Шуйский. Хроники Смуты. Том 1

— Дотянет, — сказал я, сам не веря.

Тихон глянул на меня снизу вверх, тем самым быстрым взглядом, каким утром приценивался.

— Ты, барин, не вини себя, — сказал он тихо. — Я на лугу не за тебя полез. Я за то, чтоб хоть раз в жизни не как купленный, а как человек.

Он отвернулся к стене. Гаврила принялся рвать тряпки на полосы, а я сидел у лавки и смотрел, как на груди Тихона поднимается и опускается рубаха — всё реже, всё тише.

Так я и узнал, что первое правило Шуйского — не будь первым — я нарушил в первый же день. И заплатил за это не собой.

К утру Тихон горел. Огневица пришла не к полуночи, а под утро, когда за окном начало сереть. Он заметался по лавке, сбивая тряпки, стал звать какую-то бабу — не мать, по голосу слышно, а жену, оставленную в сгоревшей деревне. Гаврила придавил его к лавке, я держал ноги. Тихон был лёгкий, но в жару из него лезла сила, какая бывает у людей не в себе.

— Воды, — сказал Гаврила, не оборачиваясь. — И воск со свечи. И хлебного вина, если найдёшь.

Я нашёл вино у Гаврилы в сундуке, под кафтанами. Свечу оплывшую взял с подоконника. Гаврила полил рану вином — Тихон дёрнулся, будто его резали заново, и затих. Потом Гаврила сунул мне в руку тряпку, намоченную в воде:

— На лоб ему. И держи, чтоб не скинул. Сейчас, может, отпустит.

До рассвета мы сидели с ним вдвоём над Тихоном, как двое над колодцем, в который смотрят, не поднимается ли вода. Я менял тряпку, Гаврила щупал пульс на запястье, мотал головой. Тихон то затихал, то снова начинал говорить — быстро, неразборчиво, всё про пепел и про то, что рожь в тот год стояла по пояс, а потом пришли с факелами.

— Бредит, — сказал Гаврила. — Это хорошо. Хуже, когда замолчит.

Он замолчал к полудню. Дыхание выровнялось, жар спал, и он уснул — настоящим сном, не забытьём. Гаврила поднялся, разминая спину.

— Выживет. Молодой, жилистый. Пуля-то сквозь мясо прошла, кость не тронула. Немец тот, видать, торопился.

Я тоже поднялся. Ноги были чужие, голова пустая, как после долгого чтения. И тут только вспомнил про немца, оставленного у протока.

— А тот, рыжий? — спросил я.

Гаврила глянул на меня исподлобья.

— Мёртвый. Тихон ему горло смял, не доходя до ключицы. Да ты не радуйся: теперь у Смирнова на тебя зуб, какого он до смерти не сточит. Ты ему наёмника сгубил. А наёмник — это деньги. За деньги он с тебя, Иван Васильевич, не шкуру — душу спросит.

— Сам не полезет?

— Сам — нет. Он трусоват, Смирнов этот. Но у него брат двоюродный в Сыскном приказе служит, и жена его — Скуратова, а это, знаешь ли, порода. Такие не саблей, такие бумагой давят. Жди, скоро дьяк твой знакомый о тебе узнает.

Я сел на лавку, напротив спящего Тихона. Вчерашний день встал передо мной целиком, как выученный урок: торг, Романов, туман, выстрел, кровь. Я хотел спасти Фёдора — и спас. Но за это теперь Тихон лежал с дырой под ключицей, а Смирнов получил повод искать меня. Я выиграл будущую династию и проиграл тишину, ради которой дядя велел мне лежать на дне.

— Гаврила, — сказал я. — Дядя знает?

— Пока нет. Но узнает. Дворня видела, как мы ночью ввалились с раненым. Тут уж либо сам скажи, либо доложат. Лучше сам.

