Не в ногу. Заметки бывшего интеллигента

— Мат чрезвычайно чувствителен к иерархическим отношениям между людьми. Люди одного социального статуса используют мат иначе, чем люди, находящиеся на разных ступенях иерархической лестницы. Подчиненный не может обращаться к начальству матом, даже с добрыми намерениями. Начальник может выразить матом целую гамму отношений, от интимного доверия до особо изощренного унижения. Действительно, мат идеально подходит для унижения начальством подчиненного сверх того, что он может себе позволить по уставу.

— Наконец, как и любой сленг, мат есть эффективный способ передачи информации, кодирования довольно длинных «уставных» предложений в более компактные и точные. Этим мат коренным образом отличается от слов-паразитов, которые никакой полезной информации не передают. Например, фраза сына, что «их не очень ебут», была достаточно информативна и не имела отношения к половым извращениям, как это могло показаться матери. К сожалению, в данном случае адресат не владел соответствующим устройством расшифровки сигнала. Майор Баев, напротив, вставлял в свою речь матерные слова именно как паразиты, никакой смысловой нагрузки они не несли. Вероятно поэтому на них никто, кроме меня, и не обратил внимания.

У некоторых особо интеллигентных офицеров мат в речи практически отсутствовал. Например, у одного старшего лейтенанта присутствие мата выдавал лишь предлог «на», который он аккуратно помещал после каждого второго слова (например, «вы что-на, товарищ курсант-на, в наряд не готовитесь-на?»). Я сразу догадался, что это рудиментарная версия слова «нахуй», лишенная жала: маленький хвостик на теле животного, оставшийся на месте когда-то большого и гибкого органа, выполнявшего загадочные и отмершие за ненадобностью функции.

В санчасти

С Вовой я встретился в санчасти. Туда меня доставил командир — в студеную пору, с высокой температурой по случаю флегмоны (гнойного нарыва), образовавшейся на моей правой ноге, по-видимому, из-за роковой неспособности постичь искусство грамотного наматывания портянок.

В армии больных не жалуют, и я держался до последнего, пока сочувствовавший мне веснушчатый сослуживец-эстонец, работавший до призыва ветеринаром, не сказал, глядя, как я наматываю портянку на распухшую ногу, что если бы заметил такое у своей коровы, то немедленно бы ампутировал ногу. В глазах его на мгновение блеснул профессиональный азарт. И я решил сдать позиции.

Оказалось, среди обитателей санчасти точка зрения на роль болезней в деле успешного прохождения службы была противоположной: как раз способность к приобретению загадочных хворей считалась свидетельством воинской смекалки и гарантией выживаемости. При утреннем пробуждении Вовин цветущий вид явился мне наглядным подтверждением этой непредусмотренной уставами военной хитрости. Несмотря на отсутствие видимых признаков, Вова страдал от неизлечимого недуга: температура его тела, измеряемая санинструкторами с периодичностью одного раза в сутки, держалась на отметке 37,2 градуса Цельсия.

Причины сей аномалии никто разгадать не мог. Начальнику санчасти — молодому, рано лысеющему, вертлявому прапорщику с длинными узловатыми пальцами, загадка эта была не по зубам. Однажды он специально зашел к нам, посмотрел в зияющую Вовину глотку, послушал его, пытаясь уловить в груди обнадеживающие хрипы. Тут взгляд его упал на шахматную доску и просветлел. «Сыграем?» Меня, как представителя интеллектуальных меньшинств, посадили играть против прапора. Тот играл осторожно. Заметив, что фигура его находится под боем, восклицал, изобразив на лице детскую улыбку: «Хуюшки!», подхватывал фигуру узловатыми пальцами и убирал в безопасное место. Несмотря на столь осмотрительную тактику, примерно через 15 минут прапорщик был повержен — к полному удовлетворению зрителей, включая и тех, кто слабо разбирался в правилах шахматной игры. Прапорщик с позором удалился, и Вову на время оставили в покое.

Надо сказать, что руководство санчасти болезнь Володина не тяготила, тем более что он проявил большое искусство и прилежание в организации картотеки и прочей документации, которой в санчасти не занимался никто со времен нашествия татар. Сидя долгими зимними вечерами в ординаторской, Вова внимательно изучал истории чужих болезней, вероятно, надеясь найти в них ответ на мучивший всех вопрос о происхождении его собственной.

А между тем болезнь Вовина имела очень простое объяснение. Оказывается, Вова обладал собственным термометром, как две капли воды похожим на казенные, которые раздавались по вечерам больным для измерения температуры. Термометр он получил в подарок от родителей в одной из посылок, наряду с другими полезными вещами, и вскоре нашел для него весьма остроумное применение. Примерно за 10 минут до обхода больным приносили горячий чай, вероятно, для поддержания боевого духа. Получив чай, Володя опускал в стакан термометр и держал его, пока ртутный столбик не достигал магической отметки в 37,2 градуса. После этого ему оставалось только произвести нехитрую операцию подмены термометра, сунутого подмышку, на термометр, припрятанный под подушкой.

Вовина тайна стала мне известна как лицу, вошедшему в особое доверие. Вова поведал мне еще много интересного, в частности из его веселой гражданской жизни. Оказывается, Вова был родом из Ленинграда (тогда еще не переименованного) и, будучи учеником старших классов, уже проявил чудовищную изобретательность и смекалку на ниве фарцовки (забытое слово из обихода 80-х годов прошлого века). Предметом его преступной деятельности были книги.

Скупал книги Вова у одноклассников и их друзей — детей преуспевающих партийных и хозяйственных работников, а детям требовались деньги на приобретение алкогольных напитков. Нужно сказать, что контингент этот, возможно, не вполне охваченный статистической наукой того времени, был достаточно широк. Сейчас трудно себе представить количество учеников советских школ, удовлетворявших критерию алкоголизма Всемирной организации здравоохранения.

Володю интересовала особая категория этих юных алкоголиков. Именно — те, чьи родители являлись обладателями «Библиотеки всемирной литературы» (в тогдашнем обиходе — «всемирки»). Процесс скупки был организован гениально просто. Книги извлекались сыновьями-алкоголиками из суперобложек и передавались Володе за номинальную стоимость в 1 рубль. Суперобложки же оставались на своих постах, как немые свидетели. Извлеченные из скорлуп сокровища продавались Володей книголюбам по действующим рыночным ценам. Расчет был на то, что преуспевающие владельцы всемирных библиотек не узнают об акте купли-продажи, поскольку их книжный интерес ограничивался беглым обзором выстроенных на полках суперобложек. Действуя по этой схеме, Володя заработал немало денег. Однако всему на свете приходит конец.

Я представляю себе: один из обладателей Всемирной библиотеки, возможно в подпитии, решил почитать на сон грядущий из «Братьев Карамазовых». Хвать — а на уготовленном месте нет ни одного из братьев. Хвать за Эдгара По, и там пусто. Эй, Хемингуэй? пусто и там! Хозяин начинает вытаскивать книги одну за другой, и за глянцем обложек ему открывается метафизическая пустота, которой позавидовал бы автор «Братьев Карамазовых». Сам того не подозревая, Володя изобрел блестящий образ той эпохи, по-новому обозначающий затертое от употребления слово «показуха».