Полная версия
- Тормозим! – крикнул кто-то.
Грузовик дернулся, заскрипел тормозами и остановился.
Село. Большое и какое-то… мирное, что ли. Дома стояли вдоль пыльной дороги, деревянные, с резными наличниками, кое-где палисадники уже зеленели первой майской зеленью. Над крышами поднимался дымок – топили печь, хотя день был теплый. Где-то мычала корова, кричали петухи, и от этого было странно и немножко жутко – будто войны и не было вовсе. Но война была. Вокруг было полно военных – грузовики, повозки, солдаты, офицеры. Кто-то стоял группами, кто-то бежал, кто-то грузил ящики. Настоящий военный узел. Дорога была разбита гусеницами и колесами, в канаве дымила полевая кухня, пахло кашей и махоркой.
- Выгружаемся! – скомандовала военврач, спрыгивая на землю. – Раненых – вон в тот сарай, временный лазарет. Остальные – ждать до распределения!
Мы с Таней спрыгнули следом, помогая сгружать раненых. Руки работали на автомате – поддерживать, тащить, укладывать на носилки, которые тут же подхватывали санитары из местных.
Ноги гудели, спина болела, есть хотелось зверски. Но в вещмешках у нас было только пара сухарей.
- Красиво тут, - сказала Таня, подходя ко мне. – Тишина. Пока.
- Пока, - согласилась я.
Через час, когда всех раненых разместили и пересчитали, военврач собрала нас у крыльца какого-то дома.
- Так, девочки. Нас определили в санчасть на окраине. Там сейчас формируют госпиталь для легкораненых и перевалочный пункт. Идем пешком, недалеко.
Мы шли по главной улице, провожаемые взглядами местных жителей. Бабы в платках, старики на завалинках, ребятишки, что глазели из-за заборов. Все смотрели с одинаковым выражением – усталым, настороженным, привыкшим к тому, что военные идут и идут через их село уже не первый год.
- Вон там, на окраине, - махнула рукой военврач. – Три дома отдали нам.
Мы свернули с главной улицы и пошли по тропинке вдоль огородов. Земля здесь была черная, жирная, уже вскопанная – видно, местные готовились сажать картошку. Пахло прелой листвой и молодой крапивой.
Дом, и правда, стоял на отшибе. Старый, но крепкий, с резными ставнями и высокой крышей, крытой почерневшей дранкой. Рядом – сарай, баня, погреб, небольшой огородик. За домом сразу начинался лес – сосновый, светлый, с редким подлеском.
- Располагайтесь. – Обратилась к нам с Таней военврач. – В этом доме будете жить вы вдвоем. Мой дом – по соседству. Остальные за мной. – И увела еще двух санитарок из нашего отряда.
Мы с Таней зашли во двор. Крыльцо скрипнуло под ногами, дверь в сени была открыта. Внутри пахло деревом, сухими травами и еще чем-то домашним, уютным.
Прошли в горницу. Большая комната с русской печью в углу, с широкими лавками вдоль стен и большим столом под окном. На окнах – занавесочки с вышивкой, на полу – домотканые половички. Видно, хозяева ушли недавно – может, в эвакуацию, может, к родственникам подальше от фронта.
- Смотри, - Таня показала на иконы в углу. – Божничка. Хороший дом.
Я подошла к окну. Вид отсюда открывался на лес и на край села – виднелись крыши других домов, огороды, а дальше, за полями, темнела полоска леса. Небо было высокое, синее, с редкими облаками.
- Красиво, - сказала я. – Даже не верится, что война.
- Война, Катя, она всегда рядом, - вздохнула Таня. – Но пока тихо – надо отдыхать. Пойдем, посмотрим, где спать будем.
Мы разобрали свои вещи – те жалкие пожитки, что успели захватить.
- Пойдем, воды принесем, - предложила Таня. – Тут во дворе колодец должен быть.
Колодец, и правда, нашелся – старый, срубовый, с длинным шестом-журавлем.
Таня ловко набрала воды, мы умылись прямо во дворе, подставив лицо теплому майскому солнцу. Вода была холодная, обжигала кожу, но после тряски в грузовике это было лучше всякого лекарства.
- Хорошо-то как, - протянула Таня, вытираясь подолом. – Тишина. Птицы поют. Прямо как в раю перед войной.
Я кивнула, слушая, как где-то в лесу кукует кукушка. Счет ведет – сколько нам осталось? Глупые приметы.
