Тысяча и одна ложь. Лампа Магрибинца.

— Мой племянник едет со мной по делам наследства, почтенный, — ответил за меня Абу-ль-Касим с седла, ласково и с поклоном.

Туграл-бек перевёл взгляд с него на меня, потом на Сундука, потом снова на меня. Шрам через его лицо чуть дёрнулся.

— Наследства, — повторил он. — Ну-ну. Возвращайся, Игла. Мне без тебя скучно будет.

Он отхлебнул из чашки и отвернулся. Я так и не понял, было это угрозой или чем-то совсем другим.

Я оглянулся. Над крышами нашего квартала, далеко, на краю одной из крыш, стояла маленькая фигурка и махала белым платком.

Я помахал в ответ.

— Мать провожает, — сказал Абу-ль-Касим. — Хорошо, когда мать провожает. Меня никто не провожал. — Он наклонился ко мне с седла. — Принёс?

Я вытащил шнурок из-под рубахи и показал напёрсток.

Глаза у Абу-ль-Касима вспыхнули. На одно мгновение, коротко, как вспыхивает огонёк в темноте. Он протянул руку.

— Дай-ка мне. Я сберегу.

— Отец оставил его мне, — сказал я и спрятал напёрсток обратно. — Я сам открою.

Он посмотрел на меня. Рука повисла в воздухе. Потом он улыбнулся и убрал руку.

— Конечно, мальчик. Конечно. Сам.

Он полез в складки пояса, достал что-то маленькое, зажатое в кулаке, и протянул мне.

— Тогда вот. Возьми хотя бы это. Надень.

Я раскрыл ладонь. На ней лежало кольцо.

Тяжёлое, тёмное, не серебро и не железо, а что-то среднее, почерневшее от времени. Широкое, мужское. Сверху — плоская печатка, круглая, а на печатке вырезана шестиконечная звезда в круге: два треугольника, один вершиной вверх, другой вниз.

— Оберег твоего отца, — сказал Абу-ль-Касим. — Мустафа прислал его мне перед смертью. Пять лет я его берёг. Пусть теперь бережёт тебя. В горе он тебе пригодится.

Чётки у него в левой руке, на поводьях, перестали двигаться. Большой палец лёг на бусину и остался там.

Я надел кольцо. На безымянный оно было велико, на средний село как влитое. Будто сделано по моей руке.

— Спасибо, дядя, — сказал я.

— Не за что, мальчик, — сказал он. — Мы же родня.

Он тронул коня. Оразгельды потянул верблюдов. Сундук пошёл следом, огромный и молчаливый, как ходячая стена. Мой осёл вздохнул и тоже пошёл, не дожидаясь, пока я его понукну. Бакшиш сидел у меня на плече и смотрел назад, на город.

Я ехал и смотрел на кольцо.

«Мустафа прислал его мне перед смертью».

Мустафа, у которого не было брата. Который двадцать два года никому не говорил, откуда пришёл. Который за неделю до смерти принимал у себя богатого купца с мягким голосом, а потом всю ночь просидел на крыше и заперся в мастерской «для сына».

Откуда у дяди, которого у отца не было, отцовское кольцо?

Глава 8. Дорога на Нуратау

Зеравшан оказался не рекой, а целой страной воды и камня.

Я ждал чего-то вроде Или под Капчагаем: одно русло, берега, мост. А здесь с холма перед нами открылась широченная долина, вся в серой гальке, и по гальке, переплетаясь, расходясь и снова сливаясь, бежали десятки рукавов. Одни узкие, как арык, другие шириной с улицу. Вода была мутно-белая, холодная даже на вид, и шумела так, что приходилось кричать. Между рукавами торчали острова с тугаями, колючими кустами и тополями, в тугаях орали фазаны.

— Золотоносная, — сказал Абу-ль-Касим, придержав коня рядом со мной. — Так её называют. Зар — золото. В песке у берегов моют золото, крупинками. Немного. На жизнь хватает, на богатство нет.

