Полная версия
- Откуда будешь?
- Не помню, - честно отвечаю.
Он удивленно поднял бровь, но переспрашивать не стал. Только вздохнул.
- Ты давай, осторожней. Не все тут выживают. И не только от ран.
Я поняла, о чем он. Война.
К обеду я уже таскала судна, поила раненных водой, помогала переворачивать тех, кто не мог двигаться, и даже держала одного бойца за руку, пока ему промывали рану. Он сжимал мою ладонь так, что кости хрустели, но молчал, только зубы скрипели.
Вечером я рухнула на свои носилки без сил. Руки дрожали, в глазах стояла красная пелена, в носу – запах крови и гноя. Я смотрела в потолок и думала: кто я? Откуда? И зачем судьба занесла меня сюда?
Но одно я знала точно. Пока я здесь, я буду делать это дело. Потому что эти люди, которые умирают и выживают, которые молча терпят боль и просят только пить, - они не заслуживают, чтобы кто-то просто сидел и смотрел.
И еще я думала о нем. О Волошине. О зеленых глазах, которые мелькнули перед тем, как я потеряла сознание.
Где он сейчас? Жив ли? Добрался ли до своих?
Таня, проходя мимо, заметила, что я не сплю, и присела на край.
- Тяжело? – спросила она тихо.
- Нормально, - ответила я.
- Привыкнешь, - она вздохнула. – Ко всему привыкаешь. Даже к войне.
Она помолчала, потом добавила:
- Тот лейтенант, про которого ты спрашивала… Волошин. Я знаю его. Он тут недалеко, в третьей роте. Командир взвода. Хороший командир, мужики его уважают. Ты это… - Таня замялась. – Если хочешь, я скажу, когда его снова принесут. Их часть часто пополняют. Может, ранят опять. Тьфу-тьфу, конечно, не дай бог. Но если что – я скажу.
- Спасибо, - ответила я.
И закрыла глаза.
За стеной ухало. Где-то далеко, но достаточно близко, чтобы земля вздрагивала. Май 1942 года. Где-то там, в этом грохоте, был он. А я лежала здесь, в чужой гимнастерке, с чужой фамилией на вороте, и ждала утра. Чтобы снова менять бинты, таскать судна и держать за руки тех, кто кричит от боли.
Чтобы быть полезной.
Чтобы выжить.
Чтобы однажды сказать ему «спасибо».
Глава 4
Прошла, наверное, неделя. Или две. Я перестала считать дни – они слились в одну сплошную череду перевязок, суден, стирки бинтов и попыток хоть немного поспать в перерывах между стонами.
Госпиталь наш стоял на опушке леса, притулившись к небольшой деревеньке, название которой я никак не могла запомнить. Какое-то простое, деревенское – то ли Пеньково, то ли Петровка. Местные называют его по-своему, сокращенно, и я стесняюсь переспрашивать.
Деревня была маленькая, дворов на тридцать. Избы – почерневшие от времени, с резными наличниками, крытые соломой и дранкой. Жителей почти не осталось – мужики на фронте, бабы и старики работали в поле да помогали нам, чем могли. То картошки принесут, то молока, то хлеба домашнего, пахнущего так, что слюна набегала.
Питались мы скудно. Утром - жидкая пшеничная каша на воде, если повезет – с каплей масла. В обед – баланда из концентратов, в которой плавали редкие кусочки чего-то, отдаленно напоминающего мясо. Хлеб – по двести грамм, липкий, сырой, пополам с мякиной. Но никто не жаловался. Здесь вообще жаловались редко – разве что когда боль совсем невмоготу.
Я привыкла. Организм, спасибо ему, оказался живучим. Руки научились делать перевязки почти не глядя, глаза – не отводить от самых страшных ран, нос – не замечать запаха гниющей плоти. По ночам я все еще вздрагивала от каждого взрыва, но днем держалась.
Местные бабы поначалу сторонились. Чужая, одетая не пойми во что, да еще без памяти – поди разбери, кто такая. Но потом, увидев, как я таская раненых, как стираю окровавленные бинты в ледяной ручье до кровавых мозолей, подобрели.
- Ты, дочка, как звать-то хоть? – спросила как-то баба Нюра, сухая, жилистая старуха с вечно закатанными рукавами.
Я пожала плечами. Звать – никак. Я сама не знала.
- А документы?
- Нету.