Мы вернулись в дом, сели на крыльце, греясь на солнышке. Таня достала остатки сухарей, мы разломили их и жевали молча, глядя на лес.
- Как думаешь, - спросила я. – Долго мы здесь простоим?
- А кто ж знает, - пожала плечами Таня. – Может, день, может, месяц. Фронт – он как зверь, то накатывает, то откатывает. Сейчас вроде затишье, но надолго ли?
Мы сидели на крыльце, слушали птиц и ждали. Ждали, когда придет военврач, когда начнется работа, когда война снова ворвется в эту тишину.
А пока была тишина. И майское солнце. И лес за огородом.
- Пойдем в дом, - сказала я, поднимаясь. – Надо хоть прибраться, пока время есть.
Мы зашли в дом. Нашли старый веник, смели пыль с полов. Таня нашла в сенях ведро картошки – видно, хозяева оставили, может, для таких как мы.
Обрадовалась:
- Катька, картошка! Будем вечером печь!
Я улыбнулась. Мелочь, а как греет душу.
К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, в дом заглянула военврач.
- Так, девочки. Раненых привезут завтра утром. Пока отдыхайте, набирайтесь сил. Я в соседнем доме, если что – зовите.
Она ушла, а мы с Таней затопили печку, закопали картошку в золу и сидели у огня, глядя на пляшущие языки пламени.
Мы сидели так у печки до темноты, потом вытащили картошку, посыпали солью – Таня где-то нашла щепотку – и ели, обжигаясь, прямо руками. Пальцы пахли дымом, картошка таяла во рту, и было уютно, несмотря ни на что.
- Завтра работа, - зевнула Таня. – Давай спать.
Мы забрались на одну единственную кровать в доме, укрылись шинелями. За окном шумел лес, где-то далеко ухало. Я закрыла глаза и тотчас уснула.
Глава 10
Мы обживались в своем новом доме как могли. За первую неделю он из чужого, незнакомого превратился в наше временное пристанище.
Дров оказался большим, заросшим травой, с покосившимся сараем и старой баней у самого леса. Баня – отдельная радость. Почти целая, с печкой-каменкой и предбанником, где можно было раздеваться. Таня сразу загорелась:
- Катька, баню топить будем! Обязательно! Я без бани уже месяц, сил нет!
Я только улыбнулась. Я не помнила, любила ли баню раньше, но Таня говорила с таким жаром, что я заразилась ее энтузиазмом.
Печь в доме оказалась старой, русской, с лежанкой. Ее топила Таня, а я таскала дрова из сарая – сухие, березовые, пахнущие смолой.
- Хорошо, - выдохнула Таня. – Как дома.
Я кивнула, хотя не знала, что такое «дома». Но здесь, у огня, с Таней рядом, было тепло и уютно. Наверное, это и есть дом.
Еду готовили тут же, в печи. Варили картошку, если была, пшено, если давали на довольствии. Иногда местные бабы приносили молоко. Женщины здесь, в селе, смотрели на нас с жалостью – молодые, на войне, без мужиков, - и подкармливали кто чем мог.
На третий день Таня полезла в старый сундук, что стоял в сенях. Я думала, там пусто, но нет – сундук оказался полон добра.
- Катька! – закричала Таня оттуда. – Иди сюда! Тут одежда!
Я прибежала. Таня уже вытаскивала на свет божий платья, юбки, кофты – все старое, ношеное, но чистое, видно, что хозяйка берегла.
- Смотри! – Таня разворачивала одно за другим. – Вот это тебе подойдет! И это!
Мы как дети копались в сундуке, перебирая тряпки. Таня нашла себе теплую кофту и юбку темно-синюю, почти новую. А мне досталось легкое ситцевое платье в мелкий цветочек – совсем не такое, как то, в котором я очнулась, но похожее.
Я надела то платье в тот же вечер. Ситцевое, легкое, с вышивкой на вороте. Таня оглядела меня и присвистнула.
- Красивая ты, Катька. Прямо девушка с картинки. Чего в форме ходишь – дуреешь только. Выходной же сегодня.
Выходной. Смешное слово. Здесь не было выходных, но сегодня нам дали отдохнуть – раненых не вели, затишье.
Я покрутилась перед маленьким осколком зеркала, что мы нашли в том же сундуке. На меня смотрела незнакомка в ситцевом платье – русые волосы, серо-зеленые глаза, бледное лицо. Кто ты? Но платье сидело хорошо, и от этого почему-то было спокойно на душе.
Следующий день начался с вой сирены.
