Весна в мае 42-го

У меня внутри все оборвалось. Сердце подпрыгнуло к горлу, потом рухнуло вниз, потом забилось где-то в висках. Рук дрогнули, бинты чуть не выпали.

Но я взяла себя в руки. Сжала зубы, заставила лицо оставаться спокойным. Только щеки, кажется, предательски вспыхнули.

- Здравствуйте, - сказала я ровно, насколько могла. – Вот бинты.

Он взял их, кивнул. Секунду помедлил, будто хотел что-то добавить, но промолчал. Уже повернулся уходить.

- Подождите, - вырвалось у меня.

Он обернулся.

Я смотрела на его спину. Там, на гимнастерке, чуть пониже лопатки, проступило мокрое пятно. Свежее.

- У вас кровь, - сказала я. – Рана разошлась. Давайте перевяжу.

Он замер. Секунду смотрел на меня – долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его, хотя внутри все дрожало.

- Хорошо, - сказал он коротко.

Я повела его в перевязочную – маленькую комнату со столом, кушеткой, парой табуретов. Здесь пахло йодом и чистотой.

- Садитесь, - кивнула я на табурет. – Снимайте гимнастерку.

Он сел. Медленно, осторожно расстегнул оставшиеся пуговицы, стянул гимнастерку с плеч. Под ней – рубашка, белая, но вся в розовых пятнах. Он стянул и ее.

Я замерла на секунду.

Его спина… На ней не было живого места. Несколько свежих ран – рваных, с запекшейся кровью, - и старые шрамы, рубцы, следы от осколков и пуль. Много. Очень много.

Я сглотнула. Руки дрогнули, но я заставила их успокоиться.

- Больно? – спросила я, подходя ближе.

- Терпимо, - ответил он, не оборачиваясь.

Я начала работать. Осторожно сняла старую повязку – она присохла к ране, пришлось отмачивать. Он сидел неподвижно, даже не вздрагивал, только желваки на скулах ходили.

- Откуда столько? – спросила я тихо, обрабатывая рану.

- Война, - коротко ответил он.

Я промолчала. Смазала рану, наложила свежую повязку, закрепила бинтами. Пальцы мои касались его кожи – горячей, сухой. От этого касания по всему телу разбегались мурашки, но я старалась не думать об этом.

Работа. Просто работа.

- Готово, - сказала я, закрепляя последний узел. – Старайтесь не напрягать спину. Хотя бы пару дней.

Он повернулся. Надел рубашку, гимнастерку. Застегнул пуговицы – медленно, осторожно. Потом поднял на меня глаза.

- Спасибо, - сказал сухо.

Я растерялась.

- Берегите себя.

Он кивнул. Секунду помедлил, глядя на меня. В его глазах мелькнуло что-то. Но он ничего не сказал.

Встал и вышел.

Я оставалась стоять посреди перевязочной. Смотрела на дверь, за которой он только что скрылся. Сжимала в руках окровавленные бинты, которые сняла с его раны.

Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

Я села на табурет. Положила руки на стол, уткнулась в них лбом. Глубоко вздохнула. Еще раз. Еще.

- Приведи себя в порядок, Катя. Это просто работа. Ты просто перевязала раненого. Их тут сотни.

Но это был не просто раненый. Это был он.

Я подняла голову, посмотрела на свои руки. На них была его кровь. Я медленно вымыла руки, глядя, как розовая вода утекает в таз.

Потом собрала грязные бинты, выбросила в ведро. Прибрала на столе. Привела перевязочную в порядок.

Спокойно. Все спокойно.

Вышла в палату. Таня металась между койками, что-то рассказывала, смеялась. Увидела меня, махнула рукой:

- Катька, помоги! Тут дядя Петя пить просит, а у меня руки заняты!

Я подошла, подала воды, улыбнулась дяде Пете. Потом занялась другими ранеными. Говорила с ними, шутила, успокаивала.

Никто не заметил, что у меня дрожат руки. Что я то и дело смотрю на дверь. Что сердце до сих пор колотится где-то в горле.

Таня ни о чем не спрашивала. А я ничего не рассказывала.

Вечером, когда мы вернулись домой, я долго сидела на крыльце, глядя на звезды. Таня возилась в доме, топила печь, гремела посудой.

Я прижала руки к груди. Сердце все еще не успокоилось.

Глупая. До чего же глупая.

Но ничего не могу с собой поделать.

Я вздохнула, поднялась и пошла в дом помогать Тане.

Глава 14

Мне снилось что-то теплое и спокойное. Кажется, луг, солнце, я бегу босиком по траве – и вдруг…

- Катька! Вставай!