Мы перешли её вброд, рукав за рукавом. Кони шли уверенно, верблюды недовольно, но шли. Мой осёл дошёл до первого широкого рукава, посмотрел на воду и встал. Намертво. Я бил его пятками, тянул за уши, уговаривал, обещал урюк. Он стоял, расставив ноги, и смотрел на воду с глубоким отвращением.

Оразгельды хохотал на том берегу. Абу-ль-Касим улыбался.

Тогда вернулся Сундук. Он вошёл в воду по колено, подошёл к нам, наклонился, подсунул одну руку ослу под брюхо, другую под круп, и поднял его. Вместе со мной. Осёл заорал. Я вцепился в его гриву. Сундук невозмутимо перенёс нас через рукав, поставил на гальку на другом берегу, повернулся и пошёл обратно за вьюком, который свалился с верблюда.

Он не сказал ни слова. Он вообще ничего не говорил. Но в прорезях кожаной маски, когда он ставил нас на землю, мне показалось, мелькнуло что-то похожее на смех.

— Сундук любит животных, — сказал Абу-ль-Касим. — Животные не врут.

За рекой начались холмы. Жёлтые, пологие, выжженные солнцем, в серых подушках полыни, которая пахла так горько и сильно, что к полудню у меня разболелась голова. Слева на холме стоял маленький купол, белёный, с шестом, на шесте болтались тряпочки. Мазар, сказал Абу-ль-Касим. Чупан-ата, святой пастух. Он пасёт город, как пастух пасёт овец: сидит на холме и смотрит, чтобы с Мараканды не упала ни одна овца.

— Смотрит? — спросил я.

— Так говорят. — Магрибинец пожал плечами. — Люди любят, когда на них кто-то смотрит сверху. Им от этого спокойнее.

К вечеру первого дня он предложил мне пересесть на лошадь. На третьего коня, запасного, спокойного мерина.

— Ты племянник богатого человека, — сказал он. — Негоже тебе на осле.

Я пересел. Я не сидел на лошади ни разу в жизни, если не считать пони в парке Горького в пять лет. Мерин оказался высоким, спина у него ходила ходуном, как палуба, а седло здесь было жёсткое, с высокой лукой, и стремена короткие. Через час я съехал на бок на спуске в сухое русло и упал в колючку.

Оразгельды смеялся так, что чуть не упал сам. Абу-ль-Касим смотрел на меня сверху, из седла, задумчиво.

— Твой отец ездил, как степняк, — сказал он. — Мне говорили.

— Мне тоже много чего говорили, — сказал я, выдирая колючки из шаровар.

Я пересел обратно на осла. Осёл посмотрел на меня с таким выражением, будто всегда знал, что этим кончится.

* * *

Дорога шла на северо-запад, три дня. Сначала через кишлаки, где у арыков росли тутовники и тополя, где мальчишки выбегали смотреть на верблюдов, а старики у ворот провожали нас долгими взглядами. Потом кишлаков стало меньше, а камней больше. Холмы стали выше и круче, дорога превратилась в тропу. Навстречу попадались пастухи с отарами курдючных овец, огромные лохматые собаки, всадники, которые издалека смотрели на Сундука и объезжали нас стороной.

А впереди, над холмами, поднимались горы.

Не такие, как у меня дома. Алатау — это стена, белая, сверкающая, с ледниками и ёлками. Эти горы были голые, серо-синие, сухие, как кости. Скалы, осыпи, редкие тёмные кусты, прилепившиеся к камню. Арча, сказал Абу-ль-Касим. Можжевельник. Растёт по сантиметру в год и живёт тысячу лет.

Он сказал «по волоску в год», конечно. Сантиметры я додумал сам.

Он много говорил в дороге. Про Магриб, про Фес, про звёзды, про травы. Про то, как устроен мир. Он был образован, этот человек, образован так, как в моём времени бывают образованы редкие старые профессора. Знал астрономию, лечение, механику, языки. Рассказывал про греческого мастера Герона, который делал двери храмов, открывающиеся сами, когда жрец зажигает огонь на алтаре. Про братьев Бану Муса в Мадинат ас-Саламе, которые построили механическую флейту, играющую без флейтиста.

