Медицинское искусство

VII. 1. Таковы и те, кто ссылается на знатность рода и гордится ею. Ибо и они по недостатку собственных благ полагаются на происхождение, даже не сознавая, что сама знатность рода, которой они кичатся, подобна монетам, имеющим хождение в каждом городе, которые обладают ценностью у тех, кто их выпустил, но бесполезны у других.

Но кровь тебя от черни отличала…Что в знатности? Ведь ей не проживешь[28].

2. Итак, прекрасное сокровище, как говорит Платон, – доблести отцов[29], но еще прекраснее – быть в состоянии противопоставить ему слово Сфенела:

Мы справедливо гордимся, что наших отцов мы храбрее[30].

Ведь если есть какая-то польза от знатного происхождения, то мы обладали бы только им для подражания семейному примеру. Таким образом, если мы окажемся весьма далеки от доблести предков, то они будут испытывать огорчение, если есть у них какое-нибудь чувство, и нам самим будет стыдно тем более, чем более знаменит род. 3. Ибо неучи из никому не ведомого рода выигрывают хотя бы тем, что большинству не известно, кто они такие. А все те, кому слава и известность рода не позволяют оставаться незамеченным, разве не от своей знаменитости страдают? В самом деле, недостойные рода порицаются сильнее, так что, если какой глупец упомянет о славе рода, то делает свой проступок еще более непростительным. 4. Ибо мы неодинаково оцениваем и испытываем первых встречных и людей знатного происхождения: одних принимаем, даже если они оказываются посредственными, списав причину их недостатка на низкое происхождение, а другие, если не обладают ничем достойным предков, уже не вызывают у нас никакого удивления, даже если сильно отличаются от всех других. 5. Поэтому, если кто благоразумен, да обратится к упражнению в искусстве, благодаря которому, если он благородного происхождения, то не окажется недостойным своего рода, а если не таков, то сам украсит свой род, подражая тому древнему Фемистоклу, который, когда его попрекали происхождением, сказал: «Но я буду родоначальником для своих потомков, и мой род начнется с меня, а твой – на тебе закончится»[31]. Ты видишь, ничто не мешает восхищаться скифом Анахарсисом и называть его мудрецом, хотя он был варварского происхождения. Когда кто-то однажды попрекал его тем, что он варвар и скиф, он ответил: «Мне позор родина, а ты – родине»[32], совершенно замечательно обличив того, кто не достоин никакого упоминания, но гордится только родиной. 6. И если бы ты внимательно исследовал вещи, то обнаружил бы, что не благодаря городам граждане стяжают славу, но, наоборот, благодаря добрым мужам, преуспевающим в искусствах, сохраняется память и об их отечестве. В самом деле, кто говорил бы о Стагире, если не Аристотель? А кто о Солах, если бы не Арат и Хрисипп[33]? И когда далеко распространилось имя самих Афин, то [произошло это] не благодаря плодородию земли – ибо она скудна – но благодаря рожденным на ней, которые, в большом числе став выдающимися людьми, часть своей славы передали и родине. 7. И ты яснейшим образом познал бы истинность этого суждения, если поразмыслил о Гиперболе и Клеоне[34], которые из Афин извлекли лишь ту выгоду, что стяжали известность своим злодеяниям.

Было: свиньями звали беотийский народ[35],

говорит Пиндар и снова он:

Избежим ли мы брани: «свинья беотийская»[36],

желая своей музыкой снять поношение почти со всего народа за невежество.

VIII. 1. И можно воздать хвалу афинскому законодателю, который запрещал тому, кто не обучил сына ремеслу, получать от него пропитание[37]. Ведь поскольку во всяком ремесле упражняются главным образом в то время, когда тела находятся в расцвете сил, случилось так, что многие известные своей красотой юноши пренебрегли своей душой, а позже, когда было уже бесполезно, говорили:

О если б суждено было злосчастно сгинуть красоте, которая меня сгубила[38].

