Нежная Лилия

— Не надо... — всхлипнула я, срываясь на крик. — Пожалуйста, Эйдан, хватит играть в молчанку! Объясни мне всё! Кто те люди? Почему они назвали тебя «английским сопляком»? Почему мой папа должен им денег? И КТО ТЫ ТАКОЙ?! Ты не просто студент... ты убил человека у меня на глазах!

Эйдан замер. Его рука медленно опустилась. Он поднялся во весь свой огромный рост, закрывая собой тусклый свет лампы. Его карие глаза смотрели на меня с такой невыносимой болью и тяжестью, что у меня внутри все оборвалось. Он сделал шаг ко мне, но остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я тот, кто защитит тебя, моё солнце, чего бы мне это ни стоило, — тихо, честно и твердо произнес он.

— Но почему?! — сквозь слезы выкрикнула я. — Почему ты помогаешь мне?!

Эйдан закрыл глаза, сделав тяжелый вдох. Когда он снова посмотрел на меня, его взгляд был холоден и непреклонен:

— Потому что еще не время, Диана. Ты узнаешь все... но не сегодня. А сейчас — поешь и постарайся уснуть. Я буду за дверью.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из комнаты, оставив меня одну в тишине огромного загородного дома, наедине с тысячей вопросов и рухнувшим миром.

ГЛАВА 17

Ночь была соткана из мучительных, удушливых кошмаров. Каждый раз, когда усталость брала верх и я закрывала глаза, сознание швыряло меня в темные, узкие переулки Ист-Энда. Я снова слышала визг тормозов, выстрелы, видела холодные, налитые кровью глаза русских наемников и хладнокровное, страшное лицо Эйдана с пистолетом в руке. А потом картинка менялась: я видела наш старый дом под Петербургом, заснеженный двор, и папу, стоящего на коленях на мокром асфальте, пока над ним возвышались силуэты в кожаных куртках.

Я проснулась в пять утра от собственного сдавленного крика. Сердце колотилось в груди, как пойманная в силки птица, а футболка на спине была насквозь мокрой от холодного пота. Я села на огромной кровати, тяжело дыша и озираясь по сторонам. Загородный дом Эйдана утопал в предрассветных сумерках. В комнате царил стерильный минимализм: высокие потолки, шероховатые стены из темного бетона, полированный дубовый паркет и панорамное окно во всю стену, за которым в густом молочном тумане замер сосновый лес графства Суррей. Всё в этом месте дышало огромными деньгами, абсолютной безопасностью и холодной изоляцией.

Спустив ноги на прохладный пол, я подошла к окну и прислонилась лбом к бронированному стеклу. За окном неторопливо моросил мелкий осенний дождь. Капли медленно стекали по стеклу, подобно слезам, а в моей голове бушевал настоящий хаос.

Мне было безумно, до судорог в животе страшно за родителей. Где они сейчас? В безопасности ли они? Почему Эйдан спрятал меня здесь, но ничего не говорит о них? И самый главный, разрывающий душу вопрос: Кем же на самом деле является Эйдан Адамс?

Я закрыла глаза, и мысли унесли меня в прошлое — в тот шумный, светлый день в университетской аудитории, когда Эйдан еще не перевелся на наш факультет. Я до мельчайших деталей вспомнила тот разговор с Хлоей и Софией. Хлоя тогда пила свой неизменный латте и с азартом шепталась:

«— Вы слышали слухи про семью Адамс? Их фамилия пестрит в списках благотворителей, но мой дядя из юридического говорит, что они держат половину недвижимости в Сити. Ходит мнение, что они мафиози, да и парнишка там красивый есть. Поговаривают, он тот еще дьявол...»

Тогда я лишь рассмеялась и ответила, что дьяволы не ходят на лекции по термеху. Боже, какой же наивной и слепой я была! Пазл в моей голове наконец-то сложился с оглушительным треском. Швейцарские часы на его запястье, дорогие костюмы-тройки, Rolls-Royce, бесшумная охрана, уверенность, с которой он держится, и, самое главное — татуировка волка на руке и то, как профессионально, без единого колебания, он с Марком застрелил тех людей в переулке.

Эйдан Адамс — не просто богатый студент. Он — наследник крупного, опасного мафиозного клана. Человек из мира, о котором я читала только в романах. И я полюбила его всей душой. Я полюбила человека, который принадлежит к миру насилия и крови.