Мы подскочили чуть свет – уже привыкли, что война не спрашивает, выходной у тебя или нет. Раненых привезли под утро – целый обоз, человек тридцать. Легкие, тяжелые, стоны, кровь, крики.
И началось.
Мы с Таней бегали как заведенные с рассвета дотемна. Меняли повязки, ставили уколы, поили, кормили, успокаивали. Руки работали на автомате – голова отключалась, только глаза смотрели, только руки делали.
Днем мы в госпитале. Ночью – дома.
Иногда нас ставили в ночную смену. Тогда мы оставались в санчасти, дежурили у тяжелых, меняли капельницы, давали воду, сидели с теми, кто не спал до боли. Ночью госпиталь звучал иначе – тише, но страшнее. Стоны, бред, иногда крики. И темнота, в которой каждый звук отдается эхом.
В одну из таких ночей я сидела у постели молодого лейтенанта – осколок в груди, дышать тяжело, каждый вздох дается с хрипом. Он метался, звал кого-то – мать, девушку, может. Я держала его за руку, гладила по голове, шептала что-то глупое, успокаивающее.
- Не уходи, - прошептал он вдруг, глядя на меня мутными глазами. – Побудь со мной.
- Я здесь, - ответила я. – Я никуда не уйду.
Он уснул под утро. А я сидела и смотрела, как светлеет небо за окном, как розовеют облака, как просыпается новый день.
Таня нашла меня там.
- Кать, иди поспи хоть час. Я подежурю.
Я покачала головой.
- Не хочу.
- Упрямая, - вздохнула она. – Ну, как знаешь.
Она ушла, а я осталась. Смотрела на спящего лейтенанта, на других раненых, на медленный рассвет.
И вдруг поймала себя на мысли, что здесь, в этом аду, я чувствую себя на месте. Нужной. Живой.
Как будто это и есть моя настоящая жизнь.
Кем бы я ни была раньше, сейчас я – Катя, санитарка. И это единственное, что имеет значение.
Домой мы возвращались, когда солнце уже поднималось высоко. Шли через село усталые, молчаливые, грязные. Таня зевала, я еле передвигала ноги.
Дома ждала холодная печь и вчерашняя картошка. Таня растапливала печь, я грела воду, мы умывались, переодевались в то самое ситцевое платье и падали на кровать.
Спать.
До вечера. До новой смены. До новой работы.
Так и текла наша жизнь – день за днем, ночь за ночью. Работа, дом, сон, снова работа. Иногда мы топили баню – это был праздник. Иногда ходили к местным за молоком. Иногда просто сидели на крыльце и смотрели на лес.
Глава 11
День выдался тяжелый. С утра привезли партию раненых – человек двадцать, все с той стороны, где вчера было особенно жарко. Мы с Таней вымотались так, что к вечеру еле ноги волочили.
- Кать, - сказала Таня, когда мы вышли из санчасти. – Сходим в сельпо? Говорят, там крупу дают по карточкам. А у нас совсем шаром покати.
Я кивнула. Картошка в подполе заканчивалась, а кормиться как-то надо.
Село жило своей жизнью – военной, суетливой, но все же жизнью. По главной улице сновали грузовики, ходили солдаты, местные бабы тащили ведра с водой. Где-то играла гармонь, где-то плакал ребенок.
Мы шли не спеша, наслаждаясь тем, что не надо никуда бежать. Таня рассказывала про свою деревню, про сестру, про то, как они в детстве в лес по грибы ходили. Я слушала вполуха, разглядывая дома.
И вдруг – знакомый голос.
- Катя! Таня!
Я обернулась. От крыльца одного из домов нам махал Саша. Лейтенант Соколов. Живой, но… раненый.
Правая рука у него была на перевязи, висела на бинтах, примотанная к груди. Гимнастерка расстегнута, под ней белые бинты. Лицо бледное, усталое, но улыбка – та же, широкая, мальчишеская.
- Саша! – Таня рванула к нему. – Ты чего? Ранен? Когда? Как?
Я пошла следом, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Сердце почему-то забилось чаще.
- А, ерунда, - Саша махнул левой рукой, здоровой. – Осколком царапнуло, когда из разведки возвращались. Пустяки, заживет.
Таня уже хлопотала вокруг него, разглядывала повязку, цокала языком.
- А перевязали как? Кто? В госпитале? Давно?
- Вчера, в медсанбате. Нормально перевязали, не суетись, - Саша отстранился от нее, но добродушно. – Вы лучше рассказывайте, как сами? Где устроились?