Баба Нюра покачала головой, но ничего не сказала. А наутро принесла мне краюху хлеба и кружку парного молока.
- Пей, - сунула мне в руки. – Худая больно. Работать нечем будет.
Молоко было теплое, пахло коровой и сеном. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как по телу разливается тепло, и думала: может, у меня была бабушка? Может, я тоже когда-то пила у нее такое молоко?
Память молчала.
***
День выдался на редкость солнечный. Такое майское тепло, когда уже не холодно, но еще не жарко, когда воздух прозрачный и пахнет молодой зеленью, а не порохом и гарью. Небо – синее-синее, с редкими облачками, и птицы заливаются так, будто нет никакой войны.
Наступление затихло. То ли наши выдохлись, то ли немцы перегруппировались, но уже третьи сутки стояла тишина. Раненых почти не поступало, те, что лежали, шли на поправку или тихо угасали. У меня выпало целых два часа свободного времени.
Я взяла кружку с кипятком – чай давно кончился, пили просто горячую воду, чтоб обмануть желудок – и вышла из палатки. Села прямо на траву, прислонившись спиной к бревенчатой стене блиндажа, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.
Трава уже пробилась густая, зеленая, с одуванчиками. Где-то гудел шмель. Вкусно пахло нагретой сосновой корой и землей. Я отхлебнула горячей воды и чуть не зажмурилась от удовольствия – так хорошо мне не было уже давно.
- Разрешите присесть?
Голос раздался сверху, и я вздрогнула, распахнув глаза.
Передо мной стоял лейтенант. Незнакомый. Молодой, лет двадцати пяти, ладный, подтянутый, в свежей гимнастерке, перетянутой ремнем со звездочкой на пряжке. Пилотка лихо сдвинута набекрень, из-под нее выбивается темная, почти черная прядь.
Но главное – глаза. Черные, как спелая черешня, огромные, с длинными ресницами, и в них пляшут солнечные зайчики. И улыбка – открытая, белозубая, какая-то очень домашняя.
- А? – только и смогла выдавить я, все еще щурясь от солнца.
- Присесть, говорю, можно? – повторил он, не переставая улыбаться. – А то я с дороги, ноги гудят, а кругом одна красота, даже присесть некуда. А тут вы сидите, такая вся загораете, прямо как на курорте.
Он говорил легко, быстро, с каким-то неуловимым южным говорком.
- Садитесь, - я подвинулась, освобождая место на примятой траве.
Он с явным удовольствием плюхнулся рядом, вытянул длинные ноги в начищенных сапогах, снял пилотку и провел рукой по волосам. Волосы у него оказались густые, вьющиеся, и от этого движения стали еще более непослушными.
- Красота-то какая, - он глубоко вздохнул, запрокинув голову к солнцу. – Тишина. Птички поют. Прямо как до войны. Вы не представляете, как я по такой тишине соскучился.
- Представляю, - тихо ответила я.
Он повернул ко мне голову и внимательно посмотрел. Глаза у него, и правда, были удивительные – черные, теплые, с золотыми крапинками.
- А я вас тут раньше не видел. Вы из госпиталя? Сестра?
Я кивнула.
- Санитарка.
- А, санитарка, - он почему-то обрадовался. – Это хорошо. Это самое нужное дело сейчас. Я вот в разведке служу, так наших санитарок как родных встречаем. Если б не они, половина взвода уже кости бы мыла.
Он говорил так просто и открыто, что я невольно улыбнулась в ответ.
- А вы здешняя? – спросил он, закуривая. Протянул было пачку и мне, но я покачала головой. – Местная? Или эвакуированная?
- Не знаю, - честно ответила я. – Я не помню.
Он удивленно поднял брови, и я, сама не зная зачем, рассказала ему все. Как очнулась в поле под взрывами, в платье и босоножках, без памяти, как меня спас какой-то лейтенант, как я очнулась в госпитале и осталась здесь работать.
Он слушал внимательно, не перебивая, только дымил папиросой и смотрел на меня своими черными глазищами. Когда я закончила, он присвистнул тихонько.
- Ничего себе история. Прямо как в книжке. А того лейтенанта, что спас, нашли?
- Ушел, - я пожала плечами. – На позиции. Я его с тех пор не видела.
