Полная версия
- Хороший парень, Соколов. Веселый. Все наши девки по нему сохнут. А он, говорят, ни на кого не смотрит – все война, война.
Я слушала Таню, а в голове звучало другое. Волошин. Старший лейтенант Волошин. Саша сказал, он их командир. Значит, они вместе, в третьей роте. Значит, если я захочу его увидеть – смогу. Надо только придумать как.
Весь оставшийся вечер я просидела как на иголках. Вертела головой, вглядывалась в каждую высокую фигуру в гимнастерке, в каждый профиль, освещенный факелами. Но его не было. Он ушел и не вернулся.
И все равно я улыбалась.
Артисты пели частушки – я смеялась. Солдаты плясали вприсядку – я хлопала. Местный мальчишка принес мне ромашку, сорванную где-то в поле, - я расцеловала его в обе щеки, и он убежал счастливый и сконфуженный.
- Катька, да что с тобой сегодня? – недоумевала Таня. – Ты будто самогонки выпила.
- Не выпила, - смеялась я в ответ. – Просто весна, Таня. Весна!
Она махнула рукой и переключилась на сцену, где объявили последний номер.
Концерт кончился поздно. Факелы погасили, артистов увезли куда-то на попутной полуторке, солдаты разошлись по расположениям, местные разбрелись по домам. Мы с Таней остались одни посреди пустой деревенской околицы.
- Пойдем, Кать, - зевнула она. – Завтра рано вставать.
Мы пошли через поле к госпиталю.
Ночь была удивительная. Теплая, тихая, совсем не военная. Луна висела над лесом огромная, желтая, как спелая дыня, и заливала все вокруг молочным светом. Трава серебрилась, в ней стрекотали кузнечики, и где-то далеко, у речки, пел соловей – заливался так, что сердце замирало.
Я шла и чувствовала, как земля пружинит под ногами, как воздух входит в грудь сладкий, пьяный, весенний. И на душе было так легко, так радостно, будто я не санитарка в прифронтовом госпитале, а девчонка, которая идет на первое свидание.
- Хорошо-то как, - прошептала я.
- Ага, - отозвалась Таня. – Только спать охота.
Я посмотрела на небо. Звезды горели ярко, крупно, будто их специально развесили над полем для красоты. И вдруг мне подумалось: а может, он тоже сейчас смотрит на это небо? Может, стоит где-то там, у себя в расположении, и тоже видит эту луну и эти звезды?
Мысль эта обожгла теплом.
Я встречу его снова. Обязательно встречу. Может, завтра. Может, через неделю. Может, когда привезут раненых – а он, не дай Бог, опять попадет под осколки. Нет, не надо под осколки. Просто так встречу. Выйду утром из палаты, а он будет стоять и ждать.
Я улыбнулась своей глупой фантазии.
- Ты чего лыбишься в темноту? – подозрительно спросила Таня.
- Ничего, - ответила я. – Просто думаю о хорошем.
- О мужике небось? – хмыкнула она. – Я ж вижу, Катька, не слепая. Втюрилась в кого-то сегодня. Глаза горят, улыбка до ушей.
Я промолчала. Не стала отрицать. Потому что так оно и было.
Втюрилась.
В человека, который спас мне жизнь и даже не захотел со мной разговаривать. В холодного, строго лейтенанта с зелеными глазами, от которого веет морозом, как от проруби зимой.
Глупо? Наверное. Но сердцу не прикажешь.
В палате было тихо. Раненые спали, только кто-то в углу тихо постанывал во сне. Мы с Таней разделись в темноте, забрались на свои носилки.
- Спокойной ночи, Кать, - зевнула Таня.
- Спокойной, - ответила я.
Лежала на спине, глядя в потолок, сквозь щели которого пробивался лунный свет. Пахло сосновой смолой, лекарствами и еще чем-то неуловимо весенним, что проникало сквозь стены.
Перед глазами снова и снова вставала картина: он у стены, в свете факелом, поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Зеленые глаза. Такие глубокие, что можно утонуть.
Почему он ушел? Почему не подошел, не заговорил? Может, не узнал? Но как можно не узнать человека, которого спас, которого держал в руках?
Или узнал, но ему все равно?