2. Тогда им приходит на ум и слово Солона, который повелевает взирать главным образом на конец жизни[39]. Затем, и старость они бранят – и поделом им – и восхваляют Еврипида, который говорит: «Небезопасно превыше обычной стяжать красоту[40]». Лучше, познав, что красота юношей подобна весенним цветам и радует недолгое время, восхвалить лесбосскую [певицу], которая говорит:

Ибо тот, кто красив, лишь взор пленяет,Добрый же муж будет сразу прекрасен[41],

3. и послушать Солона, который выражает ту же самую мысль: к старости, которая подстерегает подобно зимней буре и нуждается не только в сандалиях и одежде, но и в удобном доме и великом множестве других вещей, нужно готовиться, подобно доброму кормчему, задолго до ненастья[42]. Ибо прискорбно, что «событие зрит и безумный[43]». 4. В самом деле, можно было бы спросить, для чего нужна красота необученному никакому искусству юноше? Неужели для войны? И, конечно, вполне уместно было бы обратиться к таким людям со словами:

Ты занимайся делами приятными сладостных браков[44]

или:

Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами[45].

Ведь и Нирей,

прекраснейший муж, пришел к Илиону,Но не мужествен был он[46],

и потому Гомер упомянул его лишь однажды в перечне кораблей, чтобы показать, как мне кажется, бесполезность прекраснейших мужей, когда они не обладают ничем пригодным для жизни. 5. Но и для стяжания денег, – хотя некоторые из злополучных дерзают утверждать обратное, – красота бесполезна. Ибо заработок, достойный человека свободного, честный и надежный, по своей природе бывает от ремесла, а тот, который от тела и красоты, – безобразен и постыден. 6. Поэтому необходимо, чтобы юноша, полагаясь на древнюю заповедь[47], взглянул на свое отражение в зеркале и, если он будет красив видом, старался и душу сделать такой же, решив, что нелепо в красивом теле жить безобразной душе, если же телесный облик покажется ему безобразным, то тем более заботился о душе, чтобы мог произнести слова Гомера:

Тот по наружному виду внимания мало достоин –Прелестью речи зато одарен от богов; веселятсяЛюди, смотря на него, говорящего с мужеством твердымИли с приветливой кротостью; он украшенье собраний;видят, когда он проходит по улицам града[48].

7. Стало быть, для тех, кто не совсем лишен разума, из всего сказанного ясно следует, что не нужно, полагаясь на знатность рода, богатство или красоту, презирать упражнение в искусстве. 8. Итак, достаточно и этого, но, возможно, лучше добавить еще и слово Диогена, словно некий прекрасный эпод[49]. Приглашенный на пир к одному из тех, кто усердно заботился обо всем своем имении и только собой совершенно пренебрегал, он откашлялся, чтобы сплюнуть, а затем, оглянувшись вокруг, ни на что окружающее не плюнул, но плюнул только на хозяина дома. 9. Когда же тот пришел в негодование и спросил о причине, Диоген ответил, что не видит ничего столь запущенного в доме, как он сам. Ибо он видел, что все стены были украшены замечательными росписями, пол состоял из драгоценных камней, запечатлев изображения богов, и все сосуды сияли чистотой, и покрывала и ложа были искусно украшены, и лишь хозяин оставлен без попечения. А все люди привыкли плеваться в самые отвратительные из окружающих их мест[50]. 10. Итак, не допусти, о юноша, стать достойным оплевания, даже если кажется, что все прочее находится у тебя в прекраснейшем состоянии. Ибо редко можно достичь всех благ сразу: быть благородного происхождения, богатым и в то же время красивым. Если же это и встречается когда-нибудь, то ужасно было бы среди всего имения самому оказаться единственно достойным оплевания.

