Межпредельный Меридиан. Часть первая

— Огненная вспышка, — выдыхает он. Столб сухого, бездымного жара бьёт из земли в небо. Полудницу поднимает на этом столбе, как щепу на наковальне.

Она бьётся. Воет. И — отвечает.

Из её белого рубища, снизу вверх, начинает расти лёд. Не наледь, не наст. Целая стена. Толщиной в две ладони, гладкая, как зеркало. Она встаёт между Даромиром и полудницей — и столб жара разбивается о неё, как разбивается кулак о камень. Изнутри стена делается мутной, по ней расходится сетка трещин — но она стоит.

Крепче, чем должен был стоять обычный лёд.

— Она держит удар! — кричит Милица, и в её голосе — то же неверие, что и минуту назад, когда сквозь полудницу прошёл Олегов топор.

— Знаю, — выдыхает Даромир сквозь стиснутые зубы. — Значит, не хватит одного огня.

— Может, ей понравилось?! — орёт Олег откуда-то с фланга. — Может, ты её просто щекочешь, а не жжёшь?!

— Олег.

— Что?

— Помолчи, пожалуйста.

— Молчу. Но щекочешь.

Даромир смотрит на стену. Потом — на Милицу. Потом — на свои ладони, где золото уже мельчает. И понимает: что силы Перуна не хватает, значит придется просить о помощи Велеса.

Придется сотворить третий знак. Самый трудный. Ладони сходятся вместе, пальцы переплетаются, и в груди становится тесно, будто кто-то невидимый сжал рёбра железным обручем.

— Взмах крыльев, — произносит он, и этот заговор режет горло изнутри, как глоток кипятка. — Дыхание ветра, что развеивает тьму...

Он осекается на середине слова. Звук ломается в ушах, как трещит сухая ветка под сапогом, — только громче, ближе, прямо внутри черепа. Свечение на его руках дёргается, меркнет почти до полной темноты, и на этот короткий миг Даромир чувствует, как холод подступает к самому сердцу, будто дверь, за которой горело тепло, захлопнулась перед носом.

«Не сейчас. Не может быть, только не сейчас».

Свет вспыхивает снова — рваный, неровный, будто пламя свечи на сквозняке.

— ...развей её личину, развей её память, сожги её имя — и не оставь ей пути назад!

Полудница воет уже не в небо, а прямо на него.

Тварь мечется в кругу, ломая колосья там, где секунду назад стояла спокойно. Она рвётся к меже, к тому месту, где выжжен круг, где полынь и красная нить сплетены нарочным умыслом, — и на миг Даромиру кажется, что она проскочит. Вырвется. Растворится в поле, как утренний туман под первым солнечным лучом.

Но что-то держит её. Невидимая паутина, натянутая между тремя заговорами, которые он выкликнул. Полудница дёргается на этой паутине, как рыба на леске. Бьётся. Вырваться не может.

— Держится! — кричит Олег, и в голосе его облегчение мешается с недоверием. — Слышь, жрец, а слова-то, оказывается, тоже бьют! Кто бы знал! Я всю жизнь считал, что болтать — это не работа!

— А я всю жизнь считал, что махать топором — это не размышление. Мы оба ошибались.

— Не, я не ошибался, я и сейчас так считаю.

— Олег!

— Молчу-молчу.

«Золотое свечение на руках мельчает, съёживается. Грудь горит так, что кажется — там, под рёбрами, тлеют угли.

«Не хватит».

Ярош вскрикивает и оседает на колени прямо посреди круга, вилы выпадают из онемевших пальцев, а по его лицу разливается та же бледность, что была у него утром, когда он рассказывал про пропавшего отца, только теперь она глубже, страшнее, будто мороз коснулся не кожи, а самого нутра, и парень хватается за грудь, хрипло, коротко дыша, не в силах подняться, хотя губы его всё ещё шевелятся, повторяя одно и то же слово беззвучно, одними губами:

— Тятька... тятька...

— Держи его! — кричит Милица Олегу, отступая на шаг, чтобы прикрыть парня собой, и в этот миг Даромир чувствует, как под ладонями наконец начинает разгораться тепло, медленно, будто уголёк, который долго не хотел заниматься, и понимает, что времени на раздумья больше нет.

* * *

Ярош больше не пытается держаться на ногах. Он ползёт, загребая землю пальцами, оставляя за собой борозду в примятой ржи, и лицо его белое, как у покойника, ещё до того, как что-либо случится, будто тело уже знает то, чего не знает разум. Он полз прочь от круга, к дальнему краю поля, туда, где темнеет линия леса, и Даромир, краем сознания, отмечает это движение, но не может отвлечься на него, не может даже повернуть голову — весь он сейчас состоянии обряда, который держит на языке и на руках, и стоит отпустить хоть одно, паутина лопнет.

Полудница слышит Яроша раньше, чем видит.

