Л.Г.Синичкин. Морские рассказы

Весь мебельный гарнитур в апартаментах заключался в деревянном топчане, как в КПЗ, занимавшем, наверное, метров пять, сбитом собственноручно Малышом из подручных материалов, ну и паре полок да вешалок. Представьте, как в ней жилось Малышу с его двумя метрами роста и ста килограммами чистого веса. Ну и если с воображением у вас в порядке, можете представить и меня на пару с девахой на этих квадратных метрах.

Пита я, конечно, припарковал на его койке, ну а сам к даме со своим меркантильным интересом. К тому времени я уже немного очухался и, как говорится, предъявил мандат и показал товар лицом, тем более что деваха оказалась ничего и было куда это свое лицо приткнуть. Лет ей было, наверно, 27-28, имени я, естественно, не помнил, потому как и самого знакомства не помнил, да и вообще с именами у меня тяжко.

Но все прошло хай-фай, мило и непринужденно, только вот с прелестями своими она попросила меня обходиться полегче, потому как на данном этапе она кормящая мать и может случиться всякое такое. Прямо Ги де Мопассан в натуре. Я прямо оторопел от такого пердимонокля, но потом ничего, приноровился.

В промежутках пару раз выходил проведать Пита. Он вернулся в суровую действительность земного бытия, и мы с ним накатили по паре рюмах коньячку для бодрости.

Рано утром теплая и мягкая, словно кошка, кормящая мать спешно меня покинула, чмокнув в щеку. Мне бы, псу позорному, хоть на тачку её посадить, но... вот такая хрень.

Я ещё покемарил немного вполглаза, потому как будильник в башке тикает: мне ж на самолёт надо. Часов в десять встал, вещички в чемодан побросал, собрался, значит. Захожу к Питу, а он, бляха-муха, лежит, журнал «Наука и жизнь» читает. Вдумчиво так.

– Что, – говорю, – юный техник, делать будем?

Он на меня уставился, как член крестьянской коммуны на лампочку Ильича.

– Раньше, – продолжаю, – нас двое было, а теперь трое. Надо корректировать программу.

Пит задумался:

– А что, – спрашивает, – твоя с нами едет?

– Петёр Герасимович, ты от своего наукообразования совсем припух, что ли? Какая моя? Чемодан с нами едет и надо с ним что-то решать.

– Ну и? Пусть едет, – тупит радиолюбитель.

Вижу, диалог затягивается, выкладываю ему весь расклад.

Что сейчас едем в кабак – не обсуждается даже. Оставлять чемодан здесь – это или потом забудем или все время только о нём и думать, торопиться, короче, весь кайф поломаем. Тащить с собой в кабак тоже не вариант. Куда его там девать и, опять же, таскайся с ним потом.

– Напрягай, – говорю, – свои мозги, научно-техническая интеллигенция, ищи рациональное зерно.

Петя пару минут глядит в потолок и выдает идею:

– А давай мы его в камеру хранения на ж/д вокзале сдадим. Это в центре, от кабака недалеко, и такси там всегда под рукой.

Я прикинул: идея неплоха, но сыровата.

– В свете твоих идей, Пит, решение предлагаю такое. Забиваем на гастрономические изыски, а водка – она везде одинакова. Едем сразу в аэропорт. Там и кабак какой-никакой, и камера хранения тут же. И время экономим, и минимум хлопот.

Петя НЖ под подушку, ноги в носки. Едем, значит.

Добрались до аэропорта строго по графику, часам к одиннадцати, а на самолёт мне к трём, на всё про всё часа четыре. Пит – в кабак сразу, место столбить, я – в камеру, чемодан пристроить. А там полный абзац. Примем без проблем. Но потом перерыв как раз перед моим рейсом, то есть грубо-примерно через час-полтора забирать чемодан надо обратно. Огорчился я, конечно, сильно, стою посреди аэропорта: что делать? Смотрю: у регистрации никого, и две девки за стойкой сидят и весело о чем-то чирикают. Подхожу.

– Барышни, выручайте! Примите чемодан на хранение, всё равно мне вам его скоро сдавать.

Они билет мой посмотрели, говорят:

– Рано ещё очень.

Я продолжаю:

– Такое дело, меня друг в кабаке вашем наверху ждет. Пока до рейса дойдет, боюсь, меня самого в багаж сдавать придется, а уж где к тому времени чемодан окажется, я вообще гадать не берусь. Помогите, шоколад за мной!

Смеются! Весело им. Но вижу, что и гнать-то не гонят.