Пытаясь отогнать эти неугомонные мысли, заставлявшие грудную клетку сжиматься от боли, я решила выйти из комнаты. Мне нужен был свежий воздух, нужен был хоть глоток воды. Я тихо отворила тяжелую звукоизоляционную дверь и вышла в коридор.

В доме царила звенящая, почти мертвая тишина, нарушаемая лишь редким поскрипыванием сосен за окном. В коридорах горела тусклая, встроенная в стены ночная подсветка. Спустившись по широкой мраморной лестнице на первый этаж, я осмотрелась. Дом казался абсолютно пустым. Пройдя через просторную гостиную с затухшим камином, я зашла на огромную, высокотехнологичную кухню из темного камня и стали. На полированном кухонном острове стоял поднос, накрытый клошем. Рядом лежала аккуратная записка. Я подошла и взяла листок. На нем четким, сильным, слегка наклонным почерком Эйдана было написано:

«Моя лилия, я уехал по делам города. Поешь, пожалуйста. Тебе нужны силы. В холодильнике свежий сок. Ни о чем не волнуйся, ты под защитой.

Эйдан».

Я сжала листок в пальцах, чувствуя, как к горлу подступает ком. В нем уживались два совершенно разных человека: заботливый, нежный мужчина, который оставляет записки с просьбой поесть, и ледяной Волк, который без сожаления простреливает людям колени и головы.

Вдруг в тишине дома раздался глухой, тяжелый щелчок срабатывания электронного замка входной двери. Вслед за ним донеслись шаги — быстрые, уверенные, отбивающие ритм по мраморному полу холла. Я замерла, вжавшись спиной в кухонный гарнитур и укрывшись за широкой колонной, разделявшей кухню и прихожую.

— Соколов активизировался в Петербурге, — раздался глухой, лишенный эмоций голос Марка. — Он поднял свои связи в Лондоне. Тех двоих, которых мы сняли в переулке, уже ищут.

— Мне плевать на Соколова и его шестерок, — ответный голос Эйдана звучал жестко, с леденящими нотками властности, от которых у меня по коже пробежали мурашки. — Что по родителям Дианы?

Я прижала ладонь к губам, затаив дыхание. Сердце заколотилось прямо в ушах.

— Николай Смирнов задолжал Братве больше трех миллионов долларов еще с Питера, — продолжал Марк. — Когда он сбежал в Англию, он взял заем у Синдиката твоего отца. В итоге он должен обоим кланам. Русские приехали сюда не просто за деньгами — они хотят вырезать всю его семью в назидание остальным.

— Никто не притронется к Диане, — отрезал Эйдан, и в его тоне прорезалось рычание. — Ты понял меня, Марк? Никто.

— Эйдан, ты играешь с огнем, — в голосе Марка впервые проскользнули отголоски человеческой тревоги. — Твой отец, Винсент, потребует от тебя объяснений, когда русские доложат ему о ситуации по делу Смирнова. По правилам клана Адамс, ты покрываешь врага.

— Диана — не враг! — прорычал Эйдан. — Она ничего не знает про долги отца! Она чиста! Я сам разберусь с Винсентом и с русскими. Завтра поставь дополнительных людей по периметру загородного дома. Поднимись ко мне в кабинет, нужно изучить схемы портовых складов.

Шаги стали удаляться. Я услышала, как они поднялись по лестнице на второй этаж и за ними закрылась тяжелая дверь кабинета. Я стояла у колонны, не в силах сделать даже вдох. Мои родители... должники двух мафиозных кланов. Русская мафия хочет вырезать нас. Но Эйдан... Эйдан рискует всем, идет против всей структуры, чтобы защитить меня.

Пересилив оцепенение, я быстрым, бесшумным шагом преодолела коридор, взлетела по лестнице и юркнула в свою комнату, плотно прикрыв дверь. Мои ноги подкосились. Я упала на край кровати, обхватив голову руками. Голова раскалывалась. Желание сбежать, спрятаться, забиться в угол боролось с невыносимой, жгучей нежностью к человеку, который прямо сейчас стоял между мной и смертью.