— Люди думают, что это чудо, — сказал он, покачиваясь в седле. — А это вода, мальчик. Вода, воздух, огонь и противовес. Жрец зажигает огонь, огонь греет воздух в скрытом сосуде, воздух выдавливает воду в ведро, ведро тянет верёвку, верёвка открывает двери. Народ падает на колени. Жрец собирает подношения.

— Жрец обманывает народ, — сказал я.

— Жрец даёт народу чудо, — поправил Абу-ль-Касим. — Народ приходит в храм за чудом. Если бы двери открывал раб, народ ушёл бы разочарованный. А так он уходит счастливый. Кому плохо?

Я хотел ответить. У меня был ответ. Я семь лет его давал, в каждом выпуске.

— Тому, кто отдал жрецу последнее, — сказал я.

— Он отдал бы последнее кому-нибудь другому, — сказал Абу-ль-Касим, не задумываясь. — Люди всегда отдают последнее тому, кто им что-нибудь обещает. Такова их природа. Не мы её придумали. Мы только знаем, как она устроена.

И я поймал себя на том, что киваю.

Не вслух. Внутри. Потому что он был прав. Я видел это тысячу раз. Мать, которая несёт сбережения целительнице. Бизнесмен, который платит астрологу за день открытия офиса. Мои собственные зрители, которые смотрели, как я разоблачаю гадалку, а потом шли к другой, потому что та «настоящая». Люди хотят, чтобы их обманывали. Это была моя собственная мысль, моя, сотни раз повторенная. Только я говорил её с горечью, а он — с удовольствием.

— Царь правит не мечом, — продолжал Абу-ль-Касим. — Мечом правит палач. Царь правит сказкой. Люди слушаются того, про кого им рассказали правильную сказку. Кто умеет рассказывать, тому не нужен меч.

— А кто рассказывает сказку про джиннов? — спросил я. — Тот, кому нужны джинны?

Он посмотрел на меня с интересом.

— А ты веришь в джиннов, мальчик?

— Нет.

— И я нет, — сказал он и засмеялся. — Но знаешь, что забавно? Сулейман, говорят, запечатал джиннов своей печатью. Печать — это знак. Кто держит знак, тому служат. — Он помолчал. — Джинны, может, и выдумка. А вот знаки — нет. Люди служат знакам. Всегда.

Я посмотрел на кольцо у себя на пальце. На шестиконечную звезду в круге.

Абу-ль-Касим тоже на него посмотрел. И отвернулся.

* * *

На третью ночь пришли гули.

Мы встали лагерем в сухой лощине между двух холмов. Оразгельды развёл костёр из саксаула и колючки, сварил в котле пшено с бараньим жиром. Мы поели. Сундук сел в стороне, спиной к скале, и, кажется, заснул сидя. Абу-ль-Касим читал при свете костра какую-то маленькую книжечку в кожаном переплёте. Я лёг на кошму, Бакшиш лёг на меня.

Сначала завыло.

Не волк, не собака. Звук начался низко, где-то на гребне холма, и поднялся до визга, и оборвался. Потом ответили с другой стороны. Потом ещё с третьей.

Оразгельды вскочил. Лицо у него в свете костра стало серым.

— Гули, — прошептал он. — Почтенный, это гули! Из песков пришли!

На гребне холма появился огонь. Потом ещё один. Потом с десяток факелов, и в их свете — фигуры. Высокие, тёмные, в лохмотьях, и вместо голов у них были черепа. Огромные, белые, конские и бараньи, с пустыми глазницами, с оскаленными зубами. Черепа качались на плечах, и фигуры выли, и бежали вниз по склону, размахивая факелами и палками.

Это было страшно. Даже мне. Я понимал, что это люди в масках, что черепа надеты на головы, что вой — это просто вой, человеческий. Но в темноте, в горах, под визг и вопли, при свете факелов, тело этого понимать не хотело. Тело хотело бежать.