От этой мысли кольнуло где-то под сердцем, но я отогнала ее. Нет. Не может быть все равно. Не может человек, который прикрыл тебя собой, быть равнодушным. Просто он такой – Саша сказал, Волошин со всеми такой холодный. Значит, и со мной так же.
Я засыпала под соловьиные трели, долетающие с речки, и думала о том, как завтра начну искать его. Спрошу у Саши, где точно стоит их рота. Придумаю предлог . И когда мы встретимся снова, я не растеряюсь. Я улыбнусь ему и скажу:
- Здравствуйте, товарищ старший лейтенант. Спасибо, что спасли мне жизнь. Я Катя.
А он посмотрит на меня своими зелеными глазами и… и что-то будет.
С этими мыслями я провалилась в сон. Легкий, счастливый, полный лунного света и соловьиных трелей.
Глава 7
Утро выдалось хмурым. Небо затянуло серой пеленой, накрапывал мелкий, противный дождь, который мгновенно превращал землю в липкое месиво. Раненые в палате капризничали, у кого-то поднялась температура, и мы с Таней носились как угорелые с самого рассвета.
К обеду раненые успокоились, дождь перестал, и даже выглянуло солнце, робкое, майское. Мы с Таней выбрались на крыльцо покурить – она курила, а я просто сидела рядом, греясь на солнышке.
- Тань, - начала я как можно небрежнее, глядя куда-то в сторону леса. – А тот лейтенант, вчера… ну, который с Сашей стоял, а потом ушел. Волошин. Ты его знаешь?
Таня выпустила струйку дыма и покосилась на меня.
- Волошина? Игоря? Знаю. А что?
- Да ничего, - я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Просто Саша говорил, он их командир. Интересно стало. Какой он?
- Какой? – Таня затянулась, задумалась. – Страшный человек, если честно. Не в смысле лицом – лицом красивый, девки наши по нему сохнут. А характером… ледяной. Ни улыбнется, ни лишнего слова не скажет. Всегда один, всегда молчит. В разведку ходит – и каждый раз живой возвращается. Мужики говорят, у него чутье звериное.
- В разведку? – переспросила я, и сердце почему-то екнуло.
- Ага. Он же в разведроте, у Соколова. Они за линию фронта ходят, языков таскают. Волошин – командир группы. Самый рисковый, говорят. И самый везучий. – Таня хмыкнула. – Потому все и удивились, когда его осколками посекло. Обычно он из таких переделок выходит – ни царапины. А тут на тебе, на ровном месте, осколочное.
Я молчала, переваривая информацию. Значит, он разведчик. Ходит к немцам, рискует жизнью каждую ночь. И каждый раз возвращается. До прошлого раза.
- А вчера он почему ушел так резко? – спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто из любопытства.
- А кто его знает, - пожала плечами Таня. – Может, рана разболелась. Может, в часть надо было. Может, Наташка его ждала.
Последние слова она произнесла буднично, как само собой разумеющееся. А меня будто обожгло.
- Наташка? – переспросила я, и голос мой дрогнул, хотя я изо всех сил старалась этого не показать. – Кто это?
- Наташа, медсестра из соседнего госпиталя, - Таня докурила, потушила окурок о перила и отправила его в жестянку, приспособленную под пепельницу. – Красивая, зараза. Высокая, грудастая, волосы русые, глаза голубые. Все мужики на нее заглядываются. А она выбрала Волошина.
- Выбрала? – я чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и липкое. – Они что, вместе?
Таня усмехнулась.
- Считается, что вместе. Только странные они какие-то. Их никто никогда вдвоем не видел. Она тут недалеко, в медсанбате при штабе работает. Вроде бы встречаются, а где и когда – непонятно. Может, он к ней ходит, когда с разведки возвращается. Может, они письма пишут. Никто не знает. Но все знают, что она его девушка.
- Откуда же все знают, если никто не видел? – спросила я, и в голосе против воли проскользнула ехидная нотка.
Таня пожала плечами.
- Слухи, Катя. На войне слухи быстро расходятся. Кто-то видел, как она ему передачку приносила. Кто-то слышал, как она про него говорила. Он сам ни разу не подтверждал, но и не опровергал. А раз молчит – значит, правда.
Я отвернулась, делая вид, что разглядываю облака.
- Красивая, говоришь? – спросила я как можно равнодушнее.
