Стальной Барон 2

— Заткнитесь, — произнёс Алекс тихо, но в его голосе было столько стали, что магистрат мгновенно закрыл рот и отступил на шаг.

Алекс не стал слушать его. Он прошёл мимо него, направляясь к эпицентру взрыва. Рядом, бесшумно, как тень, двигался Фальк. Бывший офицер разведки не смотрел на руины; его глаза сканировали периметр, отмечая каждую деталь, каждый след, каждый обрывок верёвки.

Остановившись у основания второй печи, Алекс присел на корточки, превозмогая боль в ноге, и положил ладонь на кусок оплавленного металла. Он закрыл глаза.

Резонанс отозвался не сразу. Металл был мёртв, его кристаллическая решётка разрушена, углеродные связи разорваны. Но Алекс не искал структуру; он искал память. Он скользнул вниманием глубже, в микротрещины, в поры, в те места, где температура была максимальной. И он нашёл то, что искал.

Это был не случайный перегрев. В охлаждающей камере, в самом уязвимом месте печи, было заложено ровно три фунта чёрного пороха. Порох был упакован в просмоленную ткань, а фитиль выведен через микроскопическое отверстие в кирпичной кладке, замаскированное под естественную трещину. Это была работа профессионала. Точная, расчётливая, безжалостная.

Алекс открыл глаза и встал, отряхивая ладонь от сажи.

— Это не несчастный случай, Эрих, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я знаю, — Фальк подошёл ближе, его голос был ровным, лишенным эмоций. — Я нашёл остатки просмоленной ткани в завале у третьей печи. И ещё я нашёл кое-что другое.

Он протянул Алексу небольшой, почерневший от огня кусок кожи. На нём, едва различимая, но всё ещё читаемая, была выжжена буква. Не инициал мастера, не клеймо арсенала. Сложная, витиеватая вязь.

Алекс взял кожу, повертел её в пальцах. Он знал этот символ. Это была эмблема подмастерья высшей категории Гильдии кузнецов Карлсбурга.

— Они не просто саботируют, — произнёс Алекс, сжимая кусок кожи в кулаке. — Они посылают сигнал.

— Какой сигнал?

— Что они здесь хозяева. И что я — всего лишь гость, которого они могут выгнать в любой момент.

Здание Гильдии кузнецов располагалось в самом сердце Карлсбурга, на площади, которая была названа в честь первого имперского сталевара. Это было массивное, угрюмое строение из тёмного камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми дверями, окованными бронзой. Гильдия не строила дворцы; она строила крепости, потому что её власть держалась не на красоте, а на монополии.

Алекс вошёл в главный зал без доклада. Два стражника в ливреях Гильдии с алебардами сделали шаг ему навстречу, но Фальк, шедший следом, даже не замедлил шага. Он просто положил руку на рукоять своего кортика, и стражники, почувствовав ту холодную, профессиональную готовность к насилию, которая излучалась бывшим разведчиком, замерли и отступили к стенам.

Зал был обит тяжёлым дубом. На стенах висели портреты великих мастеров прошлого, а в центре стоял массивный стол, за которым сидел Вольф Дитрих.

Дитрих был человеком, который выглядел так, словно его выковали из того же материала, что и его изделия. Широкий в плечах, с лицом, похожим на грубо обтёсанный гранит, с руками, покрытыми шрамами и ожогами, он не встал, когда Алекс вошёл. Он просто смотрел на военного министра из-под тяжёлых, нависших бровей, держа в руке серебряный кубок с вином.

— Граф фон Верн, — произнёс Дитрих. Его голос был хриплым, как скрежет напильника по железу. — Я слышал, вы приехали. Говорят, на арсенале случилась беда.

— Беда случилась не на арсенале, мастер Дитрих, — Алекс остановился в трёх шагах от стола. — Беда случилась в головах тех, кто решил, что закон империи для них не писан.

Дитрих усмехнулся. В этой усмешке не было веселья; было только презрение.

— Закон империи, граф, пишется кровью поколений мастеров, которые передают секреты металла из рук в руки. А не теми, кто вчера ещё не знал, какой стороной держать молот, и позволяет крестьянам лезть в доменные печи. Вы разрушили наш порядок, граф. Вы обесценили наше мастерство. И теперь вы удивляетесь, что металл не прощает невежества?

— Металл не прощает невежества, — Алекс кивнул. — Но металл также не прощает предательства. Три печи взорваны. Десять мастеров убиты. Вы называете это «невежеством»?

