Стальной Барон 2

Кризис миновал. Графство работает. Производство не упало.

Но есть одно "но", брат.

Ты дал мне власть. Но ты не дал мне права на ошибку. А я — человек. Я ошибаюсь.

Когда я подписывала приказ об аресте тех двоих парней, я знала их отцов. Я знала, что они честные работники, которые просто испугались за свои семьи. Я видела, как их жёны плакали у ворот замка, умоляя о пощаде. Я была тверда. Я не дрогнула. Я сделала то, что было нужно для графства.

Но ночью, когда все засыпают, я сижу у окна и смотрю на эти подписи в книге приказов. Я чувствую тяжесть этой власти. Она давит на плечи сильнее, чем любые мешки с зерном. Я держу крышу над головами тысяч людей, Алекс, но мои руки дрожат.

Я справлюсь. Потому что ты сказал, что веришь в меня. Но, пожалуйста, возвращайся скорее. Мне нужен мой брат. А Ханс... Ханс каждый день спрашивает, когда ты приедешь посмотреть на новую сталь. Он говорит, что кузня без тебя — не кузня, а просто шумная пещера.

Грета».

Алекс медленно сложил пергамент. Он смотрел на знакомые, резкие линии почерка сестры, и в груди у него сжалось что-то тёплое и болезненное одновременно. Она была права. Он дал ей меч, чтобы защищать их дом, но забыл, что мечом нельзя обнять.

Он подошёл к окну цеха. За стеклом, сквозь дым и пар, работали люди. Триста пятьдесят человек, бывшие изгои Гильдии, теперь пайщики, кувалдами вбивали в землю новые сваи. Они пели рабочую песню, и в этом гуле была жизнь. Но Алекс знал, что эта жизнь держится на тонком льду его решений.

— Фальк, — позвал он, не оборачиваясь.

— Я здесь, граф.

— Как продвигается поиск того человека с ожогом?

— Мы вышли на след, — голос Фалька стал тише, профессиональнее. — Он бывает в таверне "Чёрный олень" каждые три дня. Передаёт какие-то свёртки трактирщику. Мы готовы взять его, как только он сделает следующую передачу. Завтра ночью.

— Не берите его, — резко сказал Алекс.

Фальк замер.

— Простите, милорд?

— Не берите его, — повторил Алекс, поворачиваясь. В его глазах не было сомнений. — Пусть он передаст свёрток. Пусть Гильдия думает, что их канал связи работает безупречно. Пусть Шталь думает, что он получает от нас информацию.

— Вы хотите использовать его как дезинформационный канал? — Фальк приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло искреннее восхищение.

— Я хочу, чтобы они знали только то, что я позволю им знать, — Алекс подошёл к столу и провёл пальцем по чертежу новой печи. — Гильдия думает, что она ведёт игру. Шталь думает, что он покупает предателей. Пусть играют. А мы тем временем зальём эти печи такой сталью, что их резонансные пушки будут отскакивать от наших стен, как горох.

Он взял свой плащ и набросил его на плечи, игнорируя протестующую боль в бедре.

— Готовьте ложные чертежи, Эрих. Те, что показывают "уязвимость" в новой системе охлаждения. И подкиньте их нашему "другу" с ожогом завтра ночью.

— Будет сделано, — Фальк кивнул. — Но это опасная игра, граф. Если они поймут, что это ловушка...

— Они не поймут, — Алекс направился к двери. — Потому что глупцы всегда видят в других только то, что хотят видеть. А я иду спать. Завтра мы начинаем плавку.

Он вышел в холодный коридор арсенала, и эхо его шагов смешалось с далёким, ритмичным гулом молотов. Он думал о Грете, дрожащей под тяжестью короны, которую он на неё возложил. Он думал об Ирме, запертой в золотой клетке дворца. И он думал о Хансе, который ждал его в кузне.

У него не было права на ошибку. Ни у него, ни у них. Потому что цена ошибки была слишком высока. И он должен был выиграть эту партию, даже если для этого придётся перевернуть всю доску.

ГЛАВА 5. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК

Новая доменная печь в Карлсбурге дышала не так, как вернштейнские. Если в родной кузне огонь звучал низким, утробным гулом, напоминавшим о земле и предках, то здесь, на имперском арсенале, пламя ревело с металлическим, почти истерическим свистом, словно сам воздух, насыщенный парами селитры и фосфора, сопротивлялся жаре. Алекс стоял на безопасном расстоянии от раскалённого зева, щурясь от нестерпимого света, и чувствовал, как нога, та самая, в которой до сих пор сидели микроскопические осколки, начинает ныть в такт ударам пневматического молота.