IX. 1. Так вот, о чада, которые, выслушав мои слова, устремились к изучению искусства – дабы какой обманщик и шарлатан, введя вас однажды в заблуждение, не научил пустому или дурному ремеслу, – знайте, что все те занятия, которые не имеют целью приносить пользу в жизни, не суть искусства. 2. И относительно прочего я совершенно убежден, что вы не считаете искусством ни одно из тех занятий, которое состоит в акробатических трюках, хождении по тонким веревкам, круговращении без потери сознания и подражании Мирмикиду афинянину и Калликрату лакедемонянину[51]. 3. Я только страшусь занятия атлетов, как бы оно однажды, обещая телесную силу, доставляя славу многим людям, почитаясь у отцов ежедневными раздачами серебра за общественный счет и вообще удостаиваясь почестей, сравнимых с теми, что воздают знатнейшим, не обольстило какого-нибудь юношу, так что он предпочел бы его какому-то искусству[52]. Поэтому лучше заранее поразмыслить об этом. Ибо всякий человек легко поддается обольщению тем, чего не предвидел. 4. Человеческий род, о чада, причастен богам и неразумным животным, первым – поскольку разумен, а вторым – поскольку смертен. Стало быть, лучше, осознавая причастность к превосходящему, позаботиться о воспитании, преуспев в котором мы обретем величайшее из благ, а потерпев неудачу, не будем испытывать стыд, оказавшись слабее самых ленивых животных. А неудача в атлетическом упражнении тела – весьма позорна, преуспеяние же в нем еще не превосходит неразумных животных. 5. Ибо кто отважнее львов или слонов, кто быстрее зайца? Кто не знает, что подобно тому, как боги прославляются именно за искусства, так и лучшие из людей были удостоены божественной почести не потому, что хорошо пробежали на состязаниях, метнули диск или вышли победителем в борьбе, но за благодеяние, доставленное искусствами? 6. Ведь Асклепий и Дионис – были ли они прежде людьми, или издревле богами[53] – удостаиваются величайших почестей, один – за медицинское искусство, а другой – за то, что научил нас искусству виноделия. 7. Если же ты не хочешь поверить мне, то побойся хотя бы пифийского бога. Он назвал Сократа мудрейшим из всех людей[54] и изрек Ликургу такие слова:

Ты притек, о Ликург, к дарами обильному храму,Зевсу любезный и всем на Олимпе обитель имущим,Смертный иль бог ты? Кому изрекать прорицанье должна я?Богом скорее, Ликург, почитать тебя нужно бессмертным[55].

И тот же самый бог, как мы видим, воздает немалые почести и смерти Архилоха. Ибо когда убийца хотел войти в его храм, он запретил ему, сказав:

Музам сразил ты слугу, убирайся от храма подальше[56].

X. 1. Назови мне и ты наименования атлетов. Но ты не назовешь, потому что тебе нечего сказать, разве только ты не отверг какого-нибудь свидетеля как недостойного доверия. В самом деле, ты как будто обнаруживаешь нечто подобное, когда обращаешься к свидетельству многих и ссылаешься на воздаваемую ими славу. 2. Однако и во время болезни, я хорошо это знаю, ты не доверил бы себя многим, но лишь некоторым из всех, причем наиболее сведущим из них во врачебном искусстве. Также и во время плавания – не всем плывущим вместе с тобой, но одному кормчему. И уже в менее важных вещах: во время строительства – плотнику, а нуждаясь в обуви – сапожнику. Как же теперь, когда спор идет о вещах первостепенной важности, ты усваиваешь право судить о них себе, отбирая его у более мудрых, нежели ты, мужей? 3. Я уже опускаю упоминание о богах. Послушай же, как Еврипид мыслит об атлетах:

Из тысяч бед, терзающих Элладу,нет ничего атлетов рода хуже.Во-первых, не стремятся здраво житьони и не могли бы: как тот муж,что глотке раб и угождает чреву,стяжал бы счастье родине служить?Затем, нужде и судьбам покорятьсяони не в силах, нравов добрых чужды,с трудом лишения претерпевают[57].

4. А о том, что каждое из их занятий бесполезно, послушай снова, если угодно, его слова:

какой борец, какой проворный муж,иль дискобол, иль сокрушивший челюсть,помог отчизне, получив венок?[58]

Если же хочешь услышать еще подробнее, снова послушай его слова:

сразятся ли они с врагом, в рукахимея диски, или по щитамногами бегая, спасут отчизну?Никто не глуп настолько пред железом[59].

5. Осудим ли мы Еврипида и ему подобных и предоставим суд философам? Но и они все будто едиными устами признают, что это дурное занятие. И уж, конечно, ни один из врачей не одобрил его. Прежде всего, выслушай слова Гиппократа: «Атлетическое сложение не соответствует природе; здоровое состояние прекраснее»[60], а затем и всех прочих наилучших врачей, бывших после него. 6. Вообще, я не хотел, чтобы выносили суждение, полагаясь на свидетеля[61], ибо подобный прием свойственен скорее оратору, чем мужу, почитающему истину. Однако, поскольку некоторые находят прибежище в одобрении толпы и воздаваемой ею пустой славе, я был вынужден, опустив рассмотрение самого этого занятия отвлеченно от внешних [вещей], и в этом случае привести свидетелей, чтобы они знали, что и здесь не имеют никакого преимущества. 7. Поэтому настало уже время рассказать мне историю Фрины[62]: однажды на пиру во время игры, которая заключалась в том, чтобы каждый по очереди отдавал по своему желанию приказания сотрапезникам, она, заметив, что присутствующие женщины были накрашены анхузой, белилами и румянами[63], приказала, чтобы они, зачерпнув руками принесенной воды, сразу поднесли ее к лицу, а затем тотчас вытерлись полотенцем, и сама первая так и поступила. 8. У всех других лицо покрылось пятнами, и более всего они стали походить видом на пугала, она же стала казаться еще краше. Ибо только она была не накрашена и, будучи красавицей от природы, не нуждалась ни в каком косметическом ухищрении. Итак, подобно тому, как истинная красота точно распознается только сама по себе, будучи лишена всего привходящего в нее извне, так и занятие атлетов следует рассматривать отдельно, имеет ли оно, как окажется, нечто полезное или в общественном отношении для городов, или в частном – для занимающихся им.