— Я называю это трагедией, — Дитрих сделал глоток вина. — Но я не могу контролировать каждого пьяного подмастерья, которого вы набрали на свою новую работу. Гильдия предупреждала вас, граф. Мы говорили, что ваши методы опасны. Что вы играете с огнём, которого не понимаете.

— Я понимаю огонь лучше, чем вы, Вольф, — Алекс произнёс это тихо, но в зале повисла такая тишина, что было слышно, как трещит воск от свечей. — Вы понимаете огонь как ремесло. Я понимаю его как физику. И я знаю, что порох в охлаждающей камере не взрывается от «пьяного подмастерья».

Дитрих сузил глаза. Маска безразличия на мгновение дрогнула.

— Вы обвиняете Гильдию в подрывной деятельности? — его голос стал ниже, опаснее. — Это государственная измена, граф. Обвинять Гильдию без доказательств — значит нажить себе врагов, которых вы не сможете пересчитать.

— У меня есть доказательства, — Алекс достал из кармана кусок обгорелой кожи и бросил его на стол. Он приземлился рядом с серебряным кубком. — Это нашли в завале. Символ вашего подмастерья.

Дитрих посмотрел на кожу. Его лицо оставалось каменным, но пальцы, державшие кубок, побелели.

— Это может быть подброшено, — произнёс он наконец. — Вы сами сказали, что понимаете в физике. Вы могли подбросить этот кусок сами, чтобы дискредитировать нас.

Алекс смотрел на него и понимал, что перед ним не просто упрямый старик, цепляющийся за свои привилегии. Перед ним был фанатик. Человек, который верил, что Гильдия — это священный орден, а всё, что за её пределами, — хаос и грязь. С таким человеком нельзя было договориться. Его можно было только сломать или обойти.

— Я не собираюсь вас арестовывать, мастер Дитрих, — сказал Алекс, и в голосе его не было угрозы, только холодная констатация факта. — У меня нет времени на суды. У меня нет времени на интриги. У меня есть шесть месяцев до весны. И если вы думаете, что можете остановить меня, убивая рабочих и взрывая печи, — вы ошибаетесь.

— Мы остановим вас, граф, — Дитрих встал, опираясь обеими руками на стол. — Мы не пустим вас в Карлсбург. Мы не пустим ваш металл на рынки. Мы сожжём каждый ваш обоз, если вы попытаетесь вывезти его отсюда. Гильдия — это не просто профессия. Это кровь империи. И если вы попытаетесь разбавить эту кровь, она отторгнет вас, как организм отторгает чужеродное тело.

Алекс кивнул, словно соглашаясь с совершенно очевидной вещью.

— Возможно, — произнёс он. — Но у организма есть только одно тело. А у меня есть армия. И если Гильдия решит встать на пути армии, которая защищает эту империю от южных королевств, я не буду с вами судиться. Я объявлю вас врагами государства. И тогда ваши крепости не спасут.

Он повернулся и пошёл к выходу.

— Вы пожалеете об этом, фон Верн! — крикнул ему вслед Дитрих, и в его хриплом голосе впервые прорезалась ярость. — Гильдия имеет длинные руки! Мы достанем вас везде!

Алекс не обернулся. Он толкнул тяжёлые дубовые двери и вышел на улицу, где начинался мелкий, противный дождь, смывающий сажу с карлсбургских крыш.

Рабочие арсенала были собраны во внутреннем дворе, там, где ещё вчера стояли печи. Их было около четырёхсот человек — грязные, испуганные, с лицами, покрытыми копотью и тревогой. Они стояли неровными группами, переминаясь с ноги на ногу, и бросали на Алекса взгляды, в которых читалось всё: от надежды до откровенной ненависти. Они знали, что Гильдия контролирует их жизни. Они знали, что работа на «выскочку фон Верна» означает чёрную метку. Никто в Карлсбурге больше не возьмёт их на работу. Их семьи будут голодать.

Алекс встал на невысокий деревянный помост, который обычно использовали для приёмки готовой продукции. Дождь моросил сильнее, стекая по полям его шляпы и капая на серебряные пуговицы мундира. Фальк стоял чуть в стороне, держа руку на кортике, на случай, если толпа решит выместить своё отчаяние на военном министре.

— Послушайте меня, — произнёс Алекс. Его голос не был громким, но в нём была та интонация, которую солдаты Вернского полка узнали бы из тысячи. Интонация человека, который не обещает чудес, но обещает правду.