Он уже собирался отдать распоряжение о смене смены, когда Фальк, материализовавшийся из клубов чёрного дыма так бесшумно, что это всегда вызывало у Алекса профессиональное уважение, протянул ему визитную карточку.

Карточка была не простой. Плотный, кремовый картон, тиснёный серебром, с изящным, почти кружевным вензелем. Никаких титулов, никаких регалий. Только имя: Катерина фон Альт.

— Она в карете у южных ворот, — ровным голосом произнёс Фальк, пряча карточку обратно в карман камзола. — Говорит, что у неё к вам дело, которое не терпит ни свидетелей, ни протокола. И что если вы не выйдете через пять минут, она уедет, и тогда вам придётся жалеть об этом до конца жизни.

Алекс усмехнулся, вытирая лицо грязной ветошью. Катерина фон Альт не была бы Катериной фон Альт, если бы не использовала театральный эффект как рычаг давления. Он кивнул кочегарам, чтобы те снижали температуру, и, прихрамывая — боль в бедре сегодня была особенно острой, предвещая дождь, — направился к воротам.

Карета стояла в тени кирпичной стены, и когда лакей распахнул дверцу, Алекс увидел, что Катерина не стала ждать, пока ей подадут руку. Она уже стояла на булыжнике мостовой в своём неизменном тёмно-сером дорожном платье, которое, несмотря на копоть и гарь арсенала, выглядело безупречным. В её глазах, тёмных и холодных, как полированный обсидиан, плясали опасные искры.

— Вы пахнете порохом и предательством, граф, — произнесла она вместо приветствия, окидывая взглядом его закопчённый мундир. — Говорят, вы подкупили рабочих Гильдии, пообещав им процент с прибыли. Это либо гениально, либо самоубийственно. Я пока не определилась.

— Добро пожаловать в Карлсбург, баронесса, — Алекс не стал кланяться; в этом месте, среди дымящихся труб и шипящего металла, придворные реверансы выглядели бы нелепо. — Если вы приехали читать мне лекцию о рыночной этике, то боюсь, у меня нет на это времени. Печь остывает, и мне нужно контролировать первую партию.

— Я приехала не за лекциями, — Катерина шагнула ближе, и запах её духов — тяжёлый, с нотами мускуса и горького миндаля — на мгновение перебил запах серы. — Я приехала предложить вам выход из тупика, в который вы, со всем вашим инженерным гением, неизбежно упрётесь через месяц.

Они вошли в его временный кабинет — небольшую комнату с выбитыми взрывной волной окнами, затянутыми промасленной бумагой. Катерина брезгливо осмотрела грубую сосновую мебель, но села, откинув полы плаща, с той грацией, которая заставляла забыть о её возрасте и происхождении.

— Консерваторы готовят удар, граф, — начала она, не тратя времени на прелюдии. — Фон Вальдбург, фон Кляйнберг и ещё трое баронов, чьи имена вы, вероятно, уже выучили наизусть, собрали достаточно голосов в Тайном совете, чтобы заблокировать ваше финансирование. Они не могут открыто пойти против императора после вашей победы, но они могут задушить вас бюрократией. Задерживать поставки угля, отзывать разрешения на строительство, объявлять ваши чертежи «угрожающими безопасности короны».

Алекс сел напротив, сцепив пальцы на столе. Он знал это. Отчёты Фалька подтверждали каждое её слово. Но он не понимал, зачем она ему это рассказывает.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— Защиту, — Катерина улыбнулась, и эта улыбка не коснулась глаз. — У меня есть влияние в Тайном совете. У меня есть компромат на фон Вальдбурга, который заставит его молчать, и у меня есть уши при дворе императрицы. Я могу нейтрализовать консерваторов, пока вы занимаетесь своей армией.

— В этом мире ничего не бывает просто так, баронесса, — голос Алекса стал жёстче. — Какова цена вашей защиты?

Катерина наклонилась вперёд, и свет единственной свечи отразился в её зрачках.

— Резонансная сталь, — произнесла она тихо. — Та самая, которую вы производите в Вернштейне и которую теперь пытаетесь клонировать здесь. Я хочу эксклюзивное право на её продажу за пределами Империи. В южные герцогства, в вольные города, даже к варварам за Северным морем. Гильдия контролирует внутренние рынки, но внешняя торговля — это моя вотчина. Вы отдаёте мне монополию на экспорт, а я отдаю вам тылы в столице.