Она разворачивается в круге резко, всем телом, как разворачивается флюгер под внезапным порывом ветра, и воет уже не в небо, а прямо на него, на этого мальчишку, ползущего в пшенице. В вое появляется что-то новое, почти нежность, от которой у Даромира по хребту бегут мурашки, потому что он понимает: она чует в Яроше не просто жертву. Она чует в нём кровь пропавшего Акима, отца, который сгинул в этом же поле три дня назад, и тянется к сыну так, как тянется мать, обезумевшая от горя, не к добру, а к тому единственному, что у неё осталось от прежней жизни.

— Ярош! — кричит Олег и срывается с места.

Он бежит наперерез, огромный, тяжёлый, и земля под его сапогами гудит, но полудница быстрее, она не бежит, она течёт над рожью, как туман течёт по низине, и белое платье её вздувается парусом.

— Не смей! — рявкает Олег, добросив себя между мальчишкой и тварью. — Ты его отца сожрала, тебя-то я хоть... — Он осекается, потому что понимает, что говорит, и глотает остаток фразы, будто она обожгла язык.

Морозное касание духа не спрашивает, кто стоит на пути. Оно проходит сквозь плечо Олега, задевает вскользь, и богатырь коротко охает, будто получил удар в грудь, а сама тварь дотягивается пальцами до Яроша поверх его плеча.

Даромир видит, как парень дёргается один раз, всем телом, как рыба на суше, и обмякает.

Дыхания больше нет. Это видно сразу, без нужды подходить и щупать шею — по тому, как безвольно откидывается голова, как тело перестаёт быть телом живого человека и становится просто грузом на земле.

— НЕТ! — Олег ещё держится на ногах, но голос у него рвётся. — Он же мальчишка! Он же просто мальчишка был! Совсем же... — Он замолкает, и в тишине слышно, как скрипят его зубы.

На один удар сердца весь мир Даромира схлопывается до этой картины: русая макушка в пшенице, неподвижная рука, вывернутая под неестественным углом. Слово, которое он держал на языке, третий заговор, вылетает из головы, будто его выдернули щипцами, и золотое свечение на его ладонях гаснет разом, съёживается до тусклой искры, едва теплящейся под кожей.

Паутина между тремя именами дрожит.

Полудница чувствует слабину мгновенно, звериным чутьём твари, привыкшей выискивать трещины в чужой воле, и рвётся к меже с новой силой, воя уже не горем, а торжеством, будто уже видит себя вырвавшейся, растворившейся в закатном небе.

— Держи слово! — кричит Милица, и голос её режет сквозь звон в ушах Даромира резче, чем полуденный вой. — Даромир! Держи слово, я прикрою!

Она не ждёт ответа. Она уже между ним и тварью, меч в опущенной руке, но не поднят, потому что оружие тут бессильно, она просто заслоняет его собой, узкой спиной, рыжей косой, выбившейся из тугой косы, и в этот миг Даромир видит не воительницу, не княжну, а живой щит, который сама себе назначила быть, не спросив ни у кого разрешения.

— Если ты сейчас умрёшь, — говорит она, не поворачивая головы, — я тебя сама найду, и сама убью. Понял?

— Понял, — хрипит он. — Стимул так стимул.

Что-то в груди у него ломается и одновременно срастается заново.

Он сосредотачивается на третьем заговроре, и снова пробует его на вкус.

Голос не слушается, срывается на первом же звуке, горло будто набито колючей соломой, и всё же он проталкивает слово наружу, шёпотом, хрипом, чем угодно, лишь бы оно прозвучало, лишь бы паутина не лопнула там, где стоит Милица.

— Владыка глубин, тот, кто светлее сумерек, кто живёт там, где не достанет ни тьма, ни взгляд, — я не притязаю на верность, не прошу награды, я прошу только одного: стань тем, чего она не сможет пережить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ичетик - это мелкий злой дух из рода водяных, персонаж славянской и коми-зырянской мифологии.

2

Волосыни - это старинное славянское название созвездия Плеяд (рассеянного звёздного скопления в созвездии Тельца).

3

Клобук — древнейший русский головной убор, который в XI веке носили князья. Это была шапка в виде колпака с меховым околышем (опушкой).

4

Огниво камень - Небольшой плоский камень (размером с ладонь) в медной оправе с рунами. По краю оправы — тонкие медные «язычки», будто пламя. В центре камня — слабо светящийся узор, похожий на завихрение огня. Камень полупрозрачный, янтарно-оранжевого оттенка.

Как работает. Достаточно прошептать короткую формулу и провести пальцем по рунам — внутри камня вспыхивает крошечное пламя, которое можно «вытянуть» наружу: оно послушно тянется за пальцем и переносится на факел или дрова. Если отпустить — пламя возвращается в камень.

Магия. В камне запечатан дух огня. Он не может вырваться полностью, но способен давать управляемое пламя. Руны сдерживают его и задают безопасные параметры.

5

Разор - Разрушение, опустошение.