Стальной Барон 2

Максим Взор

Стальной Барон 2

Глава 1. Новый порядок

Солдаты имперской гвардии сменяли караул. Движения их были отточены, синхронны, почти ритуальны — и в этой безупречной механике он читал то, что не смог бы прочитать в словах: эти люди принадлежали старой системе. Они служили империи так, как служили их отцы и деды, и никакие реформы не изменят этого, пока он, новый военный министр, не найдёт способ изменить их самих.

На столе лежали три папки — утренние доклады, которые он должен был изучить до первого совещания. Первая — о состоянии имперской армии: цифры, таблицы, диаграммы, из которых следовало, что из тридцати полков только двенадцать боеспособны, а остальные существуют лишь на бумаге, чтобы их командиры могли получать жалованье. Вторая — о бюджете: суммы, которые заставляли его, человека, привыкшего к военным сметам в своей прошлой жизни, морщиться. Третья — о кадрах: список генералов и полковников, с короткими характеристиками, написанными тем сухим канцелярским языком, за которым всегда скрывалось что-то большее.

Он открыл третью папку и нашёл имя, которое искал: генерал фон Гогенцоллерн, командующий Первой имперской армией, шестьдесят три года, тридцать восемь лет службы, участник трёх кампаний, кавалер трёх орденов. Характеристика была короткой: «Опытный командир. Консервативных взглядов. Пользуется уважением в офицерском корпусе».

Алекс усмехнулся. «Консервативных взглядов» на языке канцелярии означало «будет сопротивляться любым изменениям». А «пользуется уважением» — «имеет влияние, с которым придётся считаться».

Он закрыл папку и посмотрел на часы. До совещания — двадцать минут.

Совещание должно было пройти в большом зале на втором этаже — просторном помещении с дубовыми панелями, портретами прежних военных министров на стенах и длинным столом, за которым обычно собирались те, кто принимал решения. Алекс вошёл первым — по старой привычке офицера, который знает: тот, кто приходит первым, задаёт тон.

Но когда он сел во главе стола и развернул бумаги, дверь открылась, и вошёл не фон Гогенцоллерн, а его адъютант — молодой лейтенант с лицом, на котором читалось не смущение, а та вежливая наглость, которая бывает у людей, выполняющих неприятный приказ.

— Генерал фон Гогенцоллерн просил передать, что он не сможет присутствовать на совещании, — произнёс лейтенант, и в его голосе не было ни извинения, ни уважения. — У него запланирована инспекция казарм на северной окраине столицы.

Алекс посмотрел на него. Не долго — достаточно, чтобы лейтенант опустил глаза.

— Когда генерал планирует вернуться?

— Не раньше завтрашнего утра, милорд.

— А когда он планировал эту инспекцию? До или после того, как получил повестку на сегодняшнее совещание?

Лейтенант замялся.

— После, милорд.

— То есть он получил повестку, зная о совещании, и всё равно назначил инспекцию.

— Да, милорд.

Алекс кивнул.

— Передайте генералу, что я приму его завтра, в десять утра, в этом же зале. И что его присутствие — обязательно.

Лейтенант поклонился и вышел. Алекс остался один, в пустом зале, где портреты прежних министров смотрели на него с тем выражением, которое бывает у людей, уверенных, что их эпоха — единственно правильная.

Он усмехнулся. «Консервативных взглядов». Значит, война начинается сегодня.

Канцлер принял его в своём кабинете — том самом, где они договаривались о сделке месяц назад, когда столица горела, а империя висела на волоске. Но сейчас канцлер выглядел иначе: не как проситель, а как хозяин положения, и в этом Алекс прочитал то, что должен был прочитать: канцлер передумал. Или, точнее, передумали те, кто стоял за ним.

— Граф фон Верн, — произнёс канцлер, не вставая из-за стола. — Я слышал о вашем первом совещании.

— Я тоже, — Алекс сел в кресло напротив. — Генерал фон Гогенцоллерн решил, что инспекция казарм важнее.

Канцлер усмехнулся — той усмешкой, которая бывает у людей, понимающих, что ситуация забавная, но не собирающихся это показать.

— Фон Гогенцоллерн — человек старой школы. Он не привык, что им командует кто-то моложе его сына.

— Я не прошу его любить меня, — Алекс произнёс это ровно. — Я прошу его подчиняться.