- На окраине, в доме, - ответила Таня. – Сейчас вот в сельпо идем, крупу искать.
- А, - Саша кивнул. – Ну, я вас провожу. Мне все равно тут рядом.
Мы пошли втроем. Саша рассказывал, как их часть перебросили сюда, в село, на переформирование. Как они вчера ходили в разведку и напоролись на немцев. Как он получил эту царапину.
Я слушала и ждала. Ждала одного имени.
- А остальные как? – спросила Таня, будто прочитав мои мысли. – Ваши все живы?
- Живы, - кивнул Саша. – Пашка вон в штабе торчит, бумажки пишет, злой как черт. А Волошин… - он запнулся, и у меня внутри все оборвалось. – Волошин здесь, в селе. Тоже легко раненый, но от госпиталя отказался. Сам перевязался. Упрямый, как танк.
Я выдохнула. Незаметно, стараясь, чтобы никто не увидел. Но внутри вдруг разлилось тепло – яркое, горячее, обжигающее.
Жив. Он жив. И здесь. В этом же селе.
- А чего не в госпитале? - спросила Таня. – У нас в санчасти места есть, мы бы…
- Не пойдет, - перебил Саша. – Он вообще терпеть не может госпиталя. Говорит, там только умирать и лежать. А у него работа.
- Работа, - повторила Таня с усмешкой. – С такой работой и без рук можно остаться.
Они еще о чем-то говорили, но я уже не слушала. Я смотрела на дома, мимо которых мы проходили, и думала: в каком из них он? Где-то здесь, совсем рядом. Может, вон в том, с синими ставнями? Или в том, у самого леса?
- Кать, ты чего молчишь? – спросил вдруг Саша, поворачиваясь ко мне.
Я вздрогнула.
- Устала, - ответила я. – День тяжелый был.
- А, ну да, - он понимающе кивнул. – Вы там, в санчасти, тоже герои. Без вас бы мы все…
Он махнул рукой, не договорив.
Мы дошли до сельпо – маленького деревянного домика с вывеской, едва держащейся на одном гвозде. Очередь была приличная, но Саша, как местная знаменитость, прошел без очереди, и нам с Таней перепало по горсти пшена и даже немного масла.
- Спасибо, Саш, - Таня сияла. – Ты настоящий друг.
- Да ладно, - отмахнулся он. – Вы если что, заходите. Я вон в том доме, с красной крышей. Там нас трое, Волошин тоже там, но он редко бывает, все по делам.
Я замерла. Красная крыша. Вон там, через два дома. Значит, он там.
- Ну, нам пора, - сказала Таня, дергая меня за рукав. – А то стемнеет, а у нас еще печь нетопленная.
- Бывайте, девчата, - Саша коснулся пилотки здоровой рукой. – Заходите, если что.
Мы пошли обратно. Таня болтала о том, какое пшено хорошее, как хорошо, что Саша живой, как повезло, что встретили. А я молчала и смотрела под ноги.
Красная крыша. Там. Рядом.
- Ты чего притихла? – спросила Таня, когда мы уже подходили к своему дому. – Устала совсем?
- Ага, - ответила я. – Пойду прилягу.
- Давай, я печь затоплю, а ты отдыхай.
Я зашла в дом, рухнула на кровать и закрыла глаза. И только тогда позволила себе улыбнуться.
Жив. Он жив.
Я лежала в темноте, слушала, как Таня возится с печью, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Глупая. До чего же глупая. Радоваться тому, что человек просто жив. Что он где-то рядом. Что можно случайно выйти на улицу и увидеть его.
Или не случайно.
Красная крыша. Я запомнила.
Но ничего не скажу Тане. Ни за что. Пусть думает, что я просто устала.
Я перевернулась на другой бок и прикрыла глаза. Тепло от печки уже разливалось по комнате, пахло дымом и уютом.
Глава 12
Я полежала немного, прислушиваясь к себе. Сердце понемногу успокоилось, дыхание становилось ровнее.
- Кать, ты как? – крикнула Таня из горницы. – Я печь затопила, сейчас жарко будет.
- Иду, - отозвалась я и встала.
В доме уже было тепло, печь весело потрескивала дровами. Таня возилась у стола, раскладывая наше богатство – горсть пшена, кусочек масла, картошку.
- Давай помогу, - сказала я, подходя.
Мы засуетились вдвоем. Таня чистила картошку, я промывала пшено. Руки делали привычное дело, а мысли были далеко – там, у красной крыши.