- Ну, найдете еще, - уверенно сказал он. – Здесь все друг друга знают. А если из наших кто – я спрошу. Кстати, - он вдруг спохватился и вскочил, вытянувшись по стойке смирно, но с той же дурашливой улыбкой. – Лейтенант Соколов, Александр. Можно просто Саша. Разведка, третья рота. А вас-то как звать, если не секрет?
Я растерялась.
- Я не знаю, - ответила я, и в который раз это прозвучало горько. – Совсем не знаю. Может, Катя? Может, Маша? Может, вообще иностранка какая?
- А давайте я вас буду звать… - он задумался, глядя на меня, и вдруг его лицо осветилось. – Весна! Вы когда появились? В мае? Вот и будете Весна. Идет?
Я фыркнула.
- Какая я вам Весна?
- Самая настоящая, - он снова уселся на траву, теперь ближе. – Глаза у вас цвета весенней травы, волосы, как молодая солома, и появились неизвестно откуда, как весна. Чем не имя?
- Солома? – я притворно нахмурилась. – Спасибо, конечно, за комплимент.
Он засмеялся – звонко, заливисто, совсем по-мальчишески.
- Ладно-ладно, красивые у вас волосы. Русые. Золотистые. А имя… ну не безымянной же вам ходить. Давайте придумаем что-нибудь?
- А если я вспомню свое настоящее?
- Тогда и будем по-настоящему, - легко согласился он. – А пока – давайте временное. Чтоб было.
Я задумалась. Странно, но мне действительно надоело быть просто «девушкой» или «санитаркой». Таня звала меня по всякому – то «эй», то «подруга», то просто «ты». Врачиха – «новая». А тут человек предлагает имя, пусть и выдуманное.
- Катерина, - вдруг сказала я. – Почему-то это имя крутится в голове. Не знаю почему. Может, мое, может, нет. Но отзывается как-то.
- Катерина, - повторил Саша с явным удовольствием. – Красиво. Катя. Катюша. Песня даже есть такая. Про девушку, которая на берег выходила. А вы, Катя, выходите?
- Куда? – не поняла я.
- На берег, - он кивнул куда-то в сторону, где за деревьями угадывалась речка. – Там у нас ручей, а дальше речка небольшая. Местные говорят – Гнилуша называется, но вода чистая. Искупаться можно, если немцы не увидят.
Я улыбнулась.
- Нет, не выходила. Все некогда было.
- Ну вот, - он хлопнул себя по коленям. – Значит, исправлять будем. Как выдастся часок – сходим. Я вам все местные достопримечательности покажу. Тут, между прочим, церковь есть старая, еще до петровских времен. Немцы ее не тронули пока, стоит. Красивая.
Он говорил и говорил, перескакивая с темы на тему, и я слушала, и мне вдруг стало легко. Не думать о войне, о раненых, о смерти. Просто сидеть на травке, греться на солнышке и слушать, как говорит этот черноглазый лейтенант.
- … а вы откуда? Не знаете… ну и ладно. Может, с Урала? Там девушки красивые. Или с Волги? У нас в разведке парень есть с Волги, так он говорит, волжанки – самые лучшие…
- Саша, - перебила я, смеясь. – Вы всегда так много говорите?
Он замер на полуслове, потом широко улыбнулся.
- Всегда. Мамка говорила – язык без костей. На войне, говорит, помолчи хоть иногда, а то немцы услышат. А я не могу. Я ж разведчик, мне молчать положено. А как выберусь к людям – прорывает. Извините, если утомил.
- Нет, - я покачала головой. – Не утомили. Даже наоборот. Приятно слышать человеческую речь, не про боль и смерть.
Он посмотрел на меня серьезно, черные глаза стали глубже.
- Тяжело вам тут, Катя. По глазам вижу. Вы держитесь. А если что – вы знайте, я рядом. Третья рота вон за тем леском стоит. Приходите, если что. Или передайте кому – мигом прибегу.
Мне стало тепло от его слов. Не от того, что он ухаживал или клеился – нет, он говорил это просто, по-человечески, как другу.
- Хорошо, Саша, - ответила я. – Обязательно.
Он поднялся, отряхнул гимнастерку, надел пилотку.
- Пойду я. А то засиделся, а у нас там… - он махнул рукой куда-то вдаль. – Работа. Вы это, Катя, берегите себя. И не забывайте – вы теперь с именем. Катерина. Красивое имя.