XI. 1. Среди существующих в природе благ одни относятся к душе, другие к телу, а третьи – внешние[64], и помимо них невозможно помыслить никакой иной род благ. То, что душевных благ атлеты никогда не были причастны, очевидно всякому. Ведь они даже не знают, имеют ли душу: настолько далеки они от осознания того, что она разумна. Ибо, накапливая постоянно массу плоти и крови, атлеты обладают душой, которая словно бы увязла в глубокой трясине[65], не способна ни о чем точно мыслить, но безрассудна, подобно лишенным разума животным[66]. 2. Но, возможно, они возразят, что обладают каким-то из телесных благ. Неужели они сошлются на ценнейшее здоровье? Но ты не найдешь никого другого, чье телесное состояние находилось бы в большей опасности, если только следует верить Гиппократу, который сказал, что предельно хороший внешний вид, к которому они стремятся, опасен[67]. 3. И все восхваляют прекрасное изречение Гиппократа: «Поддержание здоровья: ни пресыщения пищей, ни воздержания от труда»[68]. Они же, напротив, занимаются тем, что подвергают себя чрезмерным трудам и пресыщению, совершенно презрев слово древнего [врача], будто беснующиеся корибанты. Ибо он, подразумевая здоровый образ жизни, говорил: «труды, пища, питье, сон, сношения – все умеренно»[69]. 4. Они же упорно упражняются каждый день сверх надлежащей меры и принуждают себя принимать пищу, часто растягивая трапезу до полуночи, так что можно по праву сказать о них:

Все, и бессмертные боги и коннодоспешные мужи,Спали целую ночь, усмиренные сном благодатным.Лишь атлетов злосчастных сон не охватывал сладкий[70].

Таким образом, мера, соответствующая их [привычкам], управляет и их сном. 5. Ибо, когда те, кто живет по природе, возвращаются с работы, испытывая потребность в пище, тогда эти восстают ото сна, так что их жизнь подобна времяпровождению свиней[71], за тем лишь исключением, что свиньи не заняты непосильным трудом и не принуждают себя есть, тогда как атлеты претерпевают и это, а иногда и спины их раздирают розовым лавром[72]. 6. Так вот, древний Гиппократ помимо сказанного прежде говорит еще и следующее: «Много и сразу опорожнять или наполнять, или согревать, или охлаждать, или другим каким-либо способом возбуждать тело – опасно, ибо всякое, – говорит, – излишество противно природе»[73]. Атлеты же ни этим словам не внимают, ни другим, преступая все прекрасные наставления того мужа, но занимаются совершенно противоположным тому, что предписано им для здоровья. 7. А потому я назвал бы это занятие упражнением, ведущим не к здоровью, но скорее к болезни. И полагаю, что это подразумевал и сам Гиппократ, когда говорил: «Атлетическое сложение не соответствует природе; здоровое состояние превосходнее»[74]. 8. Ведь этими словами он показал, что это занятие не только лишено того, что согласно с природой, но даже не назвал состоянием (ἕξιν) их сложение (διάθεσιν), лишив их этого наименования, которым все древние называют поистине здоровых людей. Ибо состояние – это нечто постоянное и трудноизменяемое, а предельно хороший вид атлетов – непрочный и удобопреходящий. Ведь по причине достижения своих пределов он уже не приемлет возрастания и вследствие неспособности оставаться на той же точке и пребывать в покое ему остается только склоняться к худшему[75]. 9. Таково состояние их тела, когда они подвизаются, когда же перестают, становится намного хуже. Ибо одни спустя некоторое время умирают, другие достигают более старшего возраста, но и они не доживают до старости, а если и достигают ее когда-нибудь, то ни в чем не уступают гомеровским Литам, сделавшись

хромы, морщинисты, робко подъемлющи очи косые[76].