- Слышь, Кать, - вдруг сказала Таня. – А давай сегодня у окна поужинаем? Тепло же, ветерок, лягушки квакают. Красота!
Я улыбнулась.
- Давай.
Мы накрыли на стол – постелили чистую тряпицу, которую нашли в сундуке, поставили две миски, разложили ложки. Картошка варилась в чугунке, пшено булькало в маленьком котелке. Пахло едой, теплом, домом.
Таня распахнула окно настежь. В комнату ворвался вечерний воздух – теплый, пахнущий травой и речной водой. Где-то совсем рядом, за огородами, и правда квакали лягушки – дружно, наперебой, как в мирной жизни.
Мы сели за стол. Солнце уже село, но небо еще светилось мягким оранжевым светом, переходящим в сиреневый у горизонта. Ветерок шевелил занавески, приносил прохладу и звуки – лягушек, далекие голоса, где-то смеялась девушка, где-то играла гармонь.
- Красота-то какая, - выдохнула Таня, глядя в окно. – Прямо как до войны.
Я кивнула, помешивая кашу.
Мы ели молча, смакуя каждый кусок. Картошка рассыпалась, пшено было вкусным – с маслом, горячее. После госпитальной баланды это казалось пиршеством.
- Кать, - сказала Таня, откладывая ложку. – А тебе не хочется? Ну, любви?
Я чуть не поперхнулась.
- Чего?
- Любви, - повторила она мечтательно. – Чтобы мужчина рядом был. Сильный, красивый. Чтобы обнял, прижал, сказал что-нибудь ласковое. А?
Я замерла с ложкой в руке.
- Тань, ну что ты…
- А что? – она вздохнула, глядя в окно. – Я вот думаю часто. Дома, до войны, у меня парень был. Колька. Красивый, веселый, на гармони играл. Мы с ним по вечерам гуляли, в кино ходили, целовались в парке. А потом он ушел на фронт, и все. Письма писал сначала, а потом перестал. Может, убило, может, разлюбил. Не знаю.
Она замолчала. Ветерок шевелил ее волосы, выбившиеся из-под косынки.
- А ты? – спросила она, поворачиваясь ко мне. – Было у тебя что-то? Ах, да, ты же не помнишь…
Я покачала головой.
- Не помню.
- А чувствуешь? – не отставала Таня. – Ну, сердцем? Хочется?
Я задумалась. Хочется ли? До сегодняшнего дня я как-то не думала об этом. Работа, война, выживание. А сегодня, когда узнала, что он жив…
- Наверное, хочется, - ответила я осторожно. – Только некогда.
- А когда будет некогда? – Таня усмехнулась. – Завтра война кончится? Или послезавтра? Катя, мы тут каждый день под смертью ходим. А любовь – она одна. Не успеть – и все.
Я молчала, глядя в окно. Там уже совсем стемнело, только звезды зажигались одна за другой. Лягушки квакали, где-то вдалеке слышалась песня – тягучая, грустная, солдатская.
- Ты вон на Сашку посмотри, - продолжала Таня. – Хороший парень, веселый, раненый сейчас. А у него никого. Все одна война. Или на Волошина… - она запнулась, покосилась на меня.
Я сделала вид, что ем, опустив глаза.
- Волошин, - повторила Таня задумчиво. – Красивый, конечно, как икона. Но холодный, как лед. И Наташка эта при нем… Хотя кто их разберет, что у них там. Может, и нет ничего.
- Может, - ответила я как можно равнодушнее.
Таня вздохнула.
- Эх, Катька, дуры мы бабы. Война, смерть кругом, а мы о любви думаем. А без любви нельзя. Совсем нельзя. Потому что если без любви, то и жить незачем.
Я подняла на нее глаза. В полумраке ее лицо казалось совсем юным, почти детским.
- Ты права, - тихо сказала я. – Без любви нельзя.
Мы сидели у окна, пили кипяток – чай давно кончился – и слушали ночь. Теплый ветер приносил запахи травы, реки, далекого дыма. Где-то за селом ухало – война не уходила, но здесь, в этой комнате, казалось, что ее нет.
- А знаешь, - мечтательно сказала Таня. – Я иногда представляю, как война кончится. Как мы все домой вернемся. Как заживем по-человечески. Замуж выйдем, детей нарожаем, сад посадим…
- А ты где жила до войны? – спросила я.