Оразгельды не стал ничего понимать. Он вскочил на ближайшую лошадь, прямо без седла, ударил её пятками и умчался в темноту, по дороге, откуда мы пришли. Один из верблюдов, привязанный к его седлу, дёрнулся, порвал повод и затрусил за ним.

Сундук встал. Просто встал, во весь рост, у скалы, и тени от костра прыгали по его маске.

Абу-ль-Касим отложил книжечку. Не торопясь. Поднялся, отряхнул халат. Сунул руку в рукав и вынул кожаный мешочек. Шагнул к костру.

— Прочь! — сказал он.

Он не крикнул. Он сказал это низко, бархатно, и в ночной тишине, между двумя волнами воя, его голос прокатился по лощине, как гром.

И швырнул содержимое мешочка в костёр.

Костёр взорвался. Не как взрыв, а как огромный вздох: пламя взметнулось в рост человека, зашипело, затрещало, рассыпалось искрами, и цвет его сменился. Оно стало зелёным. Ярко, ядовито-зелёным, как не бывает огонь. По лощине пополз белый дым, густой, едкий, воняющий тухлыми яйцами.

Абу-ль-Касим воздел руки в этом зелёном свете. Лицо его снизу, освещённое мертвенным огнём, было страшным, чужим, как лицо на иконе в заброшенной церкви. Он заговорил. Громко, нараспев, на языке, которого я не понимал. Может, по-гречески. Может, это вообще был не язык.

Гули остановились на полпути вниз по склону. Вой оборвался. Факелы задрожали.

А потом кто-то из них взвизгнул уже не как гуль, а как человек, по-настоящему, и они побежали. Вверх по склону, спотыкаясь, роняя факелы, толкая друг друга. Черепа мотались на их плечах.

Я узнал запах раньше, чем понял, что узнал. Сера. Тухлые яйца — это сера, её горелый дух. Шипение и искры — селитра, её много в стенах старых конюшен и в кучах навоза, любой алхимик знает. А зелёный огонь — медь. Любая соль меди, брось её в костёр, и пламя позеленеет. Я показывал этот номер детям на новогодних утренниках в Алматы. С медным купоросом из хозяйственного магазина. Дети визжали от восторга.

Здесь от него визжали взрослые мужчины.

Один из бегущих споткнулся о камень прямо возле нашего костра и упал. Маска слетела с его плеч и покатилась. Конский череп, высушенный, выбеленный, с дырами, пропиленными для глаз. Человек под ним заскрёб руками по камням, пытаясь встать.

Я оказался рядом раньше Сундука. Схватил за плечо, развернул.

Это был мальчишка. Лет четырнадцати, может меньше. Тощий, как палка, в драной рубахе, лицо чёрное от грязи и солнца, и на этом лице были огромные белые от ужаса глаза. Он смотрел на меня и трясся всем телом.

— Не убивай, — прошептал он. — Не убивай, ака, я не хотел, меня заставили...

— Кто?

— Старшие. Отара сдохла, зимой. Вся. Есть нечего. Старшие сказали: пойдём пугать караваны, караванщики бросят вьюки и убегут, вьюки возьмём. Мы не убиваем, ака. Никогда. Только пугаем.

Я оглянулся. Абу-ль-Касим стоял у зелёного костра спиной к нам и смотрел на гребень, где исчезали последние факелы. Сундук стоял у скалы и смотрел на меня.

Я сунул руку за пазуху, достал горсть сушёного урюка и ссыпал мальчишке в ладонь.

— Беги, — сказал я. — И скажи старшим, что колдун ещё не спит.

Он смотрел на урюк, как на золото. Потом вскочил и побежал, не оглядываясь, босиком по камням.

Я повернулся. Сундук всё так же стоял у скалы и смотрел на меня сквозь прорези маски. Он видел. Он всё видел.

И ничего не сделал. Отвернулся и сел обратно, спиной к скале.

Абу-ль-Касим подошёл ко мне, вытирая руки платком. Зелёный огонь уже угасал, снова становясь жёлтым.