- Очень, - кивнула Таня. – Прямо картинка. Все при ней. И фигура, и лицо, и характером вроде не стерва. Странно, что она в такого серьезного влюбилась. Обычно девки любят веселых, вроде Соколова. А тут – на тебе. Лед и пламень.
- Может, он не такой уж лед, - тихо сказала я, скорее себе, чем Тане.
- А кто его знает, - зевнула она. – Мужики – они все одинаковые, пока не узнаешь как следует. Ладно, пойдем, Катя. Скоро перевязки вечерние.
Я встала, отряхнула юбку, и мы пошли в палату. Но мысли мои были далеко.
Игорь. Его зовут Игорь.
Красивое имя. Твердое, мужское. Подходит ему.
Игорь Волошин. Разведчик, который ходит к немцам и возвращается невредимым. У которого чутье звериное. Который молчит и никого не подпускает.
Кроме Наташи.
Красивой Наташи с голубыми глазами и русой косой.
Я представила их рядом – высокого, статного, зеленоглазого, и эту идеальную медсестру с картинки. И внутри что-то противно заныло, заскребло кошками.
- Глупости, - прошептала я себе под нос, заходя в палату. – Какие глупости.
Весь вечер я работала как автомат. Меняла повязки, поила раненых, таскала судна, стирала бинты. Делала всё механически.
Как только вся основная работа была выполнена, мы с Таней сели ужинать – баланда с сухарем, - я спросила как бы между прочим:
- Тань, а Наташа очень красивая?
- Очень, - повторила Таня. – Ты только не думай, Кать, ты тоже ничего. Просто она… ну, такая, заметная. А ты тихая. Но это даже лучше. Мужчины любят загадки.
- Я не загадка, - усмехнулась я. – Я просто пустое место без памяти.
- А вот и нет, - серьезно сказала Таня. – Ты – Катерина. Ты здесь, ты работаешь, ты спасаешь людей. Память вернется – не вернется, а ты уже есть. Поняла?
Я кивнула, но на душе было муторно.
Ночью я лежала на своих носилках, смотрела в потолок и слушала, как за стеной ухают далекие разрывы. Спать не хотелось. Перед глазами стоял он. И рядом – она.
Глупая. До чего же глупая.
Я даже не знаю этого человека. Он мне ничего не обещал. Он даже не посмотрел на меня толком. А я лежу и ревную к какой-то Наташе, которую в глаза не видела.
Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Зеленые глаза, темные брови, жесткая линия губ. Каким он бывает, когда не один? Когда с ней? Улыбается? Смеется? Говорит нежные слова?
Или он с ней такой же холодный, как со всеми?
Почему-то от этой мысли стало чуточку легче. Но только чуточку.
Я повернулась на бок, поджала ноги к животу и заставила себя думать о другом. О завтрашних перевязках. О том, что надо бы сходить к местным за молоком для тяжелых.
- Спи, Кать,- шепнула я себе. – Завтра новый день.
И провалилась в беспокойный сон, полный обрывков лиц и голосов.
Глава 8
День выдался солнечный, даже жаркий – непривычно жаркий для мая. После вчерашнего дождя природа будто ожила, трава полезла вверх прямо на глазах, а в воздухе стоял такой густой запах зелени и цветов, что кружилась голова.
Раненых было немного, и я вызвалась стирать бинт. Работа нехитрая, но грязная и нудная – замачивать, тереть, полоскать, развешивать. Зато на свежем воздухе, у ручья, где всегда прохладно и пахнет водой и тиной.
Ручей протекал в ложбине, метрах в двухстах от госпиталя, за молодым осинником. Вода в нем была чистая, холодная, с быстрым течением. Местные бабы говорили, что ручей этот родниковый, потому и не замерзает зимой.
Я устроилась на большом плоском камне у самой воды, поставила рядом таз с окровавленными бинтами и принялась за работу. Стирать приходилось в ледяной воде, руки быстро краснели и немели, но я уже привыкла. Ритмичные движения успокаивали, давали возможность думать о своем.
Бинт противно хлюпал в воде, окрашивая ручей в розовый цвет ниже по течению. Я полоскала его, отжимала и откладывала в сторону, в кучу готовых.
Вокруг было тихо. Только вода журчала по камням, да птицы перекликались в осиннике. Солнце поднималось выше, припекало спину, и даже ледяная вода не спасала от тепла.