– Пошел, – говорю, – за шоколадом.

Возвращаюсь, вручаю презент с чемоданом впридачу.

– Жаль, что улетаю, – говорю. – Но обещаю вернуться. И не с шоколадом.

– Все вы, – говорят, – обещаете вернуться.

Достали чистые бумаги для регистрации пассажиров и меня под номером один туда вписали. И чемодан мой укатили куда надо. А я бегом к Питу.

Ресторан в аэропорту – одно название. В лучшем случае кафе, а то просто столовка. Ни интерьера, ни комфорта, ни кухни. Только и того, что спиртное подают да в окно самолёты видно. Ну у меня больше дел на острове не осталось, время идет, и налегли мы с Петей на неё, родимую, со всеми оставшимися в организмах силами. Хорошо хоть уговорили официантку вести хронометраж нашего сидения и в нужный момент выгнать нас на посадку. Сколько пили и чем закусывали – не помню, очевидно, за давностью лет.

Вдруг чувствую: кто-то в бок тычет. Что за фигня. Смотрю: Малыш рядом.

– Сейчас, – говорит, – стюардесса стаканы принесет.

– Какие стаканы, какая стюардесса? Где Пит?

– Пит на депо, наверно, а мы сейчас по соточке.

Смотрю: ё-мое! Сидим в самолёте, причем последний ряд. И девчонка стаканы несет. И воду. Охренеть!

– Давно летим? – спрашиваю.

– Да ещё не взлетали.

И в стаканчик мне водяры набулькал. Я на автомате выпил и сижу, дурею. Мужики впереди тоже водку жрут, и дым до потолка. А Малыш опять мне в стаканчик булькает. И весёлый такой, сука!

– Не части, – говорю, – дай продохнуть.

А он:

– До взлёта надо успеть. Турбуленция.

И снова булькает. И турбины как загудяааа...

Опять Малыш в бок толкает.

– Дай вылезу, – говорит.

– Куда вылезешь? Совсем опух, я у окна сижу.

– На улицу.

И прёт как танк. Я смотрю: а это и не самолёт вовсе. Что за коллизия опять?

– Где самолёт? Мы ж в самолёте летели.

– Уже прилетели, – Малыш говорит. – На дозаправку сели. Ну и у нас горючее кончилось, вот и поехали.

– Куда? - интересуюсь.

– А хрен его знает. Водила с аэропорта повез, обещал, что за двадцать минут успеем. Тут коньяк хоть и дорого, но без очереди.

И исчез с горизонта.

– Минералки купи, пить хочу, помираю! – ору вослед.

Огляделся: в машине ещё Никотин сидит и предводитель на переднем сиденье. Сколько времени прошло – не знаю. Возвращается Малыш, меня в середину затиснул.

– Купил? – во рту, как в пустыне.

– Купил!

И открывает кейс, полный коньяка.

– Где минералка, – говорю, – я без воды не поеду. Сейчас сам пойду.

И вылезать.

Они на меня давай орать всей кодлой. Нехорошие слова всякие. Благо дядька таксист початую бутылку какой-то минералки вытащил, я её, как вакуумный унитаз, вмиг засосал.

– Жаль, – говорю, – без газа.

А эти гогочут:

– Газ у нас с собой.

И к мужику.

– Раз такой запасливый, доставай стакан.

Тот гад, точно, стакан достает из бардачка, ну и пошел коньяк по кругу. Меня, естественно, в эту воронку тоже засосало.

А Малыш опять достает. Что ж его, москаля, ни водка, ни коньяк не берет. Его легче убить, чем напоить. Хотя убей такого: 200 см на 100 кг. Чего он теперь от меня хочет-то?

– Ну?

– Это твой чемодан по кругу катается?

– Какой чемодан? Как ты меня достал!

Открываю глаза – а мы в аэропорту, и на выдаче багажа мой чемодан по транспортеру круги нарезает.

– Что за фигня? – спрашиваю.

– Прилетели, – говорит. – Столица. Получай багаж.

Как прилетели? Когда? Ладно. Беру свой чемодан и в автобус. Везут в гостиницу. Ночь на дворе. Голова трещит.

Привезли в какую-то дыру: экономят, падлы, на трудящихся. С виду большой хотель, а внутри барак каторжный, дом колхозника. Этажей много, а система коридорная, и всё в конце коридора. В комнате две кровати и диван. Ну я сразу диван застолбил – и на поиски чего-нибудь попить.