— Это — разные вещи, граф.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Это — одно и то же. Если он не подчиняется, значит, он не любит. А если не любит — не подчинится.

Канцлер помолчал, обдумывая. Потом произнёс то, чего Алекс, в глубине души, ожидал:

— Не ссорьтесь с армией, граф. Она — единственный столп империи. Если армия отвернётся от вас — вы не устоите. Даже с вашим Резонансом. Даже с вашим полком. Даже с вашей победой под укрепрайоном «Молот».

Алекс смотрел на него, и в его голове складывалось понимание: канцлер не предупреждает. Канцлер угрожает. Тонко, вежливо, по-канцелярски — но угрожает.

— Я понимаю, — произнёс он. — Но армия, которая не подчиняется гражданскому руководству, — это не столп. Это — угроза. И если фон Гогенцоллерн решил, что он выше меня, — он ошибается.

— Ошибается он или нет — это не моя забота, — канцлер пожал плечами. — Моя забота — чтобы империя выжила. А выжить она может только с армией, которая верна ей. Не вам, граф. Империи.

— Разница невелика, — Алекс усмехнулся криво.

— Для вас — возможно, — канцлер посмотрел на него прямо. — Для армии — огромна.

Они смотрели друг на друга, и в этом молчании, в этой паузе, которая длилась, может быть, полминуты, Алекс видел, как канцлер принимает решение: не помогать, но и не мешать. Пусть разбирается сам.

— Действуйте, как считаете нужным, граф, — произнёс канцлер наконец. — Но помните: если вы ошибётесь — я не смогу вас защитить.

— Я и не прошу, — Алекс встал. — Я прошу только об одном: не вставайте у меня на пути.

— Это — всё, что я могу обещать, — канцлер тоже встал. — И это — больше, чем я обещал кому-либо за последние двадцать лет.

Алекс поклонился и вышел. В коридоре его ждал Фальк — как всегда, с лицом, на котором не было обычной иронии, а только та сосредоточенность, которая бывает у людей, принёсших новости.

Они шли по коридору молча, и только когда вошли в кабинет Алекса и закрыли дверь, Фальк заговорил:

— Фон Гогенцоллерн не просто саботирует, — произнёс он тихо. — Он координирует.

— С кем?

— С консерваторами. Вчера вечером он ужинал с фон Вальдбургом, фон Кляйнбергом и ещё тремя баронами. Все — в списке тех, кто подал на вас доклад императору.

— О чём они говорили?

— Не знаю, — Фальк пожал плечами. — Но я знаю, что после ужина фон Вальдбург поехал во дворец и провёл там два часа. С кем — не выяснил. Но это был не канцлер.

— Император?

— Возможно. А возможно — кто-то другой. Кто-то, кто имеет влияние на императора.

Алекс сел за стол, открыл ящик и достал папку, которую приготовил заранее. В ней были документы — копии писем, показания свидетелей, финансовые отчёты. Всё, что он, майор Вершинин, привык собирать в своей прошлой жизни, работая в военной разведке.

— Фон Гогенцоллерн, — произнёс он, — не просто консерватор. Он — организатор. И если мы его не остановим — он остановит нас.

— Как? — Фальк сел напротив.

— Жёстко, — Алекс открыл папку. — Но умно. Не публично. Не с шумом. Так, чтобы он понял: я сильнее. И чтобы остальные поняли: со мной лучше не связываться.

Фальк усмехнулся криво.

— Вы становитесь опасным, граф.

— Я становлюсь эффективным, — Алекс усмехнулся в ответ. — Это — разные вещи.

В десять утра следующего дня фон Гогенцоллерн вошёл в зал — высокий, седой, с лицом, похожим на старый пергамент, с тремя орденами на мундире и с тем выражением, которое бывает у людей, уверенных, что они имеют право не подчиняться.

Алекс уже ждал его. Один, за столом, с папкой перед собой.

— Генерал, — произнёс он, не вставая. — Прошу садиться.

Фон Гогенцоллерн сел — не низко, не подобострастно, а ровно, как равный равному. И в этом жесте Алекс прочитал вызов.

— Вы хотели меня видеть, граф, — произнёс генерал.

— Я хотел понять, — Алекс посмотрел на него прямо, — почему вы не пришли на вчерашнее совещание.

— У меня была инспекция, — фон Гогенцоллерн пожал плечами. — Казармы на северной окраине требуют внимания.