Я кивнул. Гаврила вышел, и я остался один. Тихон спал, и во сне лицо у него сделалось моложе, как у мальчишки. Я смотрел на него и вспоминал его слова: «За то, чтоб хоть раз в жизни не как купленный, а как человек». В прежней жизни я бы сказал ученикам: вот, мол, личное достоинство пробивается даже сквозь холопскую кабалу. А теперь понимал другое: он полез под пулю не ради достоинства, а потому, что ему нечего было терять. Свободный человек из него вышел бы позже, если бы вышел вообще. А купленный — бросился вперёд, потому что я, заплатив за него, дал ему впервые право распорядиться собой. И он распорядился.

От этой мысли было не легче, а честнее. Я не герой, который спасает верного слугу. Я господин, который в первый же день послал человека под пулю, и тот пошёл, потому что такова была плата за полтину.

Дверь отворилась без стука. Вошёл Василий Иванович. Я встал. Он остановился на пороге, оглядел клеть: лавку, тряпки в крови, меня с опухшим лицом, спящего холопа. Потом перевёл взгляд на мои руки, которыми я, сам того не заметив, всё ещё комкал мокрую тряпку.

— Сядь, — сказал он. Не поздоровался.

Я сел.

Он не сел. Прошёлся до окна, заглянул во двор, будто и там мог кто-то подслушивать, вернулся.

— Рассказывай. Всё. С начала и до немца.

Я рассказал. Без прикрас, без оправданий. Про торг, про Романова, про луг, про саблю, которую не удержал, про Тихона, который полез. Про то, что Смирнов теперь мне враг, а Романов — должник, и неизвестно, что из этого опаснее.

Василий Иванович слушал, не перебивая. Только один раз, когда я дошёл до слова «дуэль», у него дрогнула бровь, как у человека, услышавшего знакомое имя.

— Фёдора Никитича, значит, спас, — проговорил он, когда я замолчал. — И сам себя заодно похоронил.

— Я не мог иначе.

— Мог. Все могут. Ты не захотел. — Он наконец сел, напротив, как в первый раз. — Ты хоть понимаешь, что Романов теперь тебе должен, и оттого ты у него на крючке? Долг — это вторая кабала, Иван. Страшнее холопьей. Холопа можно выкупить, а долг благородного человека не выкупается никогда. Он тебя либо озолотит, либо убьёт, чтобы не платить. Скорее второе, с его-то нравом.

— Я знаю, кто он. И знаю, что он меня предаст.

Василий Иванович долго смотрел на меня.

— А вот этого, — сказал он тихо, — я бы на твоём месте вслух не говорил. Даже здесь. Даже мне. Ты слишком много знаешь, Иван. Иногда мне кажется, что ты знаешь всё, что будет, и от этого мне с тобой страшно.

— А мне с собой, — сказал я.

Он хмыкнул, но невесело.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Тихона выходим — человек будет верный, такой дорогого стоит. А Смирнова я попробую утишить. Есть у меня к его дяде одна грамотка, давно берегу. — Он поднялся. — И запомни второе правило Шуйского, раз первое не сгодилось: не спасай того, кто тебя не просил. Романов тебя не просил. Ты сам полез. И теперь не жалуйся, что он тебя съест.

Он ушёл, и дверь закрылась плотно. Я остался у лавки, где спал Тихон, и впервые за долгое время подумал, что дядя, кажется, только что сказал мне правду.

К вечеру Тихон открыл глаза. Гаврила принёс ему отвар из сушёной малины, напоил с ложки. Тихон глядел на меня поверх чашки и молчал, но во взгляде его было что-то новое — не приценка, а упрямство, с каким человек решает для себя, что пойдёт за тобой дальше, даже если больше некуда.

— Пить хочешь? — спросил я.

— Хочу, — сказал он. Голос был слабый, но свой. — И ещё хочу знать, барин: тот немец, что стрелял, он тебя больше не тронет?

— Нет, — сказал я. — Не тронет.

— Вот и хорошо, — ответил Тихон и снова закрыл глаза. — Тогда и я тебя больше никуда не отпущу.

Три дня Тихон отлёживался, а я отсиживался. Гаврила не выпускал меня за ворота, сам ходил на торг, приносил хлеб, соль, слухи. Слухи были всё про одно: на Крымском броду нашли мёртвого наёмника, и теперь ищут, кто его положил. Имя моё пока не всплывало, но Смирнов, говорил Гаврила, уже подал челобитную — не на меня, а «на неизвестного, что вмешался в полельный суд и разбой учинил». Бумага эта легла в Сыскной приказ.