Я сняла косынку, распустила волосы, подставив затылок солнцу. Хорошо…
И вдруг краем глаза уловила движение.
Там, выше по ручью, метрах в двадцати, где осинник подходил почти к самой воде, кто-то был.
Я замерла, всмотрелась.
Мужчина. В белой рубашке, ослепительно белой на фоне зелени, с закатанными рукавами. Он стоял на коленях у самой воды и что-то стирал. Рядом на траве валялась гимнастерка – защитного цвета, с офицерскими погонами.
Сердце мое пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
Я узнала бы эту спину из тысячи. Широкие плечи, прямая осанка, темные волосы на затылке, чуть влажные, будто он только что умылся. Он был сосредоточен на своем деле и не смотрел по сторонам. Тер какую-то ткань, полоскал в воде, снова тер.
Волошин.
Я замерла, боясь дышать. Сидела на своем камне с окровавленным бинтом в руках и смотрела на него во все глаза.
Он был в одной рубашке. Белоснежной, наверное, только что надетой – или, наоборот, давней, но сохраненной для особых случаев. Рубашка облегала спину, и я видела, как под тонкой тканью перекатываются мышцы, когда он двигается.
Он стирал гимнастерку. Я видела, как отжимает ее сильными руками, как полощет в воде, как снова трет какое-то пятно – темное, бурое. Кровь.
В груди стало тесно.
Вот он. Рядом. Совсем близко. Я могла бы окликнуть его, подойти, заговорить. Сказать, наконец, те слова, которые не сказал тогда, в поле, перед тем как потерять сознание. Сказать «спасибо». Узнать, помнит ли он меня.
Но я не могла пошевелиться. Сидела, как статуя, вцепившись в мокрый бинт, и смотрела.
Он не замечал меня. Был полностью поглощен своим занятием – тер гимнастерку, полоскал, смотрел на свет, проверяя, отошло ли пятно. Оно не отходило – я видела, как он хмурился, как проводит рукой по лицу, убирая капли воды.
Солнце играло на воде, блики бегали по его рубашке, по лицу, по рукам. Он был красив. До боли, до сердечного спазма красив.
Вдруг он поднял голову и посмотрел в мою сторону.
Я замерла, перестав дышать. Спрятаться было негде – я сидела на открытом месте, на своем камне. Но он смотрел сквозь меня. Рассеянно, будто видел не меня, а что-то другое – может, осинник за моей спиной, может, небо. Взгляд его скользнул по моей фигуре и ушел в сторону, даже не задержавшись.
Он меня не узнал. Или не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
Он снова опустил голову, выжал гимнастерку, сложил ее аккуратно и положил рядом с собой на траву. Потом зачерпнул воды в ладони, умылся, провел мокрыми руками по волосам.
Я смотрела, как завороженная на каждое его движение. На то, как блестят капли воды на его шее, на ключицах, видных в вырезе рубашки. На то, как ветер играет выбившейся прядью.
Он встал. Подхватил гимнастерку, встряхнул ее, перекинул через плечо. Сделал шаг, другой – туда, в осинник, откуда пришел.
Уходит.
Сейчас уйдет, и я снова его потеряю.
- Подождите! – вырвалось у меня.
Громко, резко, неожиданно для самой себя.
Он замер. Медленно повернул голову.
И наши взгляды встретились.
Зеленые глаза смотрели на меня в упор. Теперь в них не было рассеянности – только холодное, спокойное внимание. Он ждал.
А я сидела на камне с окровавленным бинтом в руках, растрепанная, красная от солнца, и не знала, что сказать. Язык прилип к небу, слова разбежались, в голове было пусто.
- Я… - выдавила наконец. – Спасибо. За то, что спасли меня. Тогда, в поле. Я не успела сказать.
Он молчал. Секунду. Две. Три.
И вдруг в его глазах что-то мелькнуло. Совсем чуть-чуть, на мгновение – будто тень от облака пробежала по воде. Тепло? Узнавание? Или мне показалось?
- Не за что, - ответил он коротко. Голос низкий, глуховатый.
Он отвернулся и пошел в лес.
Я смотрела ему вслед, пока белая рубашка не скрылась за деревьями. А потом до меня дошло.