Выхожу из номера, а соседняя дверь – буфет. В ассортименте шампань, шоколад и сосиски. Остальное говорят утром подвезут.

Что делать? Затарился – и на диван.

Прожили мы там двое суток. Я дальше соседней двери так и не ушёл. Выйду, запасы восполню и назад на диван. Пузырьки шампанского уже из всех щелей прут.

На третий день предводитель наш зашел.

– Паспорта готовы, – говорит, – завтра утром выезжаем в аэропорт. Выйди хоть купи что надо.

– А что надо? - спрашиваю.

– Разрешено две бутылки и два блока сигарет.

– Мне, – говорю, – ещё тапочки надо, а то хожу тут босиком.

– Во-во. Тебе, может, помочь с колониальными товарами?

– Не грузите меня ниже ватерлинии. Разберусь.

Собрался с силами и вышел. Столица. За углом вроде, говорили, какой-то проспект. Высунулся – мама дорогая! Машин! Народу! Аж голова закружилась. Я задний ход – и к гостинице. В переулке гляжу: продуктовый магазин. Купил там пару «Пшеничной» и болгарских сигарет. Всё, думаю, хватит, погуляли, пора на диван. И тут подфартило: рядом палатка со всякой хренью, и там домашние тапочки. На радостях чуть две пары не купил. И назад. Главное, водку не выпить до отъезда. Но обошлось, до утра продержался на шампанском и сосисках, а там и в Шереметьево пора.

Приехали в аэропорт, ну и на контроль. Нас человек пятнадцать. Первые прошли, подходит очередь одного нашего чудика – поэт Портвейн-Водкин, передвижник. Пограничница его увидела и оторопела: ладно, небритый, ладно. в телогрейке, так он ещё в руке полную авоську водки держит. Бутылок восемь. Она аж глаза закатила.

– Конечно, товарищ, телогрейка даже очень подчёркивает ваше рабоче-крестьянское происхождение, но через границу провозить можно только две бутылки водки.

А он на хорошей кочерге, фиг чего понимает, только паспорт ей молча тычет. Баба в погонах ему пытается свою мысль донести о правилах провоза спиртных напитков через границу – а тот в ступоре. Паспорт суёт и не мычит не телится.

Международная обстановка резко накалилась, но предводитель наш вежливо и аккуратно тащит этого чёрта за телогрейку обратно на родину. Что делать? У всех и так по две. Не выбрасывать же. И пока остальные пассажиры проходят, мы всем оставшимся коллективом на глазах у таможни утилизируем с горла шесть бутылок столичной.

Как переходили границу – не помню. Но никто не отстал.

Очнулся в самолёте. Опять рядом Малыш шебуршит. Доедем до парохода – сгною, гада, на корме.

– Обед, – говорит, – несут.

Он, конечно, пожрать не промах, но тут, оказывается, дело опять пахнет выпивкой.

Желающим раздают по мерзавчику сухарика, но выясняется интересная штука. Полсамолёта занимают эти самые азиаты, к которым мы летим, и они почему-то не пьют. Почти все. То ли вера не позволяет, то ли воспитание.

Малыш эту тему сразу просёк – и к стюардессе. Руку на талию, ну и развести москвичи умеют. Короче, уболтал девку, та тащит полный поднос этих самых мерзавчиков стограммовых.

Начинаем обедать. Штуки по четыре выпили – не могу, не лезет уже, и изжога началась.

– Мне, – говорю, – после аэропортовской водки вино что-то не пошло.

А впереди Стас сидит.

– Во-во, – говорит, – и мне не идёт.

И достаёт литровую бутылку водки. Полетели дальше.

Говорят, было две промежуточные посадки в Пакистане и Индии. Наверное, не врут.

Прилетели. Азия. Юго-Восточная.

Из самолёта вышли – кранты. Русская баня отдыхает. Ладно, жара, так ещё влажность такая, что джинсы прямо прилипли. Мотор внутри молотит как бешеный. Не продохнуть. Что можно, с себя постягивали – пофиг. Смотрю, у меня пакет с тапочками. Кроссовки скинул, влез в тапки – чуть легче. Но это полдела. Прошу Малыша, чтоб пошукал пива где-нибудь. Но в аэропорту – ноль. Уже по дороге Малыш достал водилу, тормознул автобус и в какой-то забегаловке взял пива ихнего. Только это и спасло.

Наконец добрались до своего родного парохода. Душ, кондиционер – и спать. Только графинчик для газировки за дверь выставляю – кто мимо проходит, сжалится, принесет из автомата. Так пару дней и отлёживался, пока не пришла пора выходить на работу.