— Видишь, мальчик? — сказал он тихо и довольно. — Огонь, который они не понимают, и они бегут. Людям не нужен меч. Им нужен огонь, которого они не понимают.

— А если поймут? — спросил я.

Он посмотрел на меня, и в свете догорающего костра глаза у него были тёплые и весёлые.

— Люди никогда не хотят понимать, — сказал он. — Понимать трудно. Бояться легко.

Оразгельды вернулся на рассвете. С лошадью и с верблюдом, серый от стыда. Абу-ль-Касим не сказал ему ни слова.

* * *

К полудню четвёртого дня мы вошли в ущелье.

Сначала оно было широкое, с сухим руслом посередине и обвалами по бокам. Потом стены сдвинулись, стали выше, отвеснее, и солнце ушло за край. Стало прохладно. Под ногами хрустел щебень, где-то капала вода. Скалы по сторонам были тёмные, почти чёрные, будто покрытые лаком. Такой загар бывает на камнях в пустынях за тысячи лет.

А на загаре были рисунки.

Я увидел первый случайно, когда осёл остановился и я поднял голову. Козёл. Горный козёл, выбитый в камне несколькими точными линиями, с огромными рогами, загнутыми назад, почти до хвоста. Рядом другой. Потом третий. Потом я перестал считать.

Они были везде. На каждой скале, на каждом валуне, на высоте человеческого роста и выше, там, куда нельзя было дотянуться без лестницы. Козлы, сотни козлов. Охотники с луками, крошечные, как муравьи, и огромные быки, и верблюды, и лошади, и какие-то люди с поднятыми руками, будто в танце, и фигура с головой, из которой расходились лучи, как у солнца. Кто-то выбивал их здесь, камнем по камню, тысячи лет. Одни рисунки были светлые и свежие, другие почти слились со скалой, ушли в загар, и видно их было, только если свет падал сбоку.

Я ехал и смотрел, открыв рот. Даже Бакшиш притих.

— Здесь молились, — сказал Абу-ль-Касим. — Задолго до Сулеймана. До всего. Здесь было святое место. Потом люди ушли, а святость осталась.

Ущелье повернуло. За поворотом стояла скала, огромная, в три человеческих роста, гладкая, как стена. И на этой скале, одна, большая, выбитая глубже и точнее всех остальных, была фигура всадника.

Он сидел на коне, и конь шёл вперёд, и вокруг коня бежали козлы, и над головой всадник держал вытянутую руку. А в руке была лампа. Маленькая, с носиком, как те чираги в нишах у Сафии. Над лампой расходились короткие линии: свет.

Я слез с осла и подошёл к скале.

И тогда задул ветер.

Он пришёл сверху, из глубины ущелья, и прошёл по скалам, и скалы запели. Где-то в камне были дыры: промоины, щели, пустоты. Ветер дул в них, как в горлышко кувшина, и скалы гудели. Низко, протяжно, на несколько голосов.

Я стоял перед всадником с лампой и слушал, как поёт ущелье.

На одно мгновение, не больше, мне показалось, что я знаю этот мотив. Низкая нота, потом выше, потом ещё выше, и вниз. «Спи, сынок. Луна над крышей».

Ветер стих. Скалы замолчали.

Я стоял, и по спине у меня бежали мурашки. Я знаю, как это работает. Знаю про апофению: мозг ищет знакомое в случайном, видит лица в облаках и слышит слова в шуме воды. Я слушал колыбельную Сафии всю ночь, пять раз подряд, конечно, теперь она мне будет слышаться в каждом скрипе.

Я это знал. Мурашки не проходили.

— Здесь, — сказал Абу-ль-Касим за моей спиной.

* * *

Он искал долго. Ходил вдоль подножия скалы, трогал камни, заглядывал в трещины, сверялся с книжечкой в кожаном переплёте. Потом остановился у левого края, где скала уходила в осыпь, присел, сунул руку в щель по самое плечо и что-то нащупал.

— Сундук.