Алекс молчал, взвешивая предложение. Это было чудовищно выгодно для неё. Монополия на резонансную сталь за границей означала не просто богатство; это означало политическое влияние, которое могло бы сравниться с влиянием самого канцлера. Она могла бы покупать королей. Но с другой стороны, без её поддержки он увязнет в столичных интригах, и Шталь получит фору, которой ему хватит, чтобы уничтожить их всех.

— Хорошо, — произнёс Алекс наконец.

Катерина приподняла бровь, явно не ожидая такой быстрой капитуляции.

— Но с одним условием, — продолжил он, не давая ей перехватить инициативу. — Я лично буду «настраивать» каждую партию стали, предназначенную на экспорт. Это необходимо для сохранения её свойств при длительной транспортировке. Никто, кроме меня, не будет касаться слитков до их отгрузки.

— Разумеется, граф, — Катерина легко кивнула, не заподозрив подвоха. Для неё это была просто каприз мастера, гарантирующий качество товара. — Мы ударили по рукам?

Она протянула руку. Алекс вложил в неё свою ладонь — грубую, в мозолях и мелких ожогах, контрастирующую с её бледной, ухоженной кожей. Её кольцо с холодным сапфиром впилось ему в пальцы.

— Мы ударили по рукам, баронесса, — сказал он.

Когда её карета уехала, увозя с собой запахи миндалея и скрытой угрозы, Алекс остался стоять у разбитого окна, глядя, как она исчезает в лабиринте карлсбургских улиц.

— Вы доверяете ей? — Фальк вышел из тени угла, где стоял всё это время, сливаясь с пылью и копотью.

— Я доверяю только тем, кто стреляет мне в спину открыто, Эрих, — Алекс повернулся к нему. — Катерина продаст нас при первой же возможности, если это принесёт ей выгоду. Но сейчас ей выгоднее, чтобы мы победили Шталя. А значит, она будет работать на нас. Пока.

— А условие про «настройку» стали?

Алекс подошёл к столу, на котором лежал небольшой, идеально отполированный слиток резонансной стали, приготовленный для демонстрации. Он положил на него обе ладони и закрыл глаза.

Мир вокруг исчез. Осталась только структура. Кристаллическая решётка металла, плотная, упругая, живая. Алекс не стал менять её; он просто нашёл в самом центре слитка, в микроскопической пустоте между атомами, уязвимое место и мягко, почти нежно, сдвинул углеродное волокно, создавая крошечный, невидимый глазу узор. Это не была поломка. Это была метка. Резонансный маяк, который будет откликаться только на его собственную частоту, где бы этот слиток ни оказался — в сундуке купца, в арсенале варварского вождя или в тайной кузнице южного короля.

Открыв глаза, он почувствовал, как из носа выступила капля крови. Использование Резонанса для такой тонкой работы, особенно с учётом его текущего истощения, всегда било по нервной системе. Он вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Теперь мы будем знать, куда течёт наша сталь, — произнёс он хрипло. — И если она потечёт к Шталю, я узнаю об этом раньше, чем баронесса успеет потратить свою первую монету.

Фальк кивнул, принимая эту холодную, расчётливую жестокость как должное. Но прежде чем он успел что-то сказать, дверь кабинета снова скрипнула. Вошёл один из полевых агентов разведки, молодой парень с лицом, покрытым дорожной пылью.

— Милорд, — агент запыхался, кланяясь. — Мы взяли под наблюдение барона фон Вальдбурга. Того самого, что ужинал с генералом Гогенцоллерном.

— И? — Алекс нахмурился, откладывая слиток.

— Вчера ночью он выезжал из столицы. Не в своё поместье. Он направился на юг, в сторону пограничных перевалов. С ним был человек в чёрном плаще. Наш человек успел рассмотреть только одно: на перстне этого человека был выгравирован чёрный орёл на красном поле.

Алекс медленно выдохнул. Чёрный орёл на красном поле. Герб Шталя.

Катерина фон Альт только что предложила ему защиту от консерваторов, и один из этих самых консерваторов, её политический союзник, только что был замечен в связях с человеком, который пытался уничтожить Империю.