Толпа затихла. Четыре сотни пар глаз смотрели на него.

— Вы видели, что здесь произошло, — продолжил Алекс. — Вы видели мёртвых. Вы видели разрушенные печи. Гильдия говорит вам, что это несчастный случай. Я говорю вам, что это убийство. Убийство, совершённое для того, чтобы вы вернулись в свои подвалы, чтобы вы снова работали за медяки, чтобы вы снова кланялись мастерам, которые считают вас грязью, потому что у вас нет дворянской крови и нет печати Гильдии на вашем паспорте.

В толпе зашептались. Кто-то опустил глаза, кто-то сжал кулаки.

— Мастер Дитрих сказал мне, что Гильдия — это кровь империи, — Алекс обвёл взглядом лица. — Но кровь не может быть густой, если она застаивается. Гильдия защищает свои привилегии. Они защищают право называться мастерами, право диктовать цены, право решать, кому жить, а кому голодать. Они не защищают вас. Они защищают себя.

Он сделал паузу, давая словам впитаться. Дождь барабанил по жестяным крышам навесов.

— Я не обещаю вам, что будет легко, — произнёс Алекс. — Я не обещаю, что Гильдия не будет мстить. Но я обещаю вам другое. Я предлагаю вам не просто жалованье. Жалованье платят рабам и наёмникам. Я предлагаю вам долю.

Шёпот в толпе стих. Слово «доля» в мире, где всё принадлежало короне или дворянам, звучало странно, почти крамольно.

— С этого дня, — голос Алекса стал жёстче, — каждый, кто работает на новом арсенале, получает десять процентов от стоимости каждой партии стали, которую мы отгружаем для имперской армии. Не фиксированную плату. Не медяки, которые инфляция сожрёт через месяц. А процент от прибыли. Вы будете не просто рабочими. Вы будете пайщиками. Вы будете получать столько, сколько стоит ваш труд, а не столько, сколько Гильдия решит вам бросить, чтобы вы не сдохли с голоду.

Тишина во дворе была абсолютной. Четыреста человек пытались осознать услышанное. Десять процентов. Это были деньги, о которых подмастерья Гильдии могли только мечтать. Это были деньги, которые могли купить дом, землю, свободу.

— Гильдия не даст вам этого, — раздался голос из толпы. Это был высокий мужчина с обожжённым лицом, один из старших плавильщиков. — Гильдия запретит нам брать ваши деньги. Они отлучат нас от церкви, они объявят нас вне закона!

— Гильдия больше не контролирует этот арсенал, — Алекс посмотрел ему прямо в глаза. — Этот арсенал теперь принадлежит военному министерству. А военное министерство подчиняется только императору. Если Гильдия попытается применить к вам санкции, я объявлю их саботажниками военного времени. И тогда их крепости не спасут. Выбирайте. Вы можете уйти с Дитрихом и вернуться в его подвалы. Или вы можете остаться и начать строить мир, в котором мастер ценится за его руки, а не за его печать.

Алекс замолчал и стал ждать. Это был самый трудный момент. Он мог приказать, он мог угрожать, но это не сработало бы. Ему нужно было, чтобы они выбрали сами. Ему нужно было, чтобы они поверили.

Первым шагнул вперёд тот самый высокий плавильщик с обожжённым лицом. Он посмотрел на Алекса, потом на своих товарищей, и кивнул.

— Я остаюсь, милорд, — произнёс он хрипло. — Мне нечего терять.

За ним шагнул второй. Потом третий. Потом десятый. Через минуту половина двора стояла перед помостом. Через две минуты — три четверти.

Алекс посчитал. Из четырёхсот человек триста пятьдесят остались. Пятьдесят, в основном старшие мастера и те, кто был связан с Гильдией кровным родством, молча отвернулись и пошли к воротам.

Среди уходящих был и тот самый подмастерья, чей символ нашли на месте взрыва. Он шёл, опустив голову, и Алекс проводил его взглядом, понимая, что этот человек только что подписал себе смертный приговор. Не от руки Алекса. От руки тех, кому он решил служить.

Ночь в Карлсбурге была холодной и тревожной. Алекс сидел в кабинете, который ему выделили в уцелевшем флигеле арсенала. На столе горела одинокая свеча, освещая чертежи новых горнов, которые он планировал построить на месте взорванных. Бедро ныло невыносимо, и он был вынужден выпить половину фляги крепкого местного шнапса, чтобы заглушить боль.