Я подскочила на кровати, едва не слетев на пол. В дверях стояла Таня – раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с глазами, горящими как у бешеной кошки.

- Ты чего? – прохрипела я спросонья. – Немцы?

- Какие немцы! – Таня подлетела ко мне и затрясла за плечи. - Концерт! Сегодня вечером концерт будет! В клубе, настоящий, с артистами! Я только что от сельсовета бежала, там афиша висит!

Я моргнула, протирая глаза. За окном было еще светло, вечер только начинается.

- Концерт? – переспросила я.

- Ну да! – Таня уже носилась по комнате, собирая какие-то тряпки. – Артисты приехали, с самой фронтовой бригадой! Петь будут, танцевать! Вставай, вставай, нам еще баню топить!

Я села, пытаясь осмыслить услышанное. Концерт.

- А когда? – спросила я.

- В восемь вечера! – Таня уже вытаскивала из-под лавки таз. – Давай шевелись! Нам еще баню истопить, помыться, принарядиться – как на праздник!

Я встала, чувствуя, как внутри разливается тепло, тревожное волнение.

Баню топили вдвоем. Таня командовала, я таскала воду из колодца. Дрова в печке-каменке весело трещали, дым поднимался к вечернему небу. Пахло березовым веником – Таня где-то раздобыла, у местных выменяли на последние сухари.

- Эх, хорошо! – приговаривала она, подбрасывая дрова. – Как в мирной жизни!

Я только улыбалась.

Когда баня готова была, мы зашли в предбанник. Таня уже притащила из сундука все самое красивое – платья, кофты, юбки. Разложила на лавке, любовно разглаживая складки.

- Вот это тебе, - она протянула мне то самое ситцевое платье в мелкий цветочек, что я уже надевала. – А это мне, - прижала к себе легкую кофточку с кружевами и темную юбку.

Мы мылись долго, с наслаждением. Горячая вода, пар, запах веника – после недель в госпитале это было настоящим блаженством. Я терла кожу до красноты, смывая с себя запах карболки, и казалось, что вместе с грязью уходит и усталость.

- Волосы, волосы помой! – командовала Таня. – Чтобы блестели!

Я послушно намылила голову, смывала, намыливала снова.

Когда мы вышли из бани, мир казался другим. Чистым, свежим, обновленным. Солнце уже садилось, заливая все вокруг оранжевым светом. Пахло нагретой за день травой и речной водой.

В доме мы наряжались. Таня крутилась перед осколком зеркала, примеряя кофточку, поправляя юбку, завязывая платочек то так, то этак.

- Кать, ну как?

- Красиво, - честно отвечала я.

Я надела свое ситцевое платье. Оно было легкое, летнее, с вышивкой на вороте и пышной юбкой ниже колена. Таня оглядела меня и ахнула:

- Катька! Ты прямо картинка! Волосы распусти – еще красивее будет!

распустила волосы. Они легли на плечи мягкими волнами, чуть вьющиеся после бани.

- Глаза у тебя… - Таня заглянула мне в лицо. – Как озеро в пасмурный дом. Серо-зеленый. Красиво.

Я улыбнулась, поправила платье.

- Идем?

- Идем!

Клуб был в центре села – старый деревянный дом с высокими окнами и крыльцом, на котором уже толпился народ. Внутри горел свет, слышалась музыка, смех.

Мы вошли.

Внутри было тесно, душно и радостно. Сколоченная из досок сцена, обтянутая красной материей, рядами стояли стулья, скамейки, а кто не помещался – стоял вдоль стен. Солдаты, местные жители, раненые на костылях, девчата в цветастых платках – все перемешалось в единую толпу.

Пахло махоркой, духами, нагретым деревом и праздником.

- Сюда! Сюда! – Таня тащила меня поближе. – Вон там место!

Мы пристроились сбоку, у стены, откуда было видно почти всю сцену. Я огляделась. Много знакомых лиц – раненые из нашего госпиталя, местные бабы, солдаты.

На сцену вышли артисты – женщина в красивом платье и парень в косоворотке, с гармонью. Они запели «Катюшу».

Зал подхватил. Таня рядом запела, зажмурившись от удовольствия. Я подпевала тихонько, чувствуя, как на душе становится тепло и щемяще.

Потом были «Огонек», «Синий платочек», «Землянка». Пели про любовь, про разлуку, про надежду. Женщины в зале плакали, вытирая слезы платочками. Солдаты хмурились, глядя в одну точку. Каждый думал о своем.

- А сейчас, - объявила девушка в сарафане, - для вас поет…

И вдруг Таня толкнула меня в бок.