— Эрих, — произнёс Алекс, и в его голосе не было ни гнева, ни удивления. Только та ледяная ясность, которая наступала у него перед принятием самых тяжёлых решений. — Прикажи людям не трогать фон Вальдбурга. Пусть едет. Пусть встречается с кем хочет.

— Но, граф...

— Мы не охотимся на мелкую дичь, Фальк, — Алекс подошёл к столу и развернул карту Империи, проводя пальцем вдоль южной границы. — Мы позволяем им думать, что они плетут паутину. А сами — смотрим, кто стоит за пауком. Баронесса Катерина играет в свою игру. Что ж. Посмотрим, чья игра закончится первой.

ГЛАВА 6. ПЕРВЫЙ АРСЕНАЛ

Алекс стоял в центре главного сборочного зала, залитого бледным, фильтрующимся через запылённые стёкла светом, и медленно, методично обводил взглядом ряды верстаков. Тишина пугала его. Воздух здесь пах холодной канифолью, машинным маслом и тем специфическим, кисловатым запахом человеческого страха, который Алекс, майор инженерных войск, научился распознавать ещё на полигонах в своей прошлой жизни, когда бригада сапёров часами не могла решиться подойти к подозрительному люку.

На верстаках, покрытых слоем мелкой железной стружки, лежали они — стальные болванки, прошедшие идеальную закалку и подготовленные к самому важному этапу. Рядом, на специальных деревянных подставках, покоились инструменты: направляющие штанги с закалёнными резцами, которые Алекс собственноручно чертил по ночам, мучая местных кузнецов требованиями к микронной точности. Но ни один резец не касался металла. Ни один станок не вращался.

Мастера Гильдии, человек двадцать, стояли вдоль стены, сложив руки на груди. Они не смотрели на графа в глаза; их взгляды были прикованы к сапогам, к полу, к потолку, но только не к нему. В этой демонстративной покорности читался вызов, настолько прозрачный, что его мог бы заметить даже самый неопытный политик.

— Мне сказали, что работа остановилась, мастер Горман, — произнёс Алекс. Его голос не был громким, но в каменном зале он разнёсся чётко, без эха, разрезая густую, напряжённую тишину.

Старший мастер, коренастый мужчина с шрамом, пересекающим лысую голову, сделал шаг вперёд. Он поклонился, но в этом поклоне не было и тени подобострастия; скорее, это был жест человека, который собирается сообщить о неизбежной и неподвластной ему силе природы.

— Милорд, мы честные ремесленники, — начал Горман, его голос звучал ровно, отрепетированно. — Мы умеем ковать плуги, подковы и пушечные ядра. Мы знаем, как слушать огонь и как чувствовать наковальню. Но то, что вы требуете от нас... эти спиральные канавки внутри ствола. Это противоречит природе железа. Резец срывается, металл рвётся, заготовки трескаются при первых же выстрелах. Мы не колдуны, граф. Мы не можем заставить сталь делать то, чего она не хочет.

Алекс смотрел на него и чувствовал, как в бедре, там, где под кожей до сих пор оставались микроскопические осколки, разливается тупая, ноющая боль. Погода менялась, давление падало, и тело, изношенное войной и перенапряжением Резонанса, реагировало на каждую перемену. Он мог бы приказать. Мог бы вызвать гвардию, арестовать Гормана за саботаж, повесить пару подмастерьев на воротах для острастки. В этой империи так поступали постоянно, и это работало — до следующего бунта.

Но Алекс был не дворянином, воспитанным на кодексах чести и феодальном праве. Он был инженером. И когда машина не работала, инженер не вешал механика; он брал в руки разводной ключ.

— Природа железа, мастер Горман, подчиняется законам физики, а не предрассудкам Гильдии, — сказал Алекс, медленно расстёгивая пуговицы своего парадного мундира. — Снимите с меня сюртук, Эрих, — бросил он через плечо, не отрывая взгляда от Гормана.

Фальк, стоявший в тени у двери, не выразил никаких эмоций. Он просто шагнул вперёд, принял тяжёлый, расшитый серебром мундир военного министра, освободив Алекса от парадной мишуры. Под мундиром была простая льняная рубашка, уже успевшая пропитаться запахом пота и пороха. Алекс закатал рукава до локтей, обнажая руки, которые не соответствовали титулу графа: шрамы от ожогов, мозоли от молота, белые шрамы от осколков.

— Отойдите, — коротко бросил он мастерам.