Он ответил «не за что». Не «кто вы?», не «вы ошиблись», не «впервые вижу». Он не спросил, откуда я его знаю. Он просто ответил.
Значит, помнит.
Значит, узнал.
Сердце мое вдруг сделал кульбит в груди, а потом забилось часто-часто, как птица, вырвавшаяся из клетки. По всему телу разлилось тепло – такое сильное, что на миг стало жарко, несмотря на ледяную воду, в которой только что полоскала бинты.
Помнит!
Я вскочила с камня, едва не опрокинув таз с бинтами, и вгляделась в ту сторону, куда он ушел. Лес стоял тихий, зеленый, только осины дрожали листвой на ветру. Его уже не было видно.
Я опустилась обратно на камень, глядя на воду. Ручей журчал, переливался на солнце, и мне казалось, что даже вода сегодня светился как-то особенно.
«Не за что»
Два слова. Холодных? Нет. Не холодных. Просто коротких. Коротко, сухо, по-военному.
Но он ответил. И он смотрел на меня.
Я прижала руки к груди, чувствуя, как колотится сердце. Глупое, счастливое сердце.
Весь день потом я летала как на крыльях. Бинты стирала – улыбалась. Развешивала – улыбалась. Таскала воду, меняла повязки, кормила раненых – и все с этой дурацкой, счастливой улыбкой, которую никак не могла спрятать.
- Катька, ты чего сияешь? – подозрительно спросила Таня, когда мы встретились в коридоре. – Случилось что?
- Нет, - я мотнула головой. – Просто настроение хорошее. Весна.
Таня посмотрела на меня, прищурившись, но ничего не сказала. Только хмыкнула и пошла дальше.
А я думала о нем.
Я представила, как он шел сейчас через лес к своим, с гимнастеркой через плечо, и думал обо мне. Может, хоть краем мысли, но думал.
И от этого внутри все пело.
Вечером, когда стемнело, я вышла на крыльцо. Ночь была теплая, звездная, где-то далеко ухали разрывы – война не уходила ни на минуту. Но здесь, в этом маленьком уголке, было тихо.
Я смотрела на звезды и думала: а видит ли он сейчас это же небо? Стоит ли там, у себя в расположении, и тоже смотрит вверх?
Мы под одним небом. В одной войне.
Глава 9
Я проснулась от грохота.
Не от далеких разрывов, к которым уже привыкла и научилась спать, не от обычной утренней канонады, а от чего-то другого. Близкого. Очень близкого.
Земля вздрогнула.
Я села на носилках, еще не понимая спросонья, что происходит. В палате было темно, только серый предрассветный свет сочился сквозь щели. Раненые зашевелились, кто-то вскрикнул, кто-то застонал.
- Немцы! – заорал вдруг кто-то снаружи. – Немцы прорвали оборону!
И тут же началось.
Таня влетела в палату растрепанная, в одном халате на голое тело, с безумными глазами.
- Вставайте! Быстро! Эвакуация! – закричала она не своим голосом. – Катька, подъем! Помогай!
Я вскочила, на ходу натягивая гимнастерку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами. В голове было пусто, только одна мысль билась: война пришла. Настоящая, вплотную.
Снаружи уже орали, бегали, тарахтел мотор грузовика. Где-то совсем близко рвануло – ближе, чем обычно, так что в палате посыпалась труха с потолка. Раненые заметались, кто мог – вставал, кто не мог – кричал от страха.
- Тяжелых грузим в первую очередь! – командовала военврач, та самая усталая женщина, что впервые меня осматривала. – Ходячие – сами, на подводах! Живо, живо!
Мы с Таней метались между носилками. Хватали раненых, тащили к выходу, грузили в кузов полуторки, которая уже стояла у входа с работающим мотором. Бойцы помогали – те, кто мог держаться на ногах, хватали своих товарищей, тащили, волокли, не обращая внимания на собственные раны.
- Осторожнее! – закричала я, когда двое чуть не уронили носилки с безногим парнем. - Держите!
Парень посмотрел на меня остановившимися глазами и молчал. Просто молчал, вцепившись в края носилок побелевшими пальцами.
Грохот нарастал. Стрельба была уже совсем близко, где-то за околицей деревни. Пули свистели над головой – уже не далекие, а настоящие, опасные.