Ну и всё. Конец путешествиям. Два месяца суровых трудовых будней, а потом обратно на остров, но уже неспешно, пароходом. Вот такая история.

***

Примерно через год отдыхаю вечером в «Нептуне». Смотрю: через пару столиков сидит вся из себя и вроде как знакомая, но вспомнить, кто такая, не могу. Долго под коньячок вспоминаю – ноль. А она всё с офицерами танцует, те, кобели, прямо в очередь выстроились. Тут лабухи объявляют последний танец – и финиш. Надо, думаю, сомнения рассеять, а то ночью плохо спать буду.

Подхожу к её столику, а она смеется:

– Наконец-то!

И очередного офицера отбрила.

Говорю:

– Извини, конечно, похоже, мы знакомы, я уже полвечера вспоминаю, кто ты и откуда, но что-то торможу.

А она:

– Да я давно заметила, как ты на меня уставился, думала, что так уже и не подойдёшь. А познакомились мы год назад, перед твоим отъездом. Вы с другом в «Сахалине» гуляли, а потом я к тебе в общежитие поехала.

– Ещё раз извини, – говорю, – но имени твоего я тоже не помню.

– Люда.

Очень мило.

– А я ведь, – говорит, – приезжала тогда в аэропорт тебя провожать.

– И как, проводила?

– Только взглядом, когда тебя из ресторана в самолёт переносили.

Вот такой круговорот воды в природе. А спал я в ту ночь хоть и мало, но хорошо.

Баренцево море, 2007 г.

КАК ПРОВОЖАЮТ ПАРОХОДЫ

День – с детьми в зоопарк, вечер – с соседом по коньячку, ночь – подруге до последней капли. Утром дверь закрыл и не оглядываться. И к едрёне фене синенький скромный платочек и воздушный поцелуй на причале.

По дороге зашел в пивную освежиться, расплатиться, проститься.

Сбор с утра. Но так как все знают, что с утра никто придет, автобус подогнали после обеда. А так как все знали, что автобус будет после обеда, то с утра никто и не пришел.

Только отъехали – остановка. Прикупили пару ящиков пива и, кто прошляпил накануне, водки.

Следующая остановка за Соловьевкой. Пикник на обочине. Разложились с видом на море на крутом берегу Анивского залива.

Сначала по соточке за здоровье, а так как здоровье в нашем деле главное, тут же по второй. И всё это дело селедочкой, родной, дальневосточной, пряного посола. Да ещё пару головок лука, сладкого, крымского, с синим отливом на части порубили. А она, селедка, сука, на солнышке лоснится, играет, вслед за водочкой вовнутрь прямо косяком идет. Под неё, свежую, душистую, малосольную, да с лучком, пол-литра засадить нечего делать.

Потом, конечно, за тех, кто в море, и семь футов под килем. Вопрос очень серьезный, обстоятельный, поэтому на закусь уже идет палтус.

Берешь кусок позажаристее – имеешь вещь. Корочка хрустящая, внутри мясцо белое сочное и, кроме хребта, никаких тебе костей. Хорошо!

Что интересно, чего только не делали палтусу в советских обжорках, чуть ли ни на машинном масле жарили, а испортить не могли.

Палтус, он, зараза немного жирноват, но тут как раз уместно к нему гарниром запустить горку салата из морской капустки.

Конечно, обыватели Бобруйска или Урюпинска ничего, окромя картошки и соленой капусты, не видевшие, от этого морепродукта шарахаются, как тараканы от дуста. Но поживший немного на Дальнем Востоке вскоре становится большим фанатом этого специфичного продукта.

Так что под палтус и морскую капустку накатили по полной.

А в продолжение пошла горбуша горячего копчения с корейским папоротником.

Ну горбуша она и есть горбуша. Она на Сахалине как сало на Украине – национальное достояние и продукт первейшей необходимости одновременно. Её, и соленую, и вяленую, и копченую, можно найти почти в каждом холодильнике. Даже если вообще ни хрена нет, горбуша всё равно есть.

Ну а папоротник – это уже местное ноу-хау, которое потом разбрелось с корейцами по рынкам страны до самого синего моря.

Вот под таким гарниром и проходит первая стадия пикника – водочная. И плавно переходит во вторую – пивную.

А в переходный период, когда водочку прихлебывают свежим пивком местного разлива, на первый план выходит, конечно, балычок из кеты или там нерки.