Я достала из кармана джинсов телефон. Пальцы мелко дрожали, пока я листала галерею. Сначала на экране появилась старая, чуть размытая фотография из России — день моего десятилетия. На ней мама улыбается, папа в своей любимой кожаной куртке обнимает нас за плечи, а я сижу в том самом розовом сарафане от бабушки. Мы были так счастливы... На следующем фото, сделанном уже в Лондоне прошлым летом, мы с Хлоей и Софией сидим в кофейне, смеемся и корчим рожицы в камеру. А вот фото отца в его автомастерской: он держит в руках тот самый новый набор инструментов, который я купила ему на стипендию, и смотрит на меня с такой гордостью. Слеза скатилась по моей щеке и упала на стекло экрана. Я смахнула ее и перелистнула дальше. Последнее фото было сделано у моря. Я сфотографировала Эйдана тайком, пока он смотрел на закат. Его резкий, аристократичный профиль, каштановые волосы, растрепанные ветром, и эта застывшая на губах сдержанная, сильная улыбка. Он выглядел на фото как прекрасный, опасный бог.

Я открыла наш чат в мессенджере. Наша переписка была наполнена нежностью, которая сейчас казалась почти сюрреалистичной:

«— Эйдан: Ты дома? Доехала нормально?»

«— Диана: Да, уже сижу над чертежами по сопромату. А ты где?»

«— Эйдан: Занятно. А я сижу в машине у твоего дома и думаю о том, как красиво ты улыбаешься, когда смущаешься. Не засиживайся поздно, Лилия. Тебе нужно спать.»

«— Диана: Ты невыносим, Адамс... Нельзя просто так писать такие вещи!»

«— Эйдан: Я просто честен. Спокойной ночи, Ди. Спи сладко. Я рядом.»

Я перечитывала эти строки снова и снова, чувствуя, как внутри разгорается пожар из любви, боли и отчаяния.

Прошел час. В тишине комнаты раздался короткий, вежливый стук. Дверь отворилась, и на пороге появился Эйдан. Он сменил деловой костюм на простую черную футболку и темные джинсы. Его волосы были чуть взъерошены, а под карими глазами залегли тени глубокой усталости. В руках он держал стакан воды.

— Ты не поела, — тихо произнес он, проходя в комнату и ставя стакан на тумбочку. Он сел на край кресла напротив меня. — Диана... я пришел поговорить. Я готов ответить на некоторые твои вопросы.

Я подняла на него заплаканные, горящие гневом и болью глаза:

— На некоторые вопросы? Эйдан, ты держишь меня в запертом доме! За мной гоняются киллеры! Я слышала твой разговор с Марком!

Эйдан едва заметно вздрогнул, на его челюсти заиграли желваки, но он сохранил ледяное спокойствие:

— Значит, ты всё слышала... Тем проще. Да, моя семья — это клан Адамс. Мы приехали из Италии несколько поколений назад и строили этот город. Да, твой отец взял огромный долг у Синдиката моего отца и у Братвы. И да, русская мафия под руководством Соколова хочет найти и убить твою семью.

— Найти и убить?! — выкрикнула я, срываясь на фальцет. — Скажи это! Ты тоже должен был найти и застрелить нас, как тех людей в переулке?!

— Я не собирался причинять тебе боль! — его голос впервые повысился, прорезая тишину комнаты. — Я до последнего не знал, чья ты дочь, пока не открыл папку! А когда увидел твое фото... я понял, что ни один человек из моего клана не притронется к тебе!

Он утаивал детали. Он не рассказал мне про внутреннюю структуру мафии, не упоминал о целях клана на мою семью, о поставках оружия и о том, как именно Соколов планирует нейтрализовать моего отца. Он выдавал информацию дозированно, спасая мою психику и одновременно защищая свои секреты.

— И почему же? — я поднялась с кровати, сжимая кулаки и подступая к нему. — Почему ты защищаешь дочь человека, который задолжал двум кланам большую сумму денег?! Зачем я тебе?! Я для тебя просто трофей? Способ насолить отцу?! Игрушка?!

Эйдан встал во весь свой огромный рост, возвышаясь надо мной. От него веяло мощью, но в его глазах плескалась такая адская мука, какой я никогда у него не видела.

— Не смей так говорить, Диана, — тихо, но с леденящей угрозой произнес он. — Ты — моя единственная слабость. Единственное чистое, что есть в моей проклятой жизни. Я рискую всем ради тебя.

— Тогда скажи мне правду! — закричала я, ударив его кулаками в грудь. — Почему?! Почему ты это делаешь?!

Он перехватил мои запястья. Его хватка была железной, но невероятно бережной. Я пыталась вырваться, билась в его руках, слезы застилали мне обзор, я называла его лжецом и монстром.

— Отпусти меня! Отпусти! Я ненавижу тебя, Адамс! Ненавижу!