- Кать, глянь, - шепнула она, кивая куда-то в толпу. – Вон Наташа стоит. Красивая, да?

Я перевела взгляд.

Она стояла у противоположной стены, в кружеве света от керосиновой лампы. Высокая, статная, в аккуратной гимнастерке, которая сидела на ней как влитая. Русые волосы убраны под пилотку, но несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо.

Лицо… Я смотрела и не могла отвести взгляд. Оно было красивым той особой, спокойной красотой, от которой невозможно оторваться. Правильные черты, чистая кожа, губы – неяркие, но такие… живые. И глаза. Голубые, как васильки в поле, большие, с длинными ресницами, они смотрели на сцену с легкой задумчивой улыбкой.

Она слушала песню, чуть склонив голову, и вся ее фигура дышала каким-то спокойным достоинством.

- Красивая, - выдохнула я.

- Ага, - кивнула Таня, - Ну, точно у них с Волошиным роман. Только никто их вместе не видел.

Я промолчала. Смотрела на Наташу и чувствовала тихое, спокойное признание: да, она красивая. Достойная его.

Я отвернулась, снова уставившись на сцену. Артисты пели что-то веселое, зал хлопал, смеялся.

Потом мой взгляд вновь прошелся по залу, и сердце мое пропустило удар.

Волошин.

Он стоял у противоположной стены, в тени. В форме, подтянутый, с пилоткой в руке. Рядом с ним – незнакомый майор, пожилой, с усами. Они о чем-то говорили, не глядя по сторонам.

Я замерла.

Он был бледен – раны давали о себе знать. Он стоял прямо, не сутулился, хотя я знала, как болит его спина. Говорил с майором спокойно, сдержанно, изредка кивая.

И вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Наши взгляды встретились.

Зеленые глаза смотрели пристально – из-под темных бровей, с каким-то странным выражением.

Сердце мое подпрыгнуло и забилось чаще. Щеки вспыхнули жаром. Я не выдержала – отвела взгляд первая, уставилась куда-то в сторону сцены, делая вид, что очень заинтересована выступлением.

- Кать, ты чего покраснела? – спросила Таня, дергая меня за рукав.

- Жарко, - ответила я. – Душно очень.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Я украдкой вновь взглянула на него. Волошин стоял, скрестив руки на груди, и слушал. Лицо непроницаемое, как маска. Только иногда чуть прикрывал глаза – может, от удовольствия, может, от усталости.

Майор что-то говорил ему, наклоняясь к уху, но он только кивал.

Песни лились одна за другой. Я слушала вполуха, все время возвращаясь взглядом к нему.

И вот, наши взгляды снова встретились – коротко, на секунду. И я снова не выдержала, отвела.

Глупая. Чего я боюсь? Чего смущаюсь?

Сама не знаю.

Концерт кончился поздно. Артисты кланялись, зал гремел аплодисментами. Люди потянулись к выходу.

- Пойдем, Кать, - потянула меня Таня. – А то затопчут.

Мы вышли на крыльцо. Ночь была теплая, звездная, пахло сиренью и нагретой пылью. Народ расходился, смеялся, обсуждал концерт.

Я стояла на крыльце, глубоко дышала, пытаясь успокоить сердце.

И вдруг увидела их.

Она вышла из клуба почти сразу за нами. Наташа.

Она огляделась, увидела его и направилась прямо к нему.

Волошин стоял чуть поодаль, один – майор уже ушел. Курил, глядя куда-то в темноту.

- Старший лейтенант, - услышала я ее голос, звонкий, мелодичный.

Он повернул голову, посмотрел на нее.

- Вы не могли бы проводить меня до дома? Темно уже, одной как-то…

Секунду помедлил.

- Пойдем, - ответил коротко.

И они пошли. Вдвоем, рядом, молча. Он чуть сзади, она рядом. Скрылись за углом, потом за домами, растворились в темноте.

Я смотрела им вслед, и внутри что-то оборвалось. То тепло, что разлилось по телу от его взгляда, вдруг схлынуло, оставив холод и пустоту.

- Кать, ты чего застыла? – Таня уже спустилась с крыльца и обернулась ко мне. – Идем!

- Иду, - ответила я и пошла за ней.

Мы шли через село. Ночь была прекрасна – звезды, тишина, запах цветущих садов. Лягушки квакали в пруду, где-то пел соловей.

- Хорошо-то как, - мечтательно говорила Таня. – Прямо как в раю. А ты видела, какие артисты красивые? А пели как!

Я молчала, глядя под ноги.

- Кать, ты чего притихла?