Ибо подобно тому, как стены, расшатанные боевыми машинами, с легкостью разрушаются от любого повреждения, не в состоянии выдержать ни землетрясения, ни какой иной малейшей опасности, так и тела атлетов, став уязвимыми и немощными от ударов, полученных в результате их занятия, склонны страдать по любому поводу[77]. 10. Ибо глаза, часто подбитые, когда сил уже недостаточно, наполняются истечениями; зубы, поскольку часто сокрушались, со временем утрачивают силу и быстро выпадают; вывернутые суставы становятся бессильны против всякого внешнего воздействия, и легко причиняется всякий перелом и разрыв. 11. Итак, очевидно, что относительно телесного здоровья нет никакого иного более жалкого рода (ἀθλιώτερον), чем атлеты (ἀθλητῶν), а потому вполне справедливо можно сказать, что они имеют сродное имя, поскольку или атлеты получили свое название от слова «жалкий» (ἀθλίου), или жалкие заимствовали свое имя от слова «атлет» (ἀθλητοῦ), или наименование и тех, и других вместе происходит от их жалкого состояния (ἀθλιότητος), словно из одного источника[78].

XII. 1. Но после того, как мы рассмотрели величайшее из телесных благ – здоровье, перейдем к прочему. Дела с красотой обстоят у них так, что не только природа не извлекает никакой пользы от состязания, но и многие из тех, кто имел весьма соразмерные конечности, когда попали к гимнастам, которые чрезмерно откормили их и увеличили массу крови и плоти[79], достигли противоположного. 2. Лица некоторых сделались совершенно безобразными и уродливыми, особенно тех, кто упражнялся во всеборье[80] и кулачном бое. Когда же, наконец, они сокрушат или вывернут какой-нибудь из суставов, или выбьют глаз, тогда-то, я думаю, тогда особенно отчетливо видна красота, ставшая результатом их занятия. 3. Вот так благоволит судьба к их красоте, когда они здоровы; когда же отходят от дел, то утрачивают и прочие органы чувств тела, и все вывернутые, как я сказал, члены становятся причиной всяческого уродства.

XIII. 1. Но, возможно, ни на что из названного они и не будут претендовать, лишь на силу. Ибо, я хорошо знаю, они скажут, что сильнее всех. Что же это, о боги, за сила, и где она применима? Неужели в земледельческих трудах? Конечно, атлеты способны прекрасно копать, или косить, или выполнять какую-то другую земледельческую работу. Но, быть может, она применима на войне? 2. Процитируй мне снова Еврипида, который воспоет их в таких словах:

сразятся ли они с врагом, в руках имея диски?

Ибо в самом деле:

никто не глуп настолько пред железом[81].

3. Но сильны ли они пред стужей и зноем? Ведь самому Гераклу подражали бы те, кто и зимой и летом укрывается лишь одной кожей, ходит босыми, спит под открытым небом, прямо на земле! Но во всем этом они немощнее новорожденных детей. 4. Так в чем же еще они проявят силу или чем похвалятся? Ведь не тем, наверное, что способны одолеть сапожников, плотников или зодчих в палестре и на стадионе. А может быть, они считают достойным похваляться тем, что целый день валяются в пыли? Но это свойственно также перепелам и куропаткам, и если уж следует похваляться этим, то и тем, что они целый день принимают грязевые ванны. 5. Но, клянусь Зевсом, известный Милон Кротонский[82], возложив на свои плечи одного из жертвенных быков, однажды пронес его через весь стадион. О, преизбыток глупости, не знать даже того, что немногим ранее то же самое тело живого быка носила душа животного, причем с намного меньшими усилиями, нежели Милон, если она могла даже бегать, нося его! Но эта душа не имела никакой награды, почти так же, как душа Милона. 6. Да и кончина этого мужа показала, насколько он был глуп. Увидев однажды юношу, который раскалывал бревно вдоль его длины путем вбивания клиньев, он с насмешкой отстранил его, а сам решил расщепить его одними руками. Затем, тотчас приступив к нему что было сил, раздвинул в разные стороны части бревна, но в этот момент клинья выпали, и он, не в состоянии разделить остальную часть бревна, долгое время сопротивлялся, но, в конце концов, уступив, не успел убрать руки. Зажатые сошедшимися друг с другом частями бревна они сокрушились первыми и стали причиной жалкой смерти Милона[83]. 7. Так вот, сильно ли помог ему мертвый бык, которого он нес на стадионе, в том, чтобы никак не пострадать? Или общество эллинов могла бы спасти во время войны с варварами такая сила Милона относительно быка, а не мудрость Фемистокла, который сначала верно истолковал предсказание оракула, а затем вел должным образом войну?[84]