Только не жрать его как картошку – эстетично стругаем тонкими ломтиками и на кусочки хлеба с маслом кладём.

Берёшь в одну руку стопочку грамм 70, в другую кусочек хлебушка с желтым маслицем и нежной нерочкой и размеренным движением не спеша кушаешь сначала водочку, пару глоточков пива, а потом балычок. Ну и запиваешь всё это опять из кружки пивком.

Пару минут сидишь тихо, наслаждаясь природой. Можно покурить. Потом опять берёшь стопочку и бутербродик, но только без спешки и жлобства, всё должно быть в меру.

Кстати, о балыке. Случай из жизни.

Берешь свежую кетину или нерку.

Где берёшь? Где и все берут, шевелиться надо.

Потом берёшь острый ножик и начинаешь разделывать тушку.

Но если нет острого ножа, значит, руки у тебя под другое заточены, да и где взять нерку или хоть кету такими руками.

У кого ножик есть, вспарывать её от рота до заду не по брюху, а по спине. Если икры нет, вываливаешь требуху, если икра есть – это другой случай.

Потом из башки (у рыбы) вырезаешь жабры и, наконец, аккуратно повдоль ножичком отделяешь хребет – и тоже в утиль.

Теперь тушку (рыбы) хорошо промыть в холодной воде и, подсушив её салфеткой или туалетной бумагой – что у кого есть – выложить на кусок марли. Где взять марлю, спроси у знакомой девахи. Ну уж если знакомой девахи нет, значит, и у тебя руки не под то заточены – гуляй отсюдова, голубок.

Остальные, закончив процесс разделки, приступают к главному.

Соль каменная крупная, да хоть и хохляцкая. Несколько щепоток рассыпаем равномерно по всей площади. Ч/л сахару. Дальше по вкусу поперчить перчиком черным и душистым. Накрываешь сверху марлей и захлопываешь тушку. Марля и внутри, и снаружи. Потом заворачиваешь всё в пергамент или кальку, насаженную предварительно в офисе, и кладёшь в холодильник (не в морозилку!).

Через неделю ты без базара обладатель эксклюзивного продукта.

Ну а на пикнике балычок закончился, водочки почти все нахлебались, и наступает пивная часть застолья.

Но на острове пиво не пьют. Здесь пьют «пиво с корюшкой».

Это две большие разницы.

Рыбка эта, корюшка, зимой и ранней весной прет из лунок, пробуренных в меру поддатыми рыбаками на ещё не унесённых в море льдинах.

Говорят, что пахнет она свежим огурцом – не знаю, огурец не нюхал, но рыбка точно имеет свой эксклюзивный аромат

Во время массовой рыбалки все балконы Сахалина увешаны, как новогодними гирляндами, связками обдуваемой свежим ветерком корюшки.

Стандартная корюшка, толщиной в два пальца и длиной сантиметров 25, в готовом подвяленном виде набивается стоймя в трехлитровую банку, где под крышкой и дожидается своего часа.

Кто попробовал корюшку хоть раз, западает на неё навсегда.

Известны случаи, когда даже гражданки, в рот пива не берущие, за пару-тройку корюшек готовы буквально на всё. Не вру. И их понять можно.

А «корюшка с пивом» – это покруче, япона мать, чайной церемонии будет.

Пока ты отделяешь тоненькую. как папиросная бумага, шкурочку, потом расщипываешь рыбку повдоль на несколько аппетитных просвечивающихся на свету кусочков, потом легко надкусываешь один из них и, немного посмаковав вкус и запах, делаешь пару глотков натурального свежего пива, время стоит и ждёт.

Предающийся этому процессу регулярно может продлить свою жизнь до бесконечности.

И сколько ни ноет водила автобуса, что пора и ему ещё в гараж надо, пока корюшка не закончилась, никто никуда не поедет.

Стоит заметить, что на самобранке так и осталась нетронутой до худших времен литровая банка красной икры чьего-то собственного приготовления, в меру просоленной, без химии, икринки одна к одной.

Но мы, что ли, икры не видели. Да ещё слегка уже подсохший опять же с рыбой румяный пирог, испечённый чьей-то заботливой хозяйкой, очевидно с радости, что её бородатый постоялец наконец-то сматывает в моря.

Теперь не спеша можно и на пароход.

Отход назначен на 19:00, но настоящий капитан в понедельник в море не выйдет. А у нас мастер что надо: до ноля дотянет любым способом, и только во вторник, хоть бы и в 00:05, даст команду на отход.