— Перестань! — громко, на разрыв аорты выкрикнул Эйдан, притягивая меня к себе вплотную.

Он сжал меня в объятиях так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я оказалась прижатой к его широкой, горячей груди. Я слышала, как сумасшедше, загнанно стучит его сердце. Я не могла сделать ни движения, не могла вырваться из этой властной, защитной ловушки.

— Перестань кричать, Диана... — его голос сорвался, став хриплым и надломленным. Он уткнулся носом в мои волосы, судорожно вдыхая их запах. — Пожалуйста... Прекрати.

— Почему?.. — прошептала я, утыкаясь носом в его футболку и заливаясь слезами.

Эйдан чуть отстранился, взял мое лицо в свои широкие ладони и заставил посмотреть себе прямо в глаза. В его карих глазах больше не было маски Волка. Там была только голая, незащищенная, обжигающая душа.

— Потому что я люблю тебя, моя лилия, — тихо, четко и пронзительно произнес он, чеканя каждое слово. — Я люблю тебя так сильно, что готов согрешить против собственного отца, против закона и против всего мира. Ты — моя жизнь.

Сердце в моей груди остановилось, а затем забилось с удвоенной силой. Он наклонился и нежно, трепетно поцеловал меня в лоб, задерживая губы на моей коже на долгие несколько секунд. Это был не поцелуй страсти — это была клятва верности и защиты.

— Отдыхай, моя лилия, — тихо прошептал он.

Он мягко разжал объятия и выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь. Я осталась стоять посреди комнаты, касаясь пальцами лба, где всё еще горел след от его губ, абсолютно потерянная в океане его любви и надвигающейся катастрофы.

ГЛАВА 18

Следующее утро началось не с солнечного света, а с тяжелого, непроглядного сумрака, висевшего над загородным особняком Суррея. Дождь за окном не прекращался — он лил сплошной стеной, превращая вековые сосны в темные, размытые силуэты.

Я не спала всю ночь. Слова Эйдана — его громкое, надрывное «Я люблю тебя» — эхом отзывались в моих ушах, не давая закрутить маховик мыслей. Я сидела на кровати, поджав колени к груди, чувствуя себя застрявшей между двумя безднами: искренней, спасительной любовью мафиозного наследника и смертельной опасностью, нависшей над моей семьей.

Около десяти утра в дверь моей комнаты тихо постучали. Дверь отворилась, и вошел Эйдан. На нем были тёмно-серые брюки и черная рубашка с закатанными до локтей рукавами. В его лице застыла странная, неживая окаменелость, а взгляд карих глаз казался потемневшим, словно выцветшим от глубокого, скрытого напряжения. За ним в комнату вошла молчаливая женщина средних лет в строгой форме служанки. В руках она несла несколько вешалок с дорогой качественной одеждой, а за ней двое охранников занесли несколько коробок с обувью.

— Доброе утро, Диана, — произнес Эйдан. Его голос звучал ровно, слишком ровно, без единой эмоциональной окраски. — Это Елена. Она принесла вещи. Тебе нужно переодеться.

Служанка вежливо и молча кивнула мне, после чего принялась аккуратно развешивать наряды в просторном гардеробном шкафу. Чего там только не было: мягкие кашемировые свитера пастельных тонов, шелковые блузы, качественные брюки, разные аристократичные платья, тёплые пальто от известных брендов и удобные кожаные ботинки. Вся одежда была подобрана идеально по моему размеру, словно Эйдан знал каждую черту моего тела.

— Эйдан, зачем всё это?.. — тихо спросила я, поднимаясь с кровати. — У меня есть мои вещи в рюкзаке.

— Твои вещи остались в Ист-Энде, Диана, — сухо отрезал он, не встречаясь со мной взглядом. — Выбери то, что тебе удобно, и переоденься. Я буду ждать тебя внизу в гостиной. Нам... нужно поговорить.

Он развернулся и вышел, а служанка, закончив раскладывать вещи, тихо удалилась, закрыв за собой дверь. Я осталась одна. Внутри меня проснулось леденящее предчувствие беды. Это не был страх перед Эйданом — это было то самое ощущение, которое преследовало меня в детстве, перед тем как рухнул наш мир.

Трясущимися руками я достала из шкафа простой тёмно-синий свитер из мягкой шерсти и тёмные джинсы. Переодевшись и мельком глянув в зеркало на своё бледное, с тёмными кругами под глазами лицо, я сделала глубокий вдох и вышла из комнаты.