- Устала, - ответила я. – День длинный был.

- Ага, - согласилась она. – Зато какой!

Мы подошли к нашему дому. Таня открыла калитку, а я задержалась на секунду.

Наверное, он уже проводил ее. Или они еще вместе?

Я запретила себе думать об этом.

- Кать, идешь?

- Иду.

Мы вошли в дом. Таня зажгла свечу, засуетилась у печки. А я села на лавку, обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

- Ты есть будешь? – спросила Таня.

- Не хочу.

- Ну, как хочешь. А я перекушу.

Она гремела посудой, а я смотрела на огонек свечи и думала.

У них, наверное, все серьезно. Может, любовь. Может, он к ней по-настоящему.

А я… кто я?

Чужая девчонка без прошлого, с глупой влюбленностью в человека, который даже не знает о моем существовании.

Таня закончила с едой, подсела ко мне.

- Кать, ты чего грустишь? Рассказывай.

- Не грущу, - я покачала головой. – Просто задумалась.

- О чем?

- О жизни, - уклончиво ответила я.

Она вздохнула, обняла меня за плечи.

- Не думай много, Кать. Жизнь она простая. Живи, работай, люби, если сможешь. А думать – это только голову забивать.

Я улыбнулась ей.

- Ты права, Тань.

- Конечно, права. Давай спать. Завтра рано вставать.

Мы легли. Я смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит лес, как где-то далеко ухает война.

Он сейчас с ней. Провожает. Может, держит за руку. Может, целует.

Я зажмурилась, прогоняя эти мысли.

Не думать. Не думать. Работать, жить и все.

Глава 15

День в санчасти тянулся бесконечно. Раненые капризничали, у кого-то поднялась температура.

Впрочем, я даже была рада такой суматохе – меньше искушений думать о вчерашнем.

Я решила твердо: больше никаких глупостей. У него есть женщина. Красивая, достойная, своя. Нечего лезть, нечего надеяться, нечего ждать.

Работа. Только работа.

- Катя! – окликнули меня из дверей.

Я обернулась. На пороге стоял Саша - с перевязанной рукой, но улыбающийся во весь рот.

- Саша! Ты чего? Плохо?

- Хорошо! – он подошел ближе, сияя. – У меня сегодня день рождения! Двадцать пять лет, между прочим, юбилей!

Я улыбнулась невольно – его радость была заразительной.

- Поздравляю!

- Спасибо! – он махнул здоровой рукой. – Я чего пришел – вечером приходите в гости. Ко мне во двор, стол накроем, музыка будет, гармонист местный обещал. Таню тоже зови. Придете?

Я замялась.

- Саш, мы с ночной смены…

- Да брось! – перебил он. – Вы сколько можете работать? Отдохнуть тоже надо. Приходите, прошу!

- Хорошо, - кивнула я. – Придем. Спасибо за приглашение.

- Вот и отлично! – обрадовался Саша. – Часов в шесть. Жду!

Он ушел, а я вернулась к работе.

Вечером мы с Таней собирались. Снова баня? Нет, не успеем. Просто умылись, переоделись в чистое. Таня надела ту же кофточку с кружевами, я – ситцевое платье.

- Подарок! – спохватилась Таня. – Надо же подарок!

Мы заметались по дому. Что подарить солдату? Еды у нас нет, курева тоже.

- Смотри, - Таня вытащила из сундука портсигар. Старый, латунный, с гравировкой. – Чей-то. Хозяева оставили. Может, отдадим? Саше пригодится.

Я взяла портсигар в руки. Тяжелый, теплый, с потертостями. Сколько он тут пролежал? Чья-то память, чья-то жизнь.

- Думаешь, можно? – спросила я.

- А что пропадать? – пожала плечами Таня. – Хозяева если вернутся, мы извинимся. А Саше сейчас нужнее.

Я кивнула. Завернули портсигар в чистую тряпицу и пошли.

Дом Саши стоял в центре села, недалеко от клуба. Еще издалека мы услышали голоса, смех, гармонь. Во дворе горели фонари – керосиновые лампы на шестах, стол был накрыт прямо под открытым небом, длинный, сколоченный из досок. На нем – нехитрая снедь: картошка, соленые огурцы, хлеб, кружки с мутной жидкостью – наверное, самогон.

Народу собралось много. Солдаты, медсестры, местные жители. Я сразу увидела Наташу – она сидела рядом с другой санитаркой – Машей, в той же гимнастерке, но с распущенными волосами. Красивая. Спокойная.

А рядом с ней…

Волошин.