Он козырнул на прощание и пошел своей легкой, размашистой походкой в сторону леса. Я смотрела ему вслед и думала: странно, как на войне быстро знакомятся. Как быстро люди становятся близкими. Потому что завтра может не стать ни его, ни меня, и важно успеть сказать доброе слово.
Я допила остывшую воду, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.
Катерина. Меня зовут Катерина.
Хорошо-то как…
Глава 5
Слух о концерте разнесся по госпиталю еще утром. Таня влетела в палату с круглыми от восторга глазами, размахивая руками так, что подол халата взметнулся.
- Катька! Концерт! Сегодня вечером в деревне! Артисты настоящие приехали, из Москвы! Певицы, плясуньи, баянист! Я в прошлом году была в последний раз на концерте! Это просто сказка!
Я отжимала бинты над тазом, руки были красные от холодной воды и распаренные.
На концерт? Среди всей этой крови, грязи и смерти?
- Тань, мне некогда, - начала я, но она перебила.
- Некогда ей! – всплеснула руками. – Да тут затишье, раненых нет, все перевязаны, накормлены, спят. Начальство отпускает по очереди. Мы с тобой во вторую смену пойдем. Слышишь? Ты когда последний раз людей живых видела, не в бинтах и не со стонами?
Я задумалась. А ведь правда. Кроме раненных, медперсонала и пары местных баб я никого не видела. И даже забыла, что есть другая жизнь – с музыкой, смехом, песнями.
- Хорошо, - сдалась я. – Уговорила.
Таня взвизгнула и убежала, крикнув на ходу, чтоб я к вечеру была как огурчик.
***
Вечер наступил удивительно быстро. Солнце еще не село, но уже клонилось к горизонту, заливая все вокруг мягким золотистым светом. Мы с Таней прихорошились – как могли. Она одолжила у местной девчонки чистый платочек и повязала его на голову, а я просто умылась и расчесала волосы. Они у меня оказались длинные, и Таня ахнула:
- Катька, красота-то какая! Ты чего их прячешь все время?
- Удобнее так, - пожала я плечами. – С раненными возиться – только мешать будут.
Мы пошли в деревню пешком, через поле. Вечер был теплый, пахло цветущей черемухой и еще чем-то сладким, весенним. Где-то в кустах соловей пробовал голос – несмело, отдельными трелями. Трава уже поднялась, сочная, и в ней стрекотали кузнечики.
- Красота-то какая, - выдохнула Таня, останавливаясь посреди поля. – Прямо как до войны. Я в деревне у бабушки каждое лето такое слушала. А ты?
- Не помню, - привычно ответила я.
Таня виновато замолчала, взяла меня за руку и потащила дальше.
- Ничего, вспомнишь. Обязательно.
В деревне было не протолкнуться. Прямо на околице, у старого амбара с широкими дощатыми воротами, соорудили сцену – несколько сбитых щитов, сверху натянут брезент, по бокам – факелы на шестах. Вместо зала – вытоптанная площадка, на которой стояли, сидели на траве, на бревнах, на ящиках, кто на чем.
Раненые – те, кто мог ходить, - заняли места поближе. Кто на костылях, кто с перевязанной головой, кто просто бледный и худой, но с горящими глазами. Здоровые солдаты стояли кучками, курили, перешептывались. Местные бабы принарядились – кто в цветастые платки, кто в кофты с кружевами, кто просто умывался и причесал детей. Детей тут было немного, но они вились тут же, юркие, как воробьи.
Атмосфера стояла удивительная. Как будто войны не было. Как будто просто летний вечер, деревенский праздник, гармошка и песни. Даже воздух казался другим – легким, праздничным.
Таня тащила меня в первый ряд, но я упиралась.
- Тань, давай с краю, я стесняюсь, - шептала я.
- Стесняется она! – фыркнула Таня, но все же свернула к большой липе, под которой уже сидели на траве несколько бойцов.
Мы устроились на траве, подстелив под себя телогрейки, которые Таня предусмотрительно захватила. Пахло нагретой за день землей, травой и махоркой. Где-то заиграла гармонь – сначала несмело, пробуя лады, а потом полилась раздольная, широкая мелодия.
На сцену вышли артисты. Девушка в ярком сарафане и кокошнике – бутафорском, конечно, но издалека смотрелось красиво – и парень в косоворотке, с гармонью в руках. Они запели «Катюшу».