Сундук подошёл. Абу-ль-Касим показал ему что-то в щели. Сундук сунул туда руку, напрягся всем своим огромным телом, так что под кожаной безрукавкой вздулись мышцы, и потянул.

Где-то в глубине скалы щёлкнуло. Потом заскрежетало, долго, тяжело, как будто в недрах горы сдвигался жернов. И прямо под рисунком всадника, у самого подножия, часть скалы, которую я принял за обычный камень, с сухим хрустом отошла назад и поползла вверх.

Это была плита. Каменная, толщиной в локоть, шириной в два моих роста. Она поднималась медленно, рывками, на какой-то скрытой цепи или верёвке, и из-под неё, из черноты, потянуло холодом. Сырым, древним холодом, пахнущим старой водой и металлом.

Плита поднялась на высоту человеческого роста и остановилась. Сундук отпустил то, что держал в щели, и плита осталась висеть.

— Противовес, — сказал Абу-ль-Касим почти ласково. — Где-то там, внутри скалы, висит камень вдвое тяжелее этой плиты. Опустишь его — плита поднимется. Поднимешь — упадёт. Твой прадед знал своё дело.

За плитой была комнатка. Маленькая, пустая, вырубленная в скале, с гладкими стенами. В дальней стене, у самого пола, чернела дыра.

Круглая, как нора, шириной в полтора локтя. Не больше.

Абу-ль-Касим зажёг глиняный светильник от своего огнива, протянул мне. Потом протянул бурдюк с водой.

— Лаз, — сказал он. — Долгий. Мастера строили, а подмастерья носили им масло и инструменты. Мальчишки. Худые, как ты. Взрослый не пролезет.

Я посмотрел на него. Потом на Сундука. Потом на дыру.

— Там будет дверь, — сказал Абу-ль-Касим. — Напёрсток её откроет. Дальше иди. Смотри под ноги. И запомни, мальчик, запомни крепко: не трогай ничего, кроме лампы. Ничего. Ни камешка, ни монетки, ни цветка. Возьмёшь лампу и принесёшь её сюда. Я подам тебе руку и вытащу наверх.

— Откуда вы знаете, что там? — спросил я.

— Брат рассказывал, — сказал он.

Бусина под пальцем. Как же иначе.

Бакшиш у меня на плече тихо заскулил и полез за пазуху, под рубаху, прижавшись к напёрстку.

— Оставь обезьяну, — сказал Абу-ль-Касим.

— Он без меня будет кричать на всю гору.

Магрибинец пожал плечами.

Я опустился на колени перед дырой. Оттуда тянуло холодом. Огонёк светильника дрожал на сквозняке. Я заглянул внутрь: ход уходил вперёд, прямо, и через два локтя свет в нём кончался. Дальше была чернота.

— Дальше только ты, — сказал Абу-ль-Касим мягко. — Я не пролезу.

Глава 9. Пещера чудес

Я считал.

Это старая привычка эскаполога: когда тебя запирают в ящик, закованного, под воду, ты считаешь. Не секунды, а движения. Раз — локоть вперёд. Два — колено. Три — светильник дальше. Четыре — второй локоть. Счёт не даёт думать о том, что над тобой гора.

Лаз шёл вниз, полого, и был таким узким, что я полз, прижав руки к бокам, толкая перед собой светильник. Потолок касался спины. Стены касались плеч. Камень был гладкий, отполированный. Сколько же мальчишек проползло здесь, чтобы он стал таким гладким? Бакшиш лежал у меня за пазухой, прижавшись к напёрстку, и мелко дрожал. Его сердце стучало мне в грудь.

Шестьдесят. Семьдесят. Каждые двадцать локтей в стене была маленькая ниша, закопчённая сверху. Сюда когда-то ставили светильники. Подмастерья, которые носили мастерам масло, ползли здесь от огонька к огоньку, как по ступенькам.

Сто.

На сто двадцатом движении огонёк светильника вдруг наклонился и затрепетал. Навстречу мне шёл воздух. Лёгкий, холодный, сырой. Где воздух, там выход, и я пополз быстрее.