— А совещание — не требует?

— Совещание могло подождать, — генерал усмехнулся. — Казармы — нет.

Алекс молчал, обдумывая. Потом открыл папку и положил перед генералом лист бумаги.

— Это — копия вашего вчерашнего ужина, — произнёс он. — С фон Вальдбургом, фон Кляйнбергом и ещё тремя баронами. Все — в списке тех, кто подал на меня доклад императору.

Фон Гогенцоллерн посмотрел на бумагу. Лицо его не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, а настороженность.

— Я имею право ужинать, с кем хочу, — произнёс он.

— Имеете, — Алекс кивнул. — Но вы не имеете права саботировать приказы военного министра.

— Я не саботирую, — генерал посмотрел на него прямо. — Я просто не считаю нужным подчиняться тому, кто моложе моего внука.

Алекс усмехнулся. Не зло — спокойно.

— Возраст — не аргумент, генерал. Компетентность — аргумент. И если вы считаете, что я некомпетентен, — я могу это доказать.

— Как?

— Очень просто, — Алекс достал из папки второй лист. — Это — план реформы имперской армии. Переобучение пехоты, перевооружение, новая логистика. Я подготовил его за три дня. Вы — за тридцать восемь лет службы не подготовили ничего подобного.

Фон Гогенцоллерн посмотрел на план. Долго. Молча. И в его глазах, в глазах человека, который за тридцать восемь лет привык, что его мнение — закон, проступало что-то похожее на неуверенность.

— Это — невозможно, — произнёс он наконец. — На это нужны годы. Десятилетия.

— У нас нет десятилетий, — Алекс покачал головой. — У нас — шесть месяцев. И если мы не сделаем этого — южные королевства придут снова. И тогда — не будет ни вас, ни меня, ни империи.

Генерал молчал, обдумывая. Потом медленно произнёс:

— Вы ставите мне ультиматум, граф?

— Нет, — Алекс покачал головой. — Я даю вам выбор. У вас есть час, чтобы подать в отставку по собственному желанию. Или я подам её за вас — с формулировкой «за измену».

Фон Гогенцоллерн посмотрел на него — долго, молча. И в этом взгляде, в глазах человека, который за тридцать восемь лет привык повелевать, было то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что они, проиграли.

— Вы не имеете права, — произнёс он тихо.

— Имею, — Алекс произнёс это ровно. — Потому что у меня есть доказательства. И потому что у меня есть воля. И потому что у меня нет выбора.

Генерал встал. Медленно. Тяжело. Как человек, который понимает, что его эпоха закончилась.

— Вы пожалеете об этом, граф, — произнёс он. — Армия не простит вам этого.

— Армия простит, — Алекс тоже встал. — Потому что армия — это не вы. Армия — это те, кто будет воевать весной. И они простят, если я спасу их жизни.

Фон Гогенцоллерн поклонился — не низко, не подобострастно, а ровно, как равный равному. И вышел.

Алекс остался один, в пустом зале, где портреты прежних министров смотрели на него с тем выражением, которое бывает у людей, уверенных, что их эпоха — единственно правильная.

Он усмехнулся. «Консервативных взглядов». Больше — нет.

Вечером, в кабинете, он получил письмо. Не от канцлера, не от Фалька, не от Греты. От Ирмы.

Она писала из дворца — коротко, сдержанно, с тем почерком, который он узнал бы с закрытыми глазами:

«Алекс,

Сегодня был мой первый приём у императрицы. Я говорила с дамами о травах — так, как говорят о погоде. Вежливо, но отстранённо. И я поняла: я становлюсь одной из них.

Не зови меня обратно. Я делаю то, что должна. Учусь. Лечу детей императора. Зарабатываю доверие. Но я устала, Алекс. И я скучаю.

Не по Вернштейну. По тебе.

Ирма»

Он прочитал письмо дважды. Потом сложил его и положил в ящик стола.

За окном темнело. В коридорах министерства стихали шаги. И в этой тишине, в этой паузе между днём и ночью, между победой и поражением, между тем, кем он был, и тем, кем он должен стать, Алекс понял одно:

Он перешёл черту.

ГЛАВА 2. ДВОР

Алекс шёл по длинному коридору Зимнего крыла, и звук его сапог по паркету казался здесь слишком громким, слишком грубым, нарушающим ту хрупкую, выдуманную гармонию, которую придворные культивировали веками.