Так что пока наш красавчик ледокол, желтый верх – черный низ, в легком нетерпении, как породистый жеребец при виде зада хорошенькой кобылки, пускает пар из ноздрей и бьётся весь мелкой дрожью в предчувствии морской прогулки.

Перебравшись на пароход, те, кто послабже и устал с дороги, разбрелись по каютам покемарить часок-другой.

Остальные, раскинув оставшееся от пикника, расположились в лабо на ящиках с магнитной лентой, догоняясь водочкой в ожидании часа Х.

И вскоре по матюгальнику на весь пароход разнеслась долгожданная весть: на причал прибыл вождь и предводитель, он же держатель золотого запасу, начальник рейса собственной персоной.

Ему навстречу тут же из лабо выдвинулись пара человек, ещё твердых духом и телом. А помощь нетвердо стоящему на ногах и с трудом ворочающему языком начальнику была ой как нужна, ведь приехал он не с пустыми руками.

Согласно существовавшим нормам, для профилактики всякой аппаратуры на партию выдавалось 12 литров спирта на месяц. А так как в рейс уходили месяца на три, то и спирта получали сразу соответственно.

Вот с этими заветными канистрами и прибыл такой уставший начальник со склада, вот этих заветных канистр и дожидались бедолаги по всему пароходу.

И не то чтобы у народа не было бабок на водку или там коньяк.

Нет.

Просто невозможно представить себе нормальную работу и вообще житье по соседству с двумя канистрами спирта: какая ж нервная система выдержит такое соседство.

В таких условиях процесс абсорбции градусосодержащей жидкости в организмах научных сотрудников может растягиваться на долгие дни, оказывая негативное влияние на производственный процесс, а главным образом доставая начальника беспрерывными посещениями ходоков с пустой стеклотарой.

А чтобы решить эту проблему кардинально и быстро. опытный начальник делал сразу ход конем: вызывал к себе какого-нибудь аксакала и со словами: «... и чтоб больше не …» – вручал ему полную канистру спирта. Cам при этом удаляясь со второй канистрой и капитаном на производственное совещание.

Тем временем в лабо процесс пошел.

Надо заметить, что часть спирта по-братски выделялась экипажу парохода и исчезала где-то за водонепроницаемыми переборками.

А в лабо, куда доставлялись стратегические запасы воды и хлеба, не спеша подтягивались из кают слегка опухшие и помятые мужики.

Описывать процесс пития спирта очень сложно.

Всё в каких-то серо-мутных тонах, замедленные движения, рожи напряжённы и сосредоточенны, эмоции редки и скупы.

Тосты просты и доходчивы: «ну, давай…», «ну, поехали...»

Кто-то разводит, кто-то нет.

Одни запивают, другие закусывают.

Чем – абсолютно всё равно. Вкусовые рецепторы обожжены спиртом, в нос лезет убойный запах резины. Что красная икра, что баклажанная – один хрен.

И вот уже первые бедолаги отвалились назад, но благо падать некуда и идти никуда не надо. Их, согласно технике безопасности, заботливо кладут на бок и с размеренностью марафонца продолжают разливать брют по 7 коп. за литр.

Время незаметно переваливает за полночь. И вот кэп посылает далеко и надолго боцмана по телефону, а стармеха лично.

Первый со своей швартовой гоп-компанией с матом и перегаром спешно выбирают швартовые концы, второй сползает в машину и, раздолбав для порядка вахтенных, даёт добро на запуск подруливающих винтов.

Пароход неспешно отваливает от стенки, и ещё остающиеся в живых на мосту выводят его из порта.

Но и только.

Едва выбравшись за внешний рейд, пароход прижимается поближе к противоположному берегу залива, где абсолютно никакой боцман бросает якорь.

Машина переходит на холостые обороты, и пароход превращается в мираж, пристанище духов спиртосодержащих. И этот групповой спиритический сеанс растянется на долгие минуты, часы, иногда дни.

36 литров спирта – 72 литра водки – 144 бутылки – на старые дрожжи.

Однажды какой-то дядя в большом московском кабинете (наверно, язва припёрла) озаботился здоровьем геологов, буровиков и прочих скитальцев лесов и полей.

И чтобы прекратить эту всеобщую пьянку в полевой сезон на бескрайних просторах родины, от южных песков до северных морей, повелел, значит, этот нехороший человек заменить питьевой спирт на денатурат в таре с черепом и костями и предупреждениями большими буквами. Типа «не пей, козлёночком станешь!»