Дверь тихо скрипнула, и вошёл Фальк. Он был в мокром плаще, с лица его стекала дождевая вода, но в руках он держал сухой свёрток.

— Думал, вы уже спите, граф, — произнёс Фальк, сбрасывая плащ на стул.

— Сон — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — Алекс отодвинул чертежи. — Что там?

Фальк подошёл к столу и развернул свёрток. Внутри оказался небольшой, туго набитый кошелёк из чёрной кожи. Он был тяжёлым. Фальк развязал шнурок и высыпал содержимое на стол.

На деревянной поверхности с глухим стуком рассыпались золотые монеты. Не имперские талеры с профилем Вольфганга Четвёртого. Это были южные динары. Тяжёлые, чистые, с вычеканенным профилем короля соседнего королевства.

— Где вы это взяли? — Алекс взял одну монету, потер её большим пальцем. Золото было холодным и гладким.

— У того самого подмастерья, который ушёл с Дитрихом, — Фальк сел напротив, его глаза в свете свечи казались тёмными провалами. — Мои люди следили за ним с самого двора. Он не пошёл домой. Он пошёл на окраину, в таверну «Чёрный олень». Там его ждали трое.

— Кто?

— Люди в чёрных плащах. Без гербов, без опознавательных знаков. Но один из них, когда они расплачивались за вино, обронил перчатку. Под ней был ожог. Специфический, круглый. Такой бывает только от рукояти резонансного усилителя.

Алекс сжал монету в кулаке. Золото впилось в ладонь.

— Шталь, — произнёс он тихо.

— Или его агенты, — Фальк кивнул. — Граф не сидит без дела на юге. Он знает, что Гильдия ненавидит вас. И он использует эту ненависть. Он платит им золотом, а они платят ему саботажем. Три печи — это только начало, граф. Если они получат доступ к нашим чертежам, к нашим складам пороха...

— Они не получат, — Алекс перебил его, и в его голосе звенела сталь, заглушающая боль в ноге. — Дитрих думает, что играет в свою игру. Он думает, что защищает свои привилегии. Он не понимает, что его уже купили. Что он стал не хозяином положения, а пешкой Шталя.

— Что будем делать? — Фальк посмотрел на него, ожидая приказа. — Арестовать Дитриха? Конфисковать имущество Гильдии?

Алекс посмотрел на золотые монеты, рассыпанные по столу. Арестовать Дитриха сейчас — значит спровоцировать восстание в Карлсбурге. Гильдия поднимет весь город, ремесленники выйдут на улицы, начнутся баррикады. А ему нужна сталь. Ему нужны пушки. Ему нужно, чтобы арсенал работал.

— Нет, — произнёс Алекс медленно. — Мы не будем их арестовывать. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что мёртвый или сидящий в тюрьме Дитрих станет мучеником. А живой, но разоблачённый — станет инструментом. Мы будем знать, кто из них работает на Шталь. Мы будем знать, куда они передают информацию. Мы позволим им думать, что они перехитрили нас. А сами — перекроем каналы.

Он сгрёб монеты в кошелёк и швырнул его обратно Фальку.

— Завтра начинаем восстановление печей. Триста пятьдесят человек. Работаем в три смены. Я лично буду контролировать выплавку первой партии стали. И Эрих...

— Да, граф?

— Удвойте охрану периметра. И найдите мне того, кто носит ожог от резонансного усилителя. Я хочу знать его имя. Я хочу знать, где он спит. И я хочу знать, как он связан со Шталем.

Фальк кивнул, собрал монеты и спрятал их в плащ.

— Будет сделано, милорд. Но вы должны понимать... Гильдия не простит. И южане не остановятся. Вы теперь воюете на два фронта.

Алекс посмотрел в окно, за которым бушевала карлсбургская ночь. Где-то там, на юге, за горами, за перевалами, Шталь собирал свою армию. А здесь, в самом сердце империи, старые элиты продавали её будущее за горсть золотых монет.

— У меня нет другого выбора, Эрих, — произнёс он, и в его голосе не было ни страха, ни сомнений. Только та холодная, расчётливая решимость, которая позволяла ему выживать, когда весь мир сходился с ума. — Война уже началась. Просто некоторые ещё не поняли, что они на поле боя.