— Дьяк Годунов её читал? — спросил я.

— Читал. И, говорят, долго так пальцем по краю водил, как всегда, когда учует добычу.

Я промолчал. Семён Годунов теперь имел на меня не только догадку, но и бумагу. Челобитная с описанием «сына боярского Ивана Васильева с Мурома» — это было всё равно, что самому расписаться в его протоколе.

На четвёртый день Тихон встал. Рука висела на перевязи, но держался он прямо. Пришёл ко мне в клеть, поклонился с порога, здоровой рукой придержав больную.

— Дозволь, барин, при деле быть. Лежать мочи нет.

— Какое дело? — спросил я. — Дела у нас — тишину хранить.

— И то дело. — Он сел на лавку у двери, как человек, который уже знает своё место, и стал смотреть во двор.

С того дня он не отходил от меня. Сидел у двери, спал у порога, ходил следом до колодца и обратно. Гаврила ворчал, что холоп из него вышел слишком ретивый, но я видел: Тихон не прислуживал. Он сторожил. Тот выстрел у протока что-то сломал в нём и собрал заново, и теперь он решил, что я — тот, ради кого стоит встать поперёк пули. Мне от этого было не по себе, но гнать его я не мог.

А на пятый день я понял, что тишина — тоже ловушка.

Гаврила вернулся с торга бледный, поставил корзину, не развязав, и плотно закрыл дверь.

— Плохо дело, Иван Васильевич. Смирнов помер.

— Как помер?

— Нынче ночью. У себя на подворье. Люди говорят — сердце. А я тебе скажу: сердце у него было здоровое, я его на лугу видел, когда он на пне сидел. Это его прибрали, чтоб язык не развязал. Слишком много он после того луга болтал про тебя и про Романова.

Я сел. В голове застучало.

— Кто?

— А то не знаешь? Романовы. Фёдор Никитич тебя запомнил — и не как спасителя, а как свидетеля. Ты видел, как он чуть не бился из-за луга. Ты знал Смирнова. Ты слышал, что Смирнов сказал при расставании. Теперь Смирнов мёртв, а ты — последний, кто видел их вместе.

— Я не видел, как его убивали.

— Да какая разница! В приказе спросят не «видел ли», а «почему живой остался». Ты для них — либо соучастник, либо следующий покойник. Романов так и сделает: либо купит, либо уберёт. Я ж говорил тебе тогда, на лугу.

Он замолчал. За окном коротко брякнул колокол — не набат, просто к вечерне. Москва жила своей жизнью, а в моей клети пахло холодным страхом.

— Что дядя говорит? — спросил я.

— Дядя твой велел передать: сидеть и не высовываться. Но это он всегда велит. А ещё велел спросить, не ты ли Смирнова прибрал. Я сказал — нет. Он не поверил, но делать нечего.

Я встал, подошёл к окну. Двор был пуст, только Тихон сидел у колодца и строгал палочку здоровой рукой.

— Если Смирнова убили Романовы, — сказал я, не оборачиваясь, — то Фёдор теперь у дьяка Годунова на крючке. И ему нужен козёл отпущения. А кто лучше подходит, чем муромский сын боярский, который вмешался в чужую тяжбу?

— Вот и я про то, — глухо сказал Гаврила.

— Значит, сидеть — это дожидаться, пока за мной придут.

— А бежать — значит самому подписать себе вину. Куда ты побежишь? В Муром? Так там тебя первого и сцапают. У тебя в Москве только подворье и дядина защита. И та — до первого приказа.

Я долго молчал. В прежней жизни, если ученик заваливал ответ, я говорил: давай разберём, что мы знаем наверняка. Теперь я сделал то же с собой. Что я знал наверняка? Что Смирнов мёртв. Что Романов — либо убийца, либо заказчик. Что дьяк Годунов уже читал челобитную с моим именем. Что у меня нет ни силы, ни людей, ни бумаги, которая отведёт от меня беду.