Каждый шаг по широкой мраморной лестнице давался мне с трудом, будто к моим ногам привязали чугунные гири. В доме стояла гробовая, удушающая тишина. Ни звука радио, ни шороха шагов охраны — только монотонный стук капель дождя по панорамным окнам.

Я вошла в огромную главную гостиную. В камине горел яркий огонь, отбрасывая оранжевые блики на стены из черного камня. У окна, в глубоком кожаном кресле, сидел Марк. На нем был строгий черный костюм, а его серо-стальные глаза были устремлены в одну точку на полу. В его руке лежал отключенный планшет. От его фигуры веяло такой тяжелой мрачностью, что воздух в гостиной казался плотным и непригодным для дыхания.

Эйдан стоял у камина, опираясь рукой о дубовую полку. При моем появлении он медленно повернулся.

— Присядь, Диана, — тихо сказал он, указывая на мягкий диван напротив камина.

Я прошла вперед и села на самый край дивана, сжав пальцы в замóк на коленях. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я переводила испуганный взгляд с Эйдана на Марка, не понимая, что происходит.

— Что произошло? — мой голос прозвучал как сухой шелест. — Эйдан... где мои родители? Вы вывезли их? Они в безопасности?

Марк медленно поднял голову. Он посмотрел на Эйдана и сделал один единственный, едва заметный, тяжелый кивок головой. Этот кивок был подобен выстрелу в упор. Эйдан закрыл глаза на секунду, сделал глубокий, рваный вдох, а затем подошел ко мне. Он опустился на колени прямо перед диваном, оказавшись со мной на одном уровне. Его руки осторожно, трепетно взяли мои ледяные, дрожащие ладони в свои. Его глаза были полны такой бездонной, выжигающей душу черной тоски и скорби, что у меня внутри всё оборвалось и полетело в пропасть.

— Диана... милая моя лилия, — его голос сорвался, став хриплым и надломленным. Он сжал мои пальцы. — Мне невероятно жаль. Произошло то, что я не смог предотвратить...

— Нет... — прошептала я, качая головой и пытаясь выдернуть руки. — Нет, Эйдан, не надо... Не говори этого!

— Люди Соколова из русской мафии... они выследили их раньше, чем мои люди успели перехватить машину, — Эйдан сглотнул ком, его глаза блестели от сдерживаемых эмоций и вины передо мной. — На их квартиру в Ист-Энде было совершено нападение.

— Замолчи! Замолчи, пожалуйста! — закричала я, срываясь на истерический навзрыд.

— Николай и Анна Смирновы... твои родители... они мертвы, Диана. Их больше нет.

Мир вокруг меня не просто рухнул — он взорвался, разлетаясь на миллионы острых, окровавленных осколков. В ушах возник оглушительный, выжигающий мозг звон. Воздух полностью исчез из моих легких. Я увидела перед собой улыбающееся лицо мамы, вытирающей руки о цветастый фартук, услышала добрый голос отца: «Как успехи, инженер Смирнова?» ... И осознала, что я больше никогда, никогда в этой жизни не услышу их голосов.

Дикий, животный, нечеловеческий крик вырвался из моей груди. Я попыталась встать, но ноги не держали. Я начала дрожать в руках Эйдана, рыдать, задыхаться от всхлипов, мигающий свет камина превратился в кровавое пятно. Эйдан подхватил меня, прижимая к своей груди, обнимая намертво, пока я кричала и колотила его кулаками по плечам, тонув в невыносимой, уничтожающей черной бездне горя.

ГЛАВА 19

Звон в ушах

…

Диана?

…

Моя лилия, прошу, иди поешь…

…

…

Пустота в груди.

Приглушенные звуки шагов.

Голоса людей смешались в один

неразборчивый гул в ушах….

…

ГЛАВА 20

Понедельник.

Я сижу на кровати, завернувшись в тёплое одеяло. Мой пустой взгляд устремлён в окно, за которым мерно покачиваются сосны.

ГЛАВА 21

Вторник.

Эйдан сказал, что приготовил для меня завтрак. Оставив поднос у двери, он ушёл.

ГЛАВА 22

Среда.

Ночь. Меня снова накрыла паническая атака. Я сижу на холодном полу, вжавшись в угол комнаты. Эйдан сидит рядом, обнимая меня за плечи. Он медленно успокаивающе поглаживает мою спину, что-то говоря мне.