Те замялись, переглянувшись. Горман открыл рот, чтобы возразить, но Алекс уже стоял у верстака. Он взял в руки тяжёлую стальную болванку, чувствуя её вес, её холодную, враждебную инертность. Затем он взял направляющую штангу с резцом.

Он не стал использовать Резонанс открыто. Никаких свечений, никаких магических вибраций, которые могли бы напугать суеверных кузнецов. Он использовал его так, как сапёр использует миноискатель: скрытно, глубоко, на пределе чувствительности. Закрыв на секунду глаза, Алекс скользнул вниманием внутрь кристаллической решётки заготовки. Он нашёл микроскопические пустоты, направления внутренних напряжений, места, где углеродные волокна были переплетены наиболее плотно. Он не ломал металл; он договаривался с ним, находя единственно верный угол для резца, который позволит стали принять новую форму без сопротивления.

Открыв глаза, он закрепил болванку в тисках, ввёл направляющую в дульную часть и начал вращать рукоять.

Шшшх. Шшшх. Шшшх.

Звук был ровным, почти музыкальным. Резец, смазанный специальным составом из сала и графита, снимал тончайшую стружку, оставляя за собой идеальную, зеркальную канавку. Алекс чувствовал каждый микрометр, каждый виток. Его мышцы напряглись, пот выступил на лбу, но рука оставалась твёрдой, как скальная порода. Он задавал шаг нарезов, он задавал угол закрутки, он вкладывал в металл не магию, а знание баллистики, которое в этом мире ещё не было открыто.

Мастера перестали переминаться с ноги на ногу. Они подошли ближе, забыв о субординации. Они смотрели не на графа, а на резец. Они видели, как сталь, которая ещё вчера «рвалась и трескалась» в их руках, теперь покорно раскрывается, принимая сложную, совершенную геометрию. В их глазах, затуманенных годами догм и гильдейских уставов, проступало то самое чувство, которое Алекс знал лучше всего: страх перед непониманием, сменяющийся жадным, голодным любопытством.

Среди них выделялся один. Молодой парень, лет девятнадцати, не больше. Лицо его было в саже, а на левой руке, от запястья до локтя, тянулся старый, грубый ожог — след от случайного касания раскалённой заготовки. Он не отводил взгляда от рук Алекса, его губы беззвучно шевелились, словно он мысленно повторял движения графа.

Работа заняла почти два часа. Когда Алекс наконец вынул штангу и продёл через ствол калибр, тот прошёл насквозь, не зацепившись ни за единый выступ. Ствол был готов.

Алекс выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Дыхание его было сбито, бедро горело огнём, но он не подал виду. Он посмотрел на мастеров.

— Железо не хочет принимать форму только тогда, когда вы заставляете его делать это вслепую, — произнёс он, глядя прямо в глаза Горману. — Вы не колдуны. Вы просто перестали смотреть.

Горман молчал. Его каменное лицо дрогнуло, и он медленно, почти незаметно, опустил голову. Это было не поражение; это было признание авторитета, которого нельзя было подделать или оспорить.

Алекс перевёл взгляд на молодого парня с ожогом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Парень вздрогнул, словно его окликнули из другого мира. — Петер, милорд. Петер Вайс. Подмастерье третьего года.

— Петер, — Алекс кивнул на верстак. — Возьми следующую заготовку. Закрепи её. Я буду стоять рядом, но крутить рукоять будешь ты.

Мастера ахнули. Горман сделал шаг вперёд, но Петер уже двигался. В его глазах горел тот огонь, который не гаснет ни в одном подмастерье, который только-только понял, что мир гораздо больше, чем стены его родной кузни. Он закрепил болванку, взял штангу, посмотрел на Алекса, ожидая команды.

Алекс положил свою руку поверх руки парня. Он не давил, он просто направлял. — Чувствуешь, как металл сопротивляется на третьем дюйме? Там внутреннее напряжение. Сделай подачу резца на полмиллиметра меньше. И не торопись. Дай стали остыть в точке касания.

Петер кивнул, его дыхание выровнялось. Он начал вращать. Шшшх. Шшшх. У него не получилось с первого раза — резец чуть не сорвался, но Алекс мягким движением скорректировал угол, и парень тут же понял свою ошибку, исправив её без единого слова.

Когда Петер закончил, он стоял, тяжело дыша, его рубашка промокла от пота так, словно он только что вышел из реки. Он посмотрел на свой ствол, потом на свои руки, потом на графа.