- Под Смоленском, в деревне. Дом у нас большой был, с яблоневым садом. Мама, папа, сестра. Яблоки каждый год – варенье варили, компоты… - она вздохнула. – Не знаю, цел ли дом. Немцы там были. Может, сожгли.
- Может, цел, - сказала я. – Может, вернешься.
- А ты? – спросила Таня. – Ты куда вернешься, когда память найдешь?
Я задумалась.
- Не знаю. Может, и некуда возвращаться.
- Ну и оставайся с нами, - просто сказала Таня. – Мы тебя не бросим.
У меня защипало в глазах. Хорошая она, Таня. Самая лучшая.
За окном совсем стемнело, только звезды горели ярко-ярко. Мы сидели еще долго, болтали о всякой ерунде, мечтали о будущем, которого может и не быть. Но в тот вечер это было не важно.
Важно было то, что мы вместе. Что за окном – лето, тепло, лягушки квакают. Что где-то там, в доме с красной крышей, жив тот, о ком я боюсь даже думать вслух.
- Пойдем спать, - зевнула Таня. – Завтра опять раненых привезут, небось.
Мы убрали со стола, загасили свечу и пошли спать.
В окно лился лунный свет, пахло ночной прохладой. Лягушки все еще квакали, и где-то далеко пел соловей.
- Кать, - шепнула Таня в темноте. – А ты веришь в любовь с первого взгляда?
Я замерла.
- Не знаю, - ответила я тихо. – А ты?
- Верю, - сказала она. – Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Я лежала и смотрела в потолок. Любовь с первого взгляда. Или со второго? Или когда человек прикрывает тебя собой под пулями?
Я улыбнулась в темноте, повернулась на бок и уснула под кваканье лягушек и тихий шепот ночного ветра.
Глава 13
Утро выдалось суматошным. Раненых привезли еще затемно, и мы с Таней влетели в санчасть, едва успев перекусить сухарем. Работы было – не продохнуть.
Я носилась между койками, меняла повязки, поила водой, поправляла подушки. Говорила, говорила, говорила – без остановки. Кому-то шептала ободряющее, кому-то шутила, кого-то просто гладила по руке. Здесь, в этом аду, словно значило не меньше, чем лекарство.
- Сестричка, а поправь подушку, - попросил пожилой боец с перевязанной головой.
- Сейчас, миленький, сейчас, - я взбивала тощую подушку, улыбаясь. – Вот так. Легче?
- Легче, - кивал он и закрывал глаза.
Молоденький лейтенант, у которого осколком задело ногу, все пытался шутить, хотя видно, что больно до чертиков.
- Сестра, а вы замужем? 0 спрашивал он, кривясь от боли.
- За войной замужем, - отвечала я, ловко меняя повязку. – А вы лежите смирно, не дергайтесь.
Он вздыхал и замолкал.
Я отходила к следующему. Так и текла работа – от койки к койке, от раны к ране, от улыбки к улыбке.
К обеду я выбралась на крыльцо – размять спину, глотнуть воздуха. Таня курила, прислонившись к перилам.
- Умоталась? – спросила она.
- Есть немного, - призналась я.
- Ничего, до вечера дотянем. Там, говорят, еще подвезут, но немного.
Я кивнула, глядя на небо. День был солнечный, теплый, совсем не военный. Ласточки носились над крышами, где-то мычала корова. Мирная жизнь, которая шла параллельно войне.
- Пойду я, - сказала я. – Бинты надо перекрутить, стираные уже высохли.
Я вернулась в санчасть, прошла в подсобку – маленькую комнату, заваленную бинтами, марлей, инструментами. Здесь было тихо, пахло карболкой и сухой тканью.
Я взялась за работу. Крутила бинты, укладывала их стопками, думала о своем. О том, кто я такая. Пыталась вспомнить хоть что-то. Но в голове было пусто и глухо.
Шуршание бинтов успокаивало. Руки делали привычное дело, голова отдыхала.
Шорох шагов за спиной.
- Девушка, - раздался низкий, глуховатый голос. – Чистые бинты есть?
Я даже не обернулась сразу. Просто потянулась к стопке, взяла несколько, протянула назад.
- Возьмите, - сказала я, все еще глядя перед собой.
И обернулась.
Старший лейтенант. Волошин.
Он стоял в дверях подсобки, заполняя собой весь проем. Гимнастерка расстегнута, под ней – белая рубашка, кое-где проступила розовым. Лицо бледное, под глазами тени, скулы заострились. Но глаза – те же. Изумрудные, с темными крапинками, смотрят на меня в упор.