ГЛАВА 4. ПИСЬМО ИЗ ВЕРНШТЕЙНА

Ночь в Карлсбурге была не просто тёмной, она была враждебной. Ветер, пробирающийся через щели плохо подогнанных рам временного кабинета на территории арсенала, нёс с собой запах гари, сырой кирпичной пыли и тот едва уловимый, сладковатый смрад, который всегда остаётся после пожара. Алекс сидел за грубым сосновым столом, освещённым единственной чадящей свечой, и пытался сосредоточиться на чертежах новых доменных печей. Но цифры расплывались перед глазами, а бедро ныло с такой тупой, предсказуемой регулярностью, что напоминало о себе лучше любых часов.

Стук в дверь нарушил тишину не резко, а настойчиво, ритмично.

— Войдите, — произнёс Алекс, не поднимая головы от чертежей.

Дверь скрипнула, и на пороге появился не Фальк и не один из армейских адъютантов, а молодой курьер в дорожном, запылённом плаще. В руках он держал небольшой, туго перевязанный бечёвкой свёрток. На сургучной печати, ещё не успевшей полностью остыть, отчётливо виднелся новый герб: серебряный молот на синем поле, окружённый колосьями. Герб графства Верн.

— От госпожи Греты фон Верн, милорд, — курьер низко поклонился, и Алекс заметил, как тот незаметно переносит вес с одной затёкшей ноги на другую. — Спешил без остановок. Сменил четырёх лошадей.

Алекс кивнул, бросил на стол угольный карандаш и взял свёрток. Бечёвка была перерезана ножом с ловкостью, которая выдавала привычку. Он развернул пергамент. Почерк Греты был безупречным, как всегда, каждая буква выведена с той педантичной чёткостью, которая превращала её отчёты в произведения каллиграфии. Но сегодня Алекс заметил то, чего не видел раньше: нажим был слишком сильным, чернила местами размазаны, а в конце строк буквы словно спешили, натыкаясь друг на друга.

Он начал читать.

«Алекс,

Если ты читаешь это, значит, мои гонцы всё ещё живы, а дороги не перекрыты полностью. У нас кризис, брат. Не военный, пока что, но тот, который может разрушить всё, что мы построили, быстрее, чем армия Шталя.

Беженцы с юга идут не сотнями, а тысячами. Они бегут от поборов новых баронов, от голода, от слухов о приближающейся большой войне. Они приходят к нашим границам, и они видят наш Устав. Они видят, что у нас есть еда, что у нас есть работа, что у нас есть права. И они идут к нам.

Но наши люди, Алекс. Те самые крестьяне, ради которых ты писал этот Устав, те, кто ещё полгода назад кланялся каждому всаднику, теперь смотрят на беженцев с ненавистью. Староста деревни Хохдорф, тот самый Мюллер, которого ты сделал лейтенантом, вчера пришёл ко мне с делегацией. Они требуют, чтобы беженцев не селили на лучших землях. Они говорят: "Мы получили свободу первыми. Мы работали на этой земле поколениями. А эти чужаки придут и отнимут у нас последнее, потому что барон им всё раздаст".

Я пыталась объяснить им логику. Я говорила о том, что новые руки нужны на рудниках, что новые рты можно прокормить, если расширить посевы. Но логика не работает, когда люди боятся за свои миски с похлёбкой. Вчера вечером в лагере беженцев подожгли две палатки. Сегодня утром толпа местных крестьян с вилами и косами перекрыла дорогу к складу с зерном, требуя, чтобы я отменила выдачу пайков "бродягам".

Я знаю, что ты напишешь в ответ. Ты напишешь о компромиссе. Ты предложишь дать беженцам статус "временных работников" с правом на получение земли только через год исправной службы. Это разумно. Это логично. Это то, чему тебя учили в твоей прошлой жизни.

Но я прошу тебя: не делай этого. Не присылай мне бюрократических полумер.

Надежда — это не бумага с датой в будущем. Надежда — это горячий суп сегодня. Это крыша над головой tonight. Это знание, что ты уже дома, а не на испытательном сроке. Если мы дадим им год ожидания, они либо умрут от голода и болезней, либо взбунтуются. А если они взбунтуются, местные крестьяне начнут их резать, и наш Устав превратится в клочок бумаги, который мы используем, чтобы разжечь костёр.

Мне нужно решение, Алекс. Не через месяц, когда ты вернёшься. Сейчас. Потому что завтра утром я должна выйти к этой толпе, и мне нужно знать, что я скажу им от твоего имени.»