Ведь мудрое одно решенье многопревозмогает рук, с оружьем женевежество есть худшее из зол[85].

8. Итак, я уверен, что стало уже ясно: занятие атлетов не пригодно ни в одной сфере деятельности. А то, что они не заслуживают никакого упоминания даже в том, чем занимаются, вы узнали бы, если я рассказал вам ту басню, которую сложил в стихах один из мужей не чуждый Муз. Вот она: 9. Если бы по воле Зевса у всех животных было единомыслие и общение, так что глашатай в Олимпии призывал на состязания не только людей, но позволял всем животным прибыть на один стадион, я думаю, ни один человек не получил бы венок.

Ведь на длинном пробеге конь,

– говорит, – победителем будет,

на стадии заяц награду возьмет, на пробеге двойном[86]

газель будет лучшей, из смертных никто не заменит их

в беге, о атлеты ничтожные, жалкие люди[87].

Но даже потомок Геракла не мог бы оказаться сильнее слона или льва! И я думаю, что в кулачном бою венок получит бык. И осел, – говорит он, —

который захочет биться копытом,

и тот получит в награду венок.

И в истории, знающей много примеров,

записано будет, как

осел победил однажды мужей во всеборье,

в двадцать первую было то олимпиаду, когда взял

победу Онкест[88].

10. Эта басня весьма изящно показывает, что атлетическая сила – не то, в чем следует упражняться людям. Ведь если атлеты ни в чем не превосходят силой животных[89], то обладателями какого иного блага они могли бы еще стать?

XIV. 1. Если же кто-нибудь скажет, что удовольствие тела также есть благо, то они и ему не причастны ни тогда, конечно, когда состязаются, ни когда перестают, поскольку во время состязания они пребывают в трудах и мучениях не только потому, что тренируются, но еще потому, что едят по принуждению, а после прекращения занятий большинство членов их тела становятся увечными. 2. Так, может быть, они гордятся тем, что больше всех скапливают денег? Но вы можете увидеть, что все они находятся в долгах не только в то время, когда состязаются, но и по прекращении этого занятия, ты не найдешь ни одного атлета, который был бы богаче какого-нибудь домоуправителя богатого человека. 3. Достойно упоминания не просто обладание богатством, полученным от своего занятия, но знание такого искусства, которое выплывет вместе с потерпевшими кораблекрушение, чего лишены и управляющие имением богатых людей, и мытари, и торговцы. Хотя они весьма обогащаются от своих занятий, в случае утраты денег утрачивают вместе с ними и свои дела, поскольку нуждаются в некотором денежном капитале для их поддержания, а не имея его, тотчас утрачивают возможность начать старое дело. 4. Поэтому если кто-то из вас считает достойным готовиться к стяжанию надежного и не бесчестного дохода, следует упражняться в том искусстве, которое пребудет с ним на протяжении всей его жизни. 5. Но поскольку первое разделение в искусствах двойное – ибо некоторые из них – разумные и почтенные, а другие – презренные и связанные с физическим трудом, которые называют грубыми и ручными – было бы лучше стремиться к одному из искусств первого рода, ибо второй их род обычно оставляет ремесленников с наступлением старости. 6. К первому роду принадлежат медицина, риторика, музыка, геометрия, арифметика, счет, астрономия, грамматика, право. Добавь к ним, если угодно, скульптуру и живопись[90]. Ибо хотя они и трудятся руками, их труд не нуждается в юношеской силе. 7. Итак, необходимо, чтобы юноша, душа которого не совершенно скотоподобна, воспринял и изучал одно из этих искусств и, предпочтительно, лучшее среди них, которое, как мы утверждаем, есть медицина. И это нам следует доказать далее. <…>