Он был в парадном мундире военного министра — тёмно-синем, с серебряной вышивкой и аксельбантом, который весил больше, чем походный ранец. Этот мундир был его бронёй, но в этих коридорах он чувствовал себя в нём не защищённым, а выставленным напоказ, как мишень. Здесь не ценили кровь на сапогах и порох на руках. Здесь ценили умение улыбаться так, чтобы собеседник не понял, над ним смеются или его уже подписали на казнь.

Он искал Ирму. Грета в последнем письме упомянула, что её принимают в Галерее Императрицы, где она должна была демонстрировать новые методы наложения шин придворным дамам, чьи дети слишком много падали с пони.

Алекс свернул в арку и остановился.

Галерея была залита солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна. Воздух здесь был легче, пахло апельсинами и олеандрами. Ирма стояла в центре круга из женщин в кринолинах. Она была одета не в своё привычное серое шерстяное платье, в котором он привык её видеть, а в тёмно-зелёный шёлк, плотно облегавший фигуру, с высоким кружевным воротником. Волосы, обычно собранные в простую косу, были уложены сложной причёской и перехвачены нитью жемчуга.

Она говорила. Голос её был ровным, спокойным, лишённым той деревенской мягкости, с которой она обращалась к крестьянам в Вернштейне. Она держала в руках деревянную шину, показывая герцогине фон Лихтенберг, как правильно фиксировать сломанную ключицу, и делала это с той же отстранённой вежливостью, с какой говорят о погоде или о ценах на шёлк.

Алекс смотрел на неё и не мог найти ту женщину, которая спасала его от лихорадки, которая вытаскивала осколки из его бедра, которая держала его за руку, когда он умирал. Эта женщина в шёлке была чужой. Она была частью механизма, частью двора, частью той системы, которую он так яростно пытался сломать.

Он ждал, пока аудиенция закончится. Когда дамы, наконец, уплыли, шурша юбками, Ирма осталась одна. Она вытерла руки кружевным платком, опустила плечи, и на мгновение — всего на одно мгновение — в её позе проступила та самая усталость, которую он узнал бы из тысячи.

— Ты выглядишь так, будто только что провела три часа в кузне, — произнёс он, выходя из тени колонны.

Она вздрогнула, обернулась, и на её лице сменилось сразу три выражения: испуг, облегчение и — он увидел это ясно — досада. Досада от того, что её застали врасплох, без маски.

— Алекс, — она сделала шаг вперёд, но он не двинулся ей навстречу. — Я не знала, что ты приедешь. Гонец сказал, что ты занят реформой артиллерии.

— Артиллерия подождёт, — он смотрел на её платье, на жемчуг в волосах. — А вот ты, похоже, не ждёшь.

Ирма замерла. Она была умной женщиной и поняла не по словам, а по тому, как он стоял, как смотрел, что дело не в платье.

— Ты ревнуешь меня к шёлку? — в её голосе прорезалась та самая сталь, которую он сам в ней воспитал.

— Я ревную тебя к ним, — он кивнул в сторону, куда уплыли дамы. — Ты играешь их игру, Ирма. Ты говоришь их языком. Ты становишься одной из них.

Она медленно положила шину на стол. Выпрямилась. И в этом движении не было покорности.

— Я делаю то, что ты мне велел, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я учу их лекарей. Я лечу их детей. Я зарабатываю доверие, чтобы никто не посмел назвать меня ведьмой и сжечь на костре, пока ты играешь в министра. Ты думаешь, здесь можно выжить в сером платье знахарки? Они сожрали бы меня за неделю.

— Я не хотел, чтобы ты менялась, — Алекс сделал шаг к ней, но она отступила.

— А у меня не было выбора, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты требуешь, чтобы я осталась той, какой была в Вернштейне, потому что тебе так удобнее. Потому что та Ирма — это твой якорь. Твоё напоминание о том, что ты всё ещё человек. Но этот мир не оставляет нас прежними, Алекс. Ты сам изменился. Ты вчера отправил в отставку генерала, который служил империи дольше, чем мы с тобой живём. Ты стал другим. И я должна стать другой, иначе мы оба погибнем.

Он хотел возразить, хотел сказать, что он изменился ради выживания империи, а она — ради выживания при дворе, но слова застряли в горле, потому что она была права. Он хотел, чтобы она была его убежищем от этого дворца, но она была вынуждена стать его частью.