Алекс отложил пергамент. В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только треском свечи и завыванием ветра за окном.

Его разум, натренированный годами военной службы и инженерного планирования, уже выстроил оптимальное решение. Год испытательного срока. Фильтрационные лагеря. Распределение по рабочим артелям под надзором старых крестьян. Это минимизировало бы риски саботажа, позволило бы плавно интегрировать рабочую силу и не вызвало бы немедленного финансового коллапса графства. Это было правильно. Это было безопасно.

Но он перечитал последнюю фразу письма. «Надежда — это горячий суп сегодня».

Он закрыл глаза и увидел не цифры в отчёте, а лица. Лица людей в Вернштейне, которые ещё год назад были готовы продать друг друга за мешок муки. Он дал им Устав не потому, что был добр, а потому, что понимал: сытый, защищённый человек с правами будет драться за свой дом насмерть. А человек, загнанный в угол, предаст любого барона за кусок хлеба. Если он сейчас откажет беженцам, он создаст внутри графства армию отчаявшихся людей, которые станут идеальной вербовочной базой для агентов Шталя.

Алекс потянул к себе чистый лист пергамента, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Не как военный министр, отдающий приказ. А как брат, дающий благословение.

«Грета,

Ты права. Я думал как администратор, а ты смотришь на реальность. Забудь о годе испытательного срока. Это моя ошибка.

Действуй по своему усмотрению. Я даю тебе полные полномочия губернатора. Если нужно раздать земли заброшенных поместий старых баронов-предателей — раздавай. Если нужно выделить зерно из стратегического резерва Вернштейна — выделяй. Если местные старосты или зачинщики беспорядков будут пытаться сорвать интеграцию силой — арестовывай их. Без суда, если потребуется. Я возьму всю ответственность на себя.

Не спрашивай у меня разрешения на каждый шаг. Ты на месте, ты видишь всё своими глазами. Ты знаешь этих людей лучше, чем я. Дай беженцам землю и работу немедленно. Сделай так, чтобы они почувствовали себя частью Верна сегодня, а не завтра.

Держись. Я знаю, что это тяжёлое бремя. Но ты — единственный человек, которому я доверяю удерживать этот мир от распада, пока я воюю здесь.

Алекс».

Он запечатал письмо своей личной печатью, подозвал курьера, вручил ему свёрток и кошелек с золотыми имперскими талерами — достаточно, чтобы сменить лошадей ещё три раза, не останавливаясь на ночлег.

— Лети, как на крыльях, — сказал Алекс. — От этого письма зависят жизни тысяч людей.

Когда курьер исчез в ночи, Алекс подошёл к окну. Дождь усилился, превращаясь в ледяную крупу. Он прижал лоб к холодному стеклу. Он только что отдал своей сестре право арестовывать и ссылать людей. Он превратил её из администратора в правителя с железной рукой. Он знал, что это необходимо, но от этого знания на душе не становилось легче.

Ответ пришёл через девять дней.

Алекс как раз заканчивал инспекцию первой, с трудом восстановленной печи, когда Фальк вошёл в цех, держа в руках знакомый свёрток. Лицо бывшего разведчика было непроницаемым, но в глазах читалось уважение.

— От госпожи Греты, милорд. Гонцу пришлось пробираться через патрули Гильдии, но он справился.

Алекс вытер руки о ветошь, отложил молот и вскрыл печать.

«Алекс,

Сделано.

Я не стала ждать. На следующее утро после получения твоего письма я объявила о распределении земель трёх заброшенных поместий фон Кляйнберга среди глав семей беженцев. Одновременно я вызвала в замок старосту деревни Мюллер и пятерых самых громких зачинщиков беспорядков.

Мюллер кричал о традициях и о том, что мы предаём своих. Я не стала спорить. Я просто напомнила ему, что его сын, лейтенант Мюллер, сейчас служит в Вернском полку под твоим командованием, и что любая попытка саботажа будет расценена как измена семье фон Верн. Затем я отдала приказ гвардии арестовать двоих самых агрессивных зачинщиков, которые поджигали палатки. Их отправили в каменоломни на месяц.

Эффект был мгновенным. Страх перед решительностью оказался сильнее жадности. Местные крестьяне поняли, что Устав защищает не только их, но и требует от них соблюдения порядка. Беженцы, получив землю и инструменты, вышли на работу в тот же день. Сейчас они уже расчищают поля под весенний сев.