Он сидел напротив, чуть поодаль, с кружкой в руке. Глаза его скользнули по нам, задержались на мне на секунду, и он отвернулся.

Я сглотнула.

- Катька, идем! – Таня тащила меня к столу.

Мы поздравили Сашу, вручили портсигар. Он обрадовался как ребенок, тут же закурил, хвастаясь друзьям.

- Садитесь, девчата, садитесь! – суетился он. – Вон там места!

Он указал на скамью. Я села и только тогда поняла, что оказалась прямо напротив Волошина.

Через весь стол. Лицом к лицу.

Зеленые глаза смотрели на меня – спокойно, изучающе. Я отвела взгляд первая, уставилась на закуску.

Рядом со мной кто-то сел. Я повернулась – симпатичный лейтенант, лет тридцати, с карими глазами и открытой улыбкой.

- Добрый вечер, - сказал он. – А вы, кажется, из санчасти? Я вас там видел.

- Да, - кивнула я. – Санитарка.

- А я – Николай. Можно просто Коля. – Он протянул руку.

Я пожала. Рука у него была теплая, сухая.

- Катя, - ответила я и улыбнулась.

Коля оказался разговорчивым и веселым. Рассказывал про себя, про свой взвод, про то, как они стояли под Москвой. Шутил, смеялся, подливал мне чай – самогон я пить отказалась.

Я отвечала, улыбалась, поддерживала разговор. И старалась не смотреть через стол.

Но краем глаза все равно видела. Волошин сидел молча, слушал, что говорил его сосед, изредка кивал. Наташа смотрела на него, но он не отвечал взглядом.

Гармонист заиграл что-то веселое, народ зашумел, кто-то пустился в пляс. Коля рассказывал смешные истории из своей жизни, я смеялась.

- А вы, Катя, откуда будете? – спросил он.

- Не помню, - честно ответила я. – Память потеряла.

Он удивился, но вопросов задавать не стал. Вместо этого начал рассказывать про свою деревню под Рязанью, про мать, про сестер.

Я слушала и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Хороший он, Коля. Простой, душевный. С ним легко.

И вдруг гармонь сменила ритм. Кто-то закрутил ручку патефона, и полилась медленная, тягучая мелодия. Вальс.

- Ой, танцы! – обрадовалась Таня. – Катька, пойдем!

Но ее уже кто-то пригласил – какой-то сержант, она упорхнула с ним в круг, который начал образовываться во дворе.

Коля повернулся ко мне:

- Катя, разрешите пригласить?

Я уже открыла рот, чтобы согласиться – и тут услышала за спиной:

- Разрешите?

Голос низкий, глуховатый. До мурашек знакомый.

Я обернулась.

Передо мной стоял Волошин. В гимнастерке, расстегнутой у ворота, с темными волосами, упавшими на лоб. Глаза его смотрели на меня пристально – зеленые, с крапинками, с свете фонарей они казались почти прозрачными.

Рука протянута.

Я замерла, забыв дышать.

Коля рядом кашлянул, понял все без слов.

- Я тогда потом, - сказал он и отошел.

А я смотрела на эту протянутую руку. На широкую ладонь, на длинные пальцы. На бинты, выглядывающие из-под засученных рукавов гимнастерки.

- Я… - голос сорвался.

Он ждал. Не говорил ничего, просто ждал.

Сердце колотилось где-то в горле, заглушая музыку, голоса, смех. Весь мир сузился до него – до этих зеленых глаз, до этой протянутой руки.

Я не могла отказать.

Я вложила свою руку в его. Ладонь у него была горячая, сухая, сильная.

- Да, - выдохнула я. – Пойдемте.

И он повел меня в круг.

Глава 16

Его рука легла мне на талию – твердо, уверенно, но бережно. Вторая сжала мою ладонь. Я положила свободную руку ему на плечо и вдруг поняла, что мы почти вплотную. Я чувствовала тепло, исходящее от него, запах – чистый, мужской, с легкой ноткой табака и лесной свежести.

Музыка полилась мягко, обволакивающе.

Он повел.

Я не умела танцевать вальс. Совсем. Ноги заплетались, я споткнулась на первом же шаге.

- Расслабьтесь, - услышала я тихий голос прямо у уха.

От этого шепота по спине побежали мурашки. Я подняла глаза – и утонула в зелени.

- Я не умею, - вздохнула я.

- Просто доверьтесь мне.

Он прижал меня чуть крепче, и я почувствовала, как его ладонь на талии становится горячее. Сквозь тонкую ткань платья это тепло проникало внутрь, разливалось по телу, плавило напряжение.

Я перестала думать о ногах. Просто