— Граф, — тихо произнёс Петер, и в его голосе звучало не почтение, а искреннее, детское изумление. — Откуда вы это знаете? Вас этому не учили. Ни в одной академии империи нет таких методов.

Алекс смотрел на парня и на мгновение почувствовал укол той самой, старой тоски по миру, которого больше не существовало. По чертёжным залам, по лекциям в военном училище, по запаху антистатической пыли в серверных.

— Меня учили в другом месте, Петер, — ответил он ровно. — В месте, где железо считается не даром богов, а материалом, который ждёт, когда инженер скажет ему, что делать. Запомни это.

Испытания начались в полдень, на полигоне за городской чертой, где гильдейские стрелки обычно пристреливали гладкоствольные мушкеты. Небо было серым, низким, и мелкий, противный дождь превращал пыль на стрельбище в липкую грязь. Но это не остановило никого. На полигон пришли все: и мастера, и подмастерья, и даже магистрат Карлсбурга, которого Фальк, по молчаливому согласию Алекса, «пригласил» для наблюдения.

Ствол Петера был установлен на тяжёлый дубовый лафет. Мишень — деревянный щит с нарисованным углём кругом — стояла на расстоянии двухсот шагов. Для гладкоствольного мушкета это было расстояние уверенного промаха; пуля, вылетая из ровной трубы, начинала кувыркаться в воздухе уже через пятьдесят шагов, теряя убойную силу и точность.

— Заряжай, — скомандовал Алекс.

Петер, чьи руки до сих пор слегка дрожали, аккуратно вбил пыж, засыпал отмеренную порцию пороха и забил свинцовую пулю, которая, благодаря идеальным нарезами, вошла в ствол с лёгким, плотным щелчком, идеально повторяющим геометрию канала. Он поднёс фитиль к полке, прижал приклад к плечу и зажмурился.

— Не жмурься, — тихо сказал Алекс, стоящий рядом. — Смотри на цель. Дыши ровно. Выдох — и спуск.

Петер открыл глаза. Выдохнул. Нажал.

Грохот стоял такой, что магистрат взвизгнул и закрыл уши руками. Клубок белого дыма на мгновение скрыл лафет. Когда ветер разогнал дым, Алекс не стал сразу смотреть в подзорную трубу. Он смотрел на Петера.

Парень стоял, выпучив глаза. Он медленно опустил мушкет, его рот был приоткрыт, а по щеке, грязной от сажи и дождя, текла чистая, светлая слеза. Он не вытирал её; он просто смотрел на мишень.

Алекс поднял трубу. Двести шагов. В самом центре нарисованного круга, расщепив угольную линию надвое, сидела свинцовая пуля. Вокруг неё, на расстоянии не более ладони, лежали ещё две пули из предыдущих, пристрелочных выстрелов. Кучность, о которой имперские генералы могли только молиться богам войны.

— Мы попали, милорд... — прошептал Петер, и его голос сорвался на хрип. — Мы попали в самое сердце.

— Это не мы попали, Петер, — Алекс опустил трубу и положил тяжёлую руку на плечо парня. — Это ты сделал ствол, который не позволил пуле уйти в сторону. Ты дал ей путь. Запомни это чувство. Запомни, как оно пахнет и как оно звучит. Потому что завтра ты сделаешь ещё один. И послезавтра. И так до тех пор, пока наши печи не начнут дымить так, что в столице будет темно днём.

Мастера молчали. Горман подошёл к мишени, провёл пальцем по расщеплённой пуле, затем повернулся к Алексу. В его взгляде больше не было саботажа. Там был расчёт. Он был ремесленником, и он понял то, что не могли понять политики: этот человек не просто знал секреты. Этот человек мог превратить железо в золото, и тот, кто будет стоять рядом с ним, никогда не останется бедным.

— Мы начнём вторую смену, граф, — глухо произнёс Горман. — Нам нужно переточить резцы. Петер покажет нам, как правильно держать угол.

Алекс кивнул. Он смотрел, как мастера окружают Петера, как они начинают спорить, жестикулировать, обсуждать технологию. В этот момент он понял одну простую, но фундаментальную вещь, которую часто забывали в его прошлой жизни, заменяя её корпоративными тренингами. Люди не работают за идею, когда они голодны и напуганы. Но если дать им в руки совершенство, если позволить им прикоснуться к чуда и сказать: «Это сделал ты», — они свернут горы. Они будут работать до крови на пальцах, лишь бы снова почувствовать этот триумф.