- Быстрее! – орал кто-то. – Немцы в лесу!
Я схватила очередного раненого под руки, потащила к грузовику. Это был молоденький лейтенант, которого я выхаживала последнюю неделю – осколок в животе, едва выходили. Он был бледный, как смерть, но держался, стиснув зубы.
- Катя, - прохрипел он. – Я сам. Бегите, я сам.
- Молчи! – рявкнула я, взваливая его руку себе на плечо. – Держись!
Грузовик заполнялся с дикой скоростью. Раненые лежали в кузове вповалку, друг на друге, но никто не жаловался. Все понимали: если не уедем сейчас – останемся здесь навсегда.
- Третий грузовик готов? – крикнула военврач.
- Нет бензина! – донеслось в ответ. – Последнюю бочку в первый залили!
- Черт! Черт! Черт!
Я оглянулась на госпиталь. Наша палатка, блиндажи, лазарет – все, что стало за это время почти домом, - оставалось там. Вокруг бегали люди, тащили ящики с медикаментами, бинты, инструменты. Кто-то уронил коробку с ампулами, и они разбивались со звоном, но никто не обращал внимания.
- Катя! – заорала Таня. - Помоги!
Я подбежала. Она пыталась поднять пожилого бойца, который сполз с носилок и лежал на земле, глядя в небо. Глаза его были открыты, но не двигались.
- Он мертв, - выдохнула я.
- Знаю! – Таня дернула меня за руку. - Оставь! Живых тащим!
И мы побежали дальше.
Взрывы становились ближе. Я уже видела всполохи за деревьями – там, где должна была быть третья рота. Где Саша, где Павел, где…
Где он.
Мысль обожгла, но я отогнала ее. Некогда. Потом. Все потом.
Последний грузовик тронулся, переполненный ранеными. Часть ходячих ушла пешком – в лес, в обход, под прикрытие деревьев. Мы с Таней остались. Военврач металась между кучей оставшегося имущества и дорогой, не зная, что хватать в первую очередь.
- Берите самое нужное! – кричала она. – Инструменты, морфий, бинты!
Я набивала вещмешок всем, что попадалось под руку. Пальцы не слушались, все валилось, но я продолжала.
И вдруг – тишина.
Стрельба стихла так же внезапно, как началась. Только где-то далеко еще ухало, но близко – ничего.
Мы замерли. Прислушались.
- Что это? – прошептала Таня.
- Не знаю, - также шепотом ответила я.
Из леса выбежал солдат, весь в грязи, с перекошенным лицом.
- Наши держат оборону! – закричал он. – Разведчики немцев встретили! Волошин с группой! Держат!
Волошин.
Сердце мое ухнуло вниз.
- Где? – спросила я, сама не зная зачем.
- Там! – махнул солдат в сторону леса. – У высотки! Но вы уходите! Быстро! Их мало, долго не продержатся!
Я посмотрела в ту сторону. Там, за деревьями, рвалось и стреляли.
- Катя! – Таня дернула меня за руку. - Пошли! Надо уходить!
Грохнуло совсем близко. Земля под ногами дрогнула. Где-то закричали.
- Грузовик последний уходит! – заорал кто-то.
Таня потащила меня к машине.
- Давай! – она посадила меня в грузовик, залезла сама.
Грузовик дернулся и поехал.
Я посмотрела назад, на удаляющийся лес, на дым, поднимающийся над деревьями, на всполохи выстрелов.
Грузовик трясло на ухабах, раненые стонали, кто-то плакал. Таня сидела рядом, прижимая к груди вещмешок с медикаментами, и смотрела перед собой остановившимся взглядом.
Я отвернулась от леса и закрыла глаза.
Грузовик увозил нас все дальше. А война оставалась там, позади, пожирая леса и людей.
***
Грузовик трясло уже третий час. Или четвертый – я потеряла счет времени. Дорога была разбита, нас кидало из стороны в сторону, раненые стонали при каждом особо сильном толчке. Я сидела, привалившись спиной к борту, и смотрела на проплывающие мимо поля и перелески.
Таня дремала у меня на плече, иногда вздрагивая во сне. Лицо у нее было осунувшееся, под глазами залегли тени – мы не спали почти сутки.
А я думала о наших разведчиках, которые остались там, у высотки, чтобы задержать продвижение немцев.
