гать. Больше двух недель.

А потом пошло войско.

Оно шло по их мостам — по всем пяти и по гати — два дня. Ахплат стоял у четвёртого, у своего, длинного, с чёрными прогонами, и смотрел. Конные — полками, под знамёнами, — и копыта били в настил так, что настил гудел, как бубен. Пешие — стрельцы, в красном, с пищалями на плечах, с бердышами. Телеги. Пушки — большие, в железных обручах, по восемь, по десять лошадей, — и под каждой настил прогибался, и Ахплат смотрел на прогиб и считал про себя, сколько ещё выдержит, и настил выдерживал.

Говорили, государь с этим полком. Ахплат его не видел. Он стоял у сваи.

Он начал считать телеги. Считал долго — до трёхсот. Потом сбился, потому что две пошли рядом, и одна свернула, и он не понял, считал он её или нет. Начал снова. Сбился на ста. Начал снова.

— Не считай, — сказал Истома рядом. Он тоже стоял и смотрел, и Ахплат понял его без Анчика — по руке, которая легла на плечо, и по тому, как Истома покачал головой.

Ахплат перестал считать. Стоял и смотрел.

Два дня.

На второй вечер ушёл последний обоз — телеги с сеном, с дровами, с котлами, и за ними двое конных, которые оглядывались, не отстал ли кто. Мост опустел. На настиле лежал конский навоз, солома, чья-то потерянная рукавица. Над рекой висела пыль, и её медленно сносило к ольхе.

Ахплат вышел на мост.

Он прошёл его до того конца — три пролёта, сорок шагов. Остановился. Потопал ногой — сначала левой, потом правой, — по настилу, по тем половинкам, которые клал сам, после огня. Настил не шевельнулся.

Он повернулся и прошёл обратно. На середине снова топнул.

Держит.

Он сошёл на свой берег, взял топор, закинул на плечо и пошёл к огню, где мужики уже сворачивали рогожи — домой. Пять мостов, гать. Брёвна — по счёту. Сорок шесть на бирке.

Одна зарубка из сорока шести была на той стороне Атӑл.

Глава 21. Арское поле

Анчик. Город на Сӗве; Атӑл; Арское поле, август 1552 года

Атамана звали Семейка, и он был ниже Анчика на голову.

Он сидел на перевёрнутой бочке у коновязи, за стеной города, среди шатров, и ел огурец. Огурец был жёлтый, переросший, и Семейка ел его вместе с кожурой, хрустя, и смотрел на Анчика снизу вверх, прищурив один глаз. Ноги у него были кривые, как бывают у тех, кто с малолетства на коне, и сапоги — красные, стоптанные, с загнутыми носами, казанской работы.

— Этот? — спросил Семейка конного, который привёз Анчика с мостов.

Конный сказал, что этот.

Семейка доел огурец, вытер руки о штаны и сказал что-то Анчику по-русски, быстро. Анчик понял два слова: «поле» и «знаешь».

— Знаю, — сказал Анчик по-русски.

Семейка перешёл на казанский. Говорил он плохо, с русским выговором, путая слова, но понятно.

— Арское поле знаешь? Где вы прошлым летом бегали?

— Знаю.

— По-казански понимаешь?

— Понимаю.

— А говоришь?

— Говорю лучше тебя, — сказал Анчик.

Семейка посмотрел на него и захохотал, и хлопнул себя по коленям, и казаки у коновязи тоже засмеялись, хотя не поняли, над чем.

— Годится, — сказал Семейка по-русски. — Ночью идём.

* * *

Город был не тот, что весной, когда Анчик возил с матерью ягоду.

Весной он был пустой, серый и больной. Теперь он был набит так, что между шатрами нельзя было пройти, не наступив на чью-нибудь руку. Шатры стояли за стенами, на лугу, на склонах горы, до самой воды, — белые, серые, пёстрые, — и между ними кони, телеги, пушки, котлы, костры, люди. Люди в кафтанах, в тегиляях, в кольчугах, в красных стрелецких шапках, в меховых шапках, без шапок. Говорили по-русски, и по-казански, и по-мордовски, и ещё на каких-то языках, которых Анчик не знал. Пахло дымом, конским потом, кашей, навозом и сырой кожей. Войско подходило к городу уже неделю, по частям, и всё подходило, и конца ему не было.