Дверь в конце галереи скрипнула, и появился придворный лакей в белых чулках.

— Граф фон Верн, — лакей поклонился так низко, что его нос едва не коснулся паркета. — Его императорское величество просит вас немедленно явиться в кабинет.

Ирма выдохнула. Маска снова опустилась на её лицо, скрывая усталость и боль.

— Иди, — сказала она тихо. — Император не любит ждать.

Алекс посмотрел на неё ещё секунду, кивнул и повернулся. Он шёл по коридору, и звук его сапог снова казался слишком громким, но теперь он чувствовал не гнев, а тяжёлую, свинцовую пустоту.

Кабинет императора был меньше, чем тронный зал, и пах в нём не розовой водой, а лекарствами, старым пергаментом и слабым запахом камфоры. Император Вольфганг Четвёртый сидел за столом, заваленным бумагами. Он выглядел старше, чем во время штурма столицы — кожа была серой, под глазами залегли глубокие тени, а рука, державшая перо, слегка дрожала. Но глаза, когда он поднял их на Алекса, оставались ясными и цепкими.

— Граф, — император отложил перо и поморщился, растирая запястье. — Вы заставили меня ждать.

— Прошу прощения, ваше величество, — Алекс поклонился. — Я был во дворце по личному делу.

— По личному, — император усмехнулся, и эта усмешка тут же перешла в сухой кашель. Он откашлялся в платок, скомкал его и бросил в корзину, где уже лежало несколько таких же. — Личные дела, граф, — это роскошь, которую мы с вами больше не можем себе позволить. Но я не за тем вас позвал, чтобы читать мораль.

Император встал, подошёл к окну, смотревшему на дворцовую площадь.

— Ваша женщина, — произнёс он, не оборачиваясь. — Ирма фон Вайс.

Алекс напрягся, но лицо осталось спокойным.

— Она делает великое дело для империи, граф, — император повернулся. — Вчера она поставила на ноги моего внука. Придворные лекари готовили его к ампутации, а она, используя свои... методы, сросла кость за три дня. Они, — он кивнул в сторону дверей, за которыми находился двор, — они боятся её. Но они уважают её. И это, граф, дороже, чем десять полков пехоты.

— Она не инструмент, ваше величество, — произнёс Алекс. Голос его был ровным, но в нём звенело напряжение.

— В этом дворце всё — инструмент, — император посмотрел на него с той холодной прямотой, которая бывает у людей, давно отбросивших иллюзии. — Я — инструмент. Вы — инструмент. Она — самый точный и ценный инструмент, который у меня есть. И я говорю вам это не как император, а как человек, который видел, как рушатся империи из-за того, что их правители путали личное с государственным.

Алекс молчал. Он хотел возразить, хотел сказать, что он не позволит использовать её, но слова казались мелкими и незначительными перед лицом этой холодной, дворцовой логики.

— Не теряйте её, граф, — император вернулся за стол и снова взял перо. — Не из-за ревности. Не из-за гордости. Она нужна империи. И, смею предположить, она нужна вам. Но если вы сломаете её, пытаясь оставить себе, вы сломаете и то, что она даёт нам. Это — всё, что я хотел сказать. Вы свободны.

Алекс поклонился и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись спиной к холодной мраморной стене. Император был прав. И это было хуже всего. Потому что если бы император был неправ, Алекс мог бы бороться с ним. Но против правды, которая пахла камфорой и гнилью, бороться было нечем.

Он шёл к выходу медленно, не глядя по сторонам. Когда он проходил через главный холл, он увидел её. Ирма стояла у массивной дубовой двери, ведущей в жилые покои. Она была одна. Шёлковое платье теперь казалось не украшением, а смирительной рубашкой.

Она увидела его. Не подошла. Не улыбнулась. Просто смотрела.

И в её взгляде не было ни упрёка, ни любви, ни обиды. В её взгляде было то выражение, которое бывает у людей, которые поняли, что их любят, но эта любовь не может их спасти.

Алекс сделал шаг к ней, но она едва заметно покачала головой. Едва заметно, так, что никто из прохожих не заметил. Но он понял.

Он поклонился — коротко, по-министерски — и прошёл мимо.