Лаз кончился маленькой круглой комнатой, в которой можно было встать на колени. А впереди была дверь.

Круглая, бронзовая, во всю стену, тёмно-зелёная от времени. На ней выпуклым рельефом шла шестиконечная звезда в круге, та же, что на кольце у меня на пальце. Посредине звезды было углубление. Круглая ямка размером с кончик пальца, а внутри неё, когда я поднёс светильник, я увидел бугорки. Маленькие, разной высоты. Как ямки на напёрстке, только наоборот.

Я достал напёрсток из-под рубахи, надел на средний палец и вставил в ямку.

Он вошёл неплотно, болтаясь, как чужой ключ. Я нажал. Бугорки внутри подались, один, другой, третий, с тихими щелчками, как клавиши. Потом что-то встало на место, и палец упёрся. Я повернул руку вправо.

Не пошло.

Влево.

Внутри двери, глубоко, щёлкнуло. Потом загудело, заскрежетало, как в скале наверху, когда Сундук дёргал свой рычаг. Дверь дрогнула и медленно, тяжело, провернулась внутрь на скрытой оси, открывая черноту.

Из черноты дохнуло холодом, и мой огонёк чуть не погас.

* * *

За дверью был зал. Длинный, узкий, как коридор, с высоким сводом, которого мой светильник не доставал. Стены уходили вверх и терялись в темноте. Пол был ровный, из плит. Я пошёл вперёд, прикрывая огонь ладонью.

Шагов через десять кто-то прошептал мне в ухо:

— Уходи.

Я застыл.

Шёпот был на языке, которого я не знал. Не местный, не тот, что мне выдали вместе с телом. Древнее, грубее, с гортанными звуками. Но интонация была понятна без слов. Так говорят «уходи» на всех языках мира.

Потом прошептали с другой стороны. Потом сверху. Потом сразу со всех сторон, много голосов, тихих, шелестящих, как сухие листья. Они шептали одно и то же слово, снова и снова, то громче, то тише, то совсем пропадая, то возвращаясь, и среди них, я готов был поклясться, одно слово я понял. На моём, на местном.

— Вор.

Бакшиш за пазухой вцепился в меня всеми четырьмя лапами и затих.

Мне стало страшно. По-настоящему, до слабости в коленях, до холода в животе. Я стоял в темноте, в сердце горы, с крошечным огоньком в руке, а вокруг шептали мёртвые.

Семь лет я разоблачал такое. «Голоса духов» на спиритических сеансах. «Шёпот призраков» в заброшенных домах, куда блогеры водят подписчиков за деньги. Я знал десяток способов это сделать. Я знал.

Я заставил себя дышать. Медленно. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть.

Потом подошёл к стене и приложил к ней ухо.

Камень был холодный. И из камня, прямо в ухо, дул ветерок. Слабый, еле заметный. Я провёл ладонью по стене и нашёл дыру. Маленькую, с палец, округлую, с гладкими краями, как будто её сверлили. Чуть дальше — ещё одна. И ещё. Стена была вся в них, в дырах разной величины, на разной высоте.

Ветер. Тот самый ветер, который пел в ущелье. Он входил где-то наверху, в щели скал, и шёл сюда по трубам, прорезанным в горе. И выходил через эти дыры, и дыры были сделаны так, что звук получался похожим на шёпот. Как свист в горлышко бутылки, только тоньше. Древние мастера сделали то же, что делают флейтисты: подобрали размер отверстий, чтобы ветер говорил нужное слово.

Разоблачение в темноте. Без камеры, без зрителей, без монтажа. Просто акустика.

А мурашки не проходили.

Я пошёл дальше, держась подальше от стен, а голоса шептали мне вслед «уходи» и «вор», пока зал не кончился.

* * *

Следующая комната была шире. И пол в ней был другой.

Я остановился на пороге и поднял светильник как можно выше. Пол был выложен большими квадратными плитами, каждая в два шага шириной. Плиты шли рядами: пять в ширину, семь в глубину. Тридцать пять плит. А за последним рядом, в дальней стене, темнел проход.