И тут же толпа подхватила. Солдаты, бабы, даже дети – все запели, кто во что горазд, кто правильно, кто фальшивя, но так душевно, что у меня защипало в глазах.
- Расцветали яблони и груши, - пела Таня рядом, зажмурившись от удовольствия.
Я подпевала тихонько, хотя слов почти не знала. Странно – откуда-то они всплывали в памяти, будто я всегда их знала.
Потом была «Огонек», потом «Синий платочек», потом плясовая под гармонь, и какие-то девчонки из местных выскочили в круг и пошли вприсядку, задрав юбки, босые, счастливые. Солдаты хлопали, свистели, кричали «Лихо!», а одна бабка рядом со мной утирала слезы кончиком платка.
- Дочка, - сказал она мне вдруг. – А ты чего не веселишься?
- Веселюсь, бабушка, - улыбнулась я. – Просто смотрю.
- Смотри, смотри, - она кивнула. – Может, последний раз как-то. Война, она…
Она не договорила, махнула рукой и снова уставилась на сцену.
Я скользила взглядом по толпе, разглядывая лица. Кто-то смеялся, кто-то хмурился, кто-то курил, задумавшись о своем. И вдруг мой взгляд зацепился за знакомую фигуру.
Саша. Лейтенант Соколов. Он стоял в компании двух других офицеров чуть поодаль, у стены соседнего дома, и тоже смотрел концерт. Лица его товарищей были мне не видны – они стояли в тени.
Я толкнула Таню локтем.
- Тань, я сейчас. Знакомого увидела.
Она махнула рукой – иди, мол – и снова уставилась на сцену, где артисты уже разгоняли публику на хоровод.
Я поднялась, отряхнула юбку и пошла через толпу, лавируя между сидящими и стоящими. Сердце билось ровно – просто обрадовалась знакомому лицу, просто хотела сказать «привет» черноглазому болтуну Саше, который подарил мне имя.
- Саша! - окликнула я, подходя ближе.
Он обернулся, и лицо его расплылось в широкой улыбке.
- Катя! – заорал он радостно. – А я думал, вы не придете. Думал, опять с бинтами своими возитесь. Идите к нам, у нас тут самое лучшее место, все видно!
Я подошла, улыбаясь. Потом перевела взгляд на его спутников.
И замерла.
Потому что один из них повернулся ко мне.
Зеленые глаза.
Те самые.
Они смотрели на меня в упор – изумрудные, с темными крапинками, обрамленные густыми ресницами, выгоревшими на солнце. Те глаза, которые я видела перед тем, как потерять сознание. Которые снились мне потом несколько ночей подряд. Которые я искала в толпе каждый раз, когда приносили новых раненых.
Волошин.
Он стоял вполоборота, опираясь плечом о бревенчатую стену, и смотрел на меня. Лицо его было бледнее, чем в тот раз, под глазами залегли тени – сказывалась рана. Но взгляд… взгляд был холодным. Отстраненным. Чужим.
В нем не было ни искры узнавания.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Язык прилип к небу, в голове зашумело. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в висках, часто-часто, заглушая музыку и голоса.
- Катя? – Саша удивленно смотрел на меня. – Вы чего побледнели? Плохо?
- Я… - выдавила я, чувствуя, как горят щеки. – Нет, все хорошо. Просто… показалось.
Я отвернулась. Резко, может быть, даже слишком резко. И уставилась на сцену, где хоровод уже распался и артисты кланялись под аплодисменты.
Почему он смотрит так, будто видит меня впервые? Он не помнит? Или делает вид? Или я ошиблась, и это не он?
Но нет. Эти глаза я не спутаю ни с чем.
Я стояла, вцепившись взглядом в сцену, и молилась, чтобы щеки перестали гореть, чтобы голос вернулся, чтобы земля разверзлась и поглотила меня прямо здесь. Краем уха слышала, как Саша что-то говорит своим товарищам, как они отвечают коротко, односложно.
Через минуту я собралась с духом и обернулась.
Его не было.
На том месте, где только что стоял высокий мужчина с зелеными глазами, теперь темнела только пустая стена, освещенная отблесками факелов. Только примятая трава напоминала, что он здесь был.
Саша стоял рядом с оставшимся товарищем – коренастым сержантом с обветренным лицом – и удивленно крутил головой.
- А куда это Волошин делся? – спросил он у сержанта. – Только ж тут стоял.