Тяжёлые двери дворца закрылись за ним с глухим, окончательным звуком. На улице было холодно, дул резкий ветер с реки, срывая с крыш грязный снег. Алекс спустился по ступеням к карете, запряжённой четвёркой вороных. У дверцы стоял Фальк, кутаясь в серый плащ.

— Ну что, граф? — Фальк открыл дверцу. — Удалось поговорить?

Алекс сел в карету, откинулся на мягкие подушки и закрыл глаза.

— Садись, Эрих, — произнёс он устало.

Фальк сел напротив, кивнул кучеру, и карета тронулась, качнувшись на неровной брусчатке. Они ехали молча, слушая, как стучат копыта лошадей и как скрипят рессоры. За окном мелькали фасады столичных домов, витрины лавок, фигуры прохожих, кутавшихся в плащи.

— Она права, — произнёс Фальк наконец, не глядя на Алекса. Он смотрел в окно, но Алекс знал, что бывший разведчик видит всё.

— Кто? — Алекс открыл глаза.

— Ирма, — Фальк повернул голову. — Вы оба изменились. Вы стали министром, она стала придворной дамой. Вы оба носите маски, которые приросли к лицу. Вопрос не в том, сможете ли вы остаться теми, кем были. Вопрос в том, сможете ли вы остаться вместе, когда станете ещё другими.

Алекс посмотрел на свои руки. На шрамы от ожогов, на мозоли от меча и молота. Эти руки построили укрепрайон «Молот», эти руки сломали армию южан. Но они не могли удержать женщину, которая была ему дороже всего на свете, потому что этот дворец, этот город, эта империя перемалывали людей, превращая их в шестерёнки механизма.

— Я не знаю, Эрих, — произнёс он тихо. — Я впервые в этой жизни не знаю, что делать дальше.

Фальк усмехнулся. Криво, без веселья.

— Добро пожаловать в политику, граф. Здесь не бывает правильных ответов. Бывают только те, за которые меньше платят.

Карета выехала на мост. Внизу, подо льдом, текла тёмная, быстрая вода. Алекс смотрел на неё и думал о том, что война на юге, война с консерваторами, война с самим собой — это только начало. И что самая трудная битва будет не в горах, не в траншеях, а здесь, в этих коридорах, пахнущих розовой водой, где люди убивают друг друга улыбками, а любовь становится просто ещё одной статьёй в государственном бюджете.

Он достал из кармана сложенный листок — письмо Ирмы, которое читал утром. Посмотрел на него, потом медленно разорвал пополам, потом ещё раз, и бросил мелкие кусочки в щель между досками пола кареты.

— Кучер, — сказал он, не отрывая взгляда от пола. — Вези в министерство. У нас много работы.

ГЛАВА 3. ГИЛЬДИЯ НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Запах в Карлсбурге был не таким, как в Вернштейне. Если в вернштейнской кузне пахло честным трудом — углём, раскалённым железом и потом, то здесь, на территории имперского арсенала, воздух был пропитан запахом смерти и разрушения. Он был тяжёлым, маслянистым, с той специфической нотой селитры и горелой плоти, которая навсегда въедается в одежду и которую не может перебить ни одно проветривание.

Карета Алекса въехала во внутренний двор арсенала к полудню, но небо над Карлсбургом было серым, низким, давящим, словно сама империя решила затянуть этот город траурным саваном. Алекс вышел из экипажа первым, игнорируя протянутую руку лакея, и сразу почувствовал, как ныть бедро. Погода менялась, давление падало, и осколки, которые Ирма не смогла извлечь, напоминали о себе тупой, ноющей болью. Он привык к этой боли, как привыкают к старому, неуютному сапогу, который всё равно приходится носить.

Двор был завален обломками. Три огромные доменные печи, гордость имперского военно-промышленного комплекса, теперь представляли собой чёрные, зияющие пасти искорёженного чугуна. Кирпичная кладка была разбросана по всему двору, как кости гигантского зверя. Местный магистрат, толстый человек в парике, сбитом набок, метался между обломками, вытирая пот со лба грязным платком и пытаясь изобразить бурную деятельность.

— Граф фон Верн! — магистрат подбежал к Алексу, кланяясь так низко, что его двойной подбородок коснулся воротника камзола. — Это величайшая трагедия! Ужасная случайность! Рабочие нарушили технику безопасности, засыпали в камеру слишком много угля, и...