ГЛАВА 23

Четверг.

Я наконец-то нашла в себе силы и вышла в гостиную. Я сижу на диване, прижав колени к груди своими руками. Кусаю губы. Мои глаза наблюдают за огнём в камине.

ГЛАВА 24

Пятница.

Я с Эйданом стоим в саду загородного дома. Марк приехал с задания и вошёл в дом с каким-то светловолосым парнем, но я не обращаю на них внимания.

ГЛАВА 25

Суббота.

Мне стало легче, но я до сих пор вздрагиваю от любого звука машин за окном. Эйдан не пытается разговорить или рассмешить меня. Он находится всегда рядом со мной, заботясь.

ГЛАВА 26

Воскресенье не принесло с собой ни облегчения, ни света. Оно лишь размыло границы между днями, превратив их в один бесконечный кисель.

После того дня, когда Эйдан опустился предо мной на колени и изрек страшные слова про гибель мамы и папы, моё существование потеряло всякие краски. Мир вокруг меня превратился в немой фильм, где все звуки были приглушены, а цвета выцвели до грязно-серого. Прошедшие дни слились в сумеречную галлюцинацию. Я почти не выходила из комнаты, едва касалась еды, опускала шторы и лежала на кровати, уставившись в одну точку на потолке, пока судорожные слезы не выжигали глаза. Моя утрата была не просто сбоем или болью — она была ампутацией души. Я чувствовала себя так, словно из меня выдернули весь позвоночник и выбросили на ледяной мостовой Ист-Энд.

Сейчас я сидела на краю огромной кровати, поджав колени к подбородку. Комнату наполнял холодный, сизый свет октябрьского утра. Единственной нитью, связывавшей меня с той прошлый жизнью, где я была любимой дочкой и нежной студенткой-инженером, оставался мой телефон.

Мои бледные, похудевшие пальцы с тонкими, почти прозрачными фалангами медленно прокручивали экран. В сотый, в тысячный раз за эти дни я перелистывала галерею. Вот мама в нашем маленьком палисаднике под Петербургом — улыбается, заправляя выпавшую из пучка русую прядь за ухо, а солнце золотит ее щеку. Вот папа, обсыпанный древесными стружками, гордо демонстрирует мне деревянную полку, которую вырезал для моей комнаты. Вот наше семейное фото из парка в Ист-Энде: я с огромным букетом осенних листьев, а родители с обеих сторон обнимают меня, целуя в виски. На этом снимке в моих голубых глазах было столько наивного, слепого счастья. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке снова стекает одинокая, горячая слеза, опадая на шелковое покрывало. Они никогда больше не назовут меня «солнышком». Никогда не взъерошат волосы. И от этой окончательности внутри меня разверзалась черная бездна.

Тихий, размеренный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я даже не успела ответить, когда ручка мягко опустилась, и в комнату переступил Эйдан. Он прошел внутрь со своей бесшумной, грациозной походкой хищника. На нем были тёмно-синие брюки и черная кашемировая водолазка с закатанными до предплечий рукавами, открывавшая тёмный оскал волка на правой руке.

Эйдан выглядел осунувшимся; в его карих глазах застыла глухая, тупая боль, но, когда он посмотрел на меня, его взгляд наполнился такой немыслимой, осторожной нежностью, словно перед ним стояла ваза из тончайшего, треснувшего хрусталя.

— Моя лилия... — его голос был низким, чуть хриплым от усталости. — Доброе утро.

Я не ответила. Лишь глубже уткнулась подбородком в колени, спрятав телефон за спину.

Эйдан неторопливо подошел к кровати, опустился на край и посмотрел на меня. В воздухе вокруг него витал знакомый аромат дорогого табака, сухой замши и прохладного осеннего ветра.

— Ты не ела с вчерашнего обеда, — тихо, но твёрдо произнес он, окинув взглядом мою бледность.

— Так больше продолжаться не может, милая. Я знаю, как тебе больно. Я отдал бы всё на свете, чтобы забрать эту боль себе, но ты должна жить. Пожалуйста, спустись со мной на кухню. Нам нужно поесть.

— Я не хочу, Эйдан, — едва слышно прошелестела я, не поднимая глаз. — Во мне ничего не держится.

— Попробуй ради меня, — он протянул руку и ладонью с теплым, шершавым прикосновением касается моей щеки. Его пальцы бережно смахнули мокрую дорожку слезы. — Пойдем. Сделай этот шаг.