Сержант пожал плечами.
- Ушел.
- И не предупредил, - хмыкнул Саша. – Вечно он так. – Он снова повернулся ко мне и, заметив мое состояние, нахмурился. – Катя, вы точно в порядке? На вас лица нет. Присядете, может?
Я мотнула головой, сглатывая ком в горле.
- Нет, Саша, спасибо. Мне… мне к Тане надо. Она там одна. Я пойду.
- Да подождите, - он схватил меня за руку. – Мы ж не познакомились даже . Это вот, - кивнул на сержанта. – Мой друг, Павел. Паша. А тот, который ушел – командир наш, старший лейтенант Волошин. Хороший мужик. Вы не смотрите, что он такой холодный – он со всеми так. Это не со зла, просто характер.
Я кивнула, не в силах говорить.
Волошин. Значит, не ошиблась. Это он. Тот самый. И он ушел, даже не взглянув на меня во второй раз.
- Кать! – донеслось из толпы. Таня махала мне рукой. – Иди сюда, сейчас петь будут!
Я выдохнула, заставила себя улыбнуться Саше и Павлу.
- Спасибо за компанию. Я пойду. Рада была познакомиться, Паша.
Сержант кивнул, глядя на меня с любопытством.
Я пошла к Тане, чувствуя спиной их взгляды. А в голове билась одна мысль: почему? Почему он ушел? Из-за меня? Не узнал? Не захотел узнавать? Или ему все равно?
Музыка гремела, бабы выплясывали, солдаты хлопали. А я сидела на траве рядом с Таней, смотрела на сцену невидящими глазами и думала о зеленых глазах. И вдруг поняла, что улыбаюсь.
Широко, открыто, глупо.
Глава 6
Он жив!
Эта мысль пробилась сквозь первоначальное смятение, сквозь обиду и растерянность, и засияла внутри ярким, теплым светом. Я видела его. Своими глазами. Он стоял вон там, у стены, опираясь плечом на бревна, бледный после ранения, с темными кругами под глазами, но живой. Настоящий.
Он не умер в том лесу, куда ушел на рассвете. Не истек кровью по дороге. Не погиб от нового осколка. Он здесь, рядом, в этой же деревне, ходит по той же земле, дышит тем же воздухом.
Зеленые глаза. Я снова увидела эти зеленые глаза.
Сердце мое вдруг сделала странный кульбит в груди, а потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке. И по всему телу разлилось тепло, легкое, щекотное, от которого кружилась голова и хотелось смеяться.
Я засмеялась. Прямо вслух, ни с того ни с сего.
- Ты чего? – удивилась Таня, отрываясь от зрелища. – Кать, ты чего ржешь?
- Ничего, - я мотнула головой, но улыбка не сходила с лица. – Просто хорошо. Таня, как же хорошо!
- С концерта, что ль, так прет? – хмыкнула она, но тоже улыбнулась. – А ведь правда, хорошо. Прям как в мирной жизни.
Я кивнула, но дело было не в концерте. Вернее, не только в нем.
И снова начала искать его глазами в толпе. Вытягивала шею, вертела головой, вставала на цыпочки.
Ну, где же ты? Я же не успела ничего сказать, не успела даже улыбнуться тебе как следует. Я просто стояла как дура с открытым ртом, а ты смотрел на меня своим холодным взглядом и молчал. А потом ушел.
Но сейчас, остыв от первой встречи, я поняла: плевать. Плевать, что он холодный. Плевать, что он не узнал или сделал вид. Главное, что он есть. Что я могу еще раз, случайно, как сегодня, увидеть его. В толпе, в лесу, в госпитале – неважно.
Я буду искать. Буду ждать.
- Ты кого-то высматриваешь? – Таня проследила за моим взглядом.
- Нет, - слишком быстро ответила я. – Просто смотрю.
- Ага, - протянула Таня недоверчиво. – Смотрит она. Глаза, как у кошки, которая мышь учуяла. Слушай, а ты случаем не в того лейтенанта втюрилась, черноглазого? Соколова? Он вон там стоял, я видела.
- Сашу? – я фыркнула. – Нет, Тань, мы просто знакомы. Он мне имя дал.
- Имя? – удивилась Таня.
Я рассказала ей про нашу встречу, про то, как Саша предложил называть меня Весной, а я вспомнила про Катерину. Таня слушала и качала головой.
