Полная версия
Не в ногу. Заметки бывшего интеллигента
Не в ногу
Заметки бывшего интеллигента
Илья Липкович
© Илья Липкович, 2026
ISBN 978-5-0071-2625-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Frontmatter
Илья Липкович
НЕ В НОГУ
Заметки бывшего интеллигента
Copyright © 2026 Илья Липкович
Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения автора.
Автор выражает сердечную признательность всем своим персонажам — живым или мертвым, без которых не было бы этой книжки.
Призыв
Призыв в ряды Советской армии должен был считаться одним из самых светлых моментов жизни советского человека — если, конечно, тому довелось послужить отечеству.
У меня же уход в армию светлых воспоминаний не оставил. Впрочем, возвращение домой через полтора года — тоже: оно больше напоминало побег. Но это уже другая история.
Военком брезгливо взглянул на отчет медицинской комиссии, исследовавшей мое тело на пригодность к несению строевой службы, и спросил:
— Родственники в Израиле есть?
Я машинально ответил — нет. Сейчас я уже не уверен, что сказал тогда правду.
— Пойдешь в железнодорожные войска, — сказал он и перешел к следующему призывнику.
Я даже не знал, что такие войска существуют, и не представлял, чем они могут заниматься. Вероятно, думал я, они сопровождают грузы или пускают под откос вражеские поезда. Хотя для этого ведь есть партизаны. В роду у нас железнодорожников не было. Спросить о них мне было не у кого. Уже в армии я узнал, что железнодорожные войска в СССР выполняли функцию, отведенную в советской мифологии комсомольцам и комсомолкам, якобы по своей воле выезжавшим на строительство Байкало-Амурской и прочих магистралей. Наряду с зэками, разумеется.
Услышав эту новость, мои родители обрадовались: ведь это означало — «не Афган». Там, по их понятиям, железнодорожным войскам делать было нечего.
Я начал готовиться. Постригся налысо и иногда по утрам делал зарядку. Ходил по городу и пугал прохожих лысым черепом, как тайно приговорённый. Посмеивался, поглаживая ершик на голове. Между тем надвигалась осень. На голый череп упали первые дождевые капли. Уже после я понял, каким надо было быть идиотом, чтобы идти полуторагодичником (лица с высшим или, как говорят в армии, «верхним», образованием призывались тогда всего на полтора года) в осенний, а не в весенний призыв, — ведь тогда придётся провести в армии целых две зимы (как поется в песне). Одну зиму в армии можно смело приравнять к… впрочем, я даже не знаю, к чему её можно приравнять. Зима в советской армии — это особое время года, совсем не похожее на гражданскую зиму. Но я опять отвлёкся.
Накануне моего убытия в армию дома устроили праздничный ужин, пригласили друзей и родственников. Отец произнес первый тост и сказал, что каждый мужчина должен пройти службу в армии. Сам он, правда, был только на офицерских сборах 45 дней в Кушке. Мой брат, закончивший институт связи в Москве, не был даже на военных сборах. Всем приглашенным и без того было давно известно, что в нашей семье я был единственный идиот.
Утром я надел на себя, что было не жалко выбросить, в рюкзак мне положили курицу, и мы с мамой поехали в военкомат. «Главное, чтобы настроение было хорошее», — сказала она на прощание и улыбнулась. Мама была родом из Одессы и ценила хорошее настроение. Я унес её улыбку вместе с приготовленной ею курицей в заплечном мешке. Меня охватил сладостный ужас неизвестности. Вот сейчас нас с маминой курицей повезут куда-нибудь за тридевять земель. Однако в тот день нас никуда не повезли. «Свободен. Сегодня отправки нет, завтра в это же время», — сонно сообщило должностное лицо в погонах лейтенанта.
Я сел в автобус и поехал домой без билета. Деньги на билет у меня, впрочем, имелись, но я решил, что он мне ни к чему. К гражданскому миру пассажиров я уже не принадлежал. Меня там как будто забыли. Дома никого не было, и я влез в нашу квартиру на первом этаже через окно, как, бывало, поступал в детстве.
Я осмотрелся. Всё было таким же, как и вчера, но меня здесь уже не было. Не должно было быть. Ибо меня проводили, хоть не в последний путь, но в путь-дорогу. Я вдруг понял простой смысл первобытных ритуалов, о которых мне часто рассказывал мой друг-археолог, над учёными объяснениями которого я тогда легкомысленно потешался. Дескать, ритуал в древности — это такое освящение перехода из одного состояния в другое, победа мирового порядка над хаосом. Мои вчерашние проводы и были своеобразным первобытным ритуалом перехода. Военком, отправив меня домой, свел на нет действие ритуала, как бы повернув время вспять. Он послал меня в мир, в котором делать мне было уже нечего, ибо я был вычеркнут из прежних списков, а в новые еще не попал. Я был словно привидение, вернувшееся в замок.
Зазвонил телефон, я снял трубку.
— О, привет, а я думал, тебя уже забрали.
— Нет, еще здесь, должны были забрать, но сказали, что…
— Вот здорово! Слушай, помоги решить задачу по геометрии.
Звонил один мой товарищ, еще школьник. Оказывается, в куб был вписан шар, и требовалось вычислить его объем. Мой юный друг был убежден, что задача эта — вопрос жизни и смерти, а моя неудачная попытка уйти в армию важна лишь постольку, поскольку я могу быть ему сейчас полезен. Скоро задача была решена, и мне следовал себя еще чем-то занять до вечера. Я представился себе марсианином, которому вдруг в спешном порядке пришлось осваивать земную геометрию. Оставаться дома мне было невмоготу.
Я вспомнил, что мне причиталась небольшая сумма в неком СМУ, куда меня на время посылали от основного места работы, в Госкомстате Казахстана. Кажется, строили дом, который должны были заселить сотрудниками Госкомстата. Работал я там недолго и должен был получить примерно 50 рублей. Собираясь в армию, я выписал доверенность на отца, чтобы он получил за меня деньги. И вот теперь, чтобы убить время, я взял удостоверение личности, сел в трамвай и поехал. Ехать нужно было в другой конец города. Нашел контору СМУ в рабочем районе, где я никогда раньше не был. Занял очередь в кассу. Вокруг меня работяги с озабоченными лицами. На этих лицах можно было прочитать многое — например, что нужно успеть получить деньги до закрытия гастронома.
Вдруг до меня дошло, что в этой очереди я и вправду выгляжу как марсианин. Я сунул удостоверение в прорезь окошка. Мне вернули его вместе с деньгами: одна купюра в 25 рублей, две десятки и еще какая-то мелочь. «Пересчитайте и распишитесь». Пересчитал. Лысый человек, изображённый на купюрах, лукаво подмигнул мне. Мы оба были марсиане, принимавшие участие в неком механическом процессе: выдаче пролетариату заработной платы. Терять нам обоим было нечего. Я положил деньги в карман и поехал домой.
По дороге вспомнил, что забыл проститься с двумя подругами, с которыми учился, а потом работал в Госкомстате. Поймал такси и назвал адрес. Когда я подошел к главному входу, был как раз конец рабочего дня, шесть часов вечера. Ноябрь. В воздухе пахнет зимой. Свет на сцене полупогашен, и привычные элементы декорации (машины, деревья) кажутся фантастическими, как узор на ковре, если долго смотреть на него в полумраке. Передо мной был объективный мир, какой он есть, когда нас в нем уже (или еще) нет. Еще в школе я уяснил из книги под названием «Материализм и эмпириокритицизм» — написанной основоположником, изображенным на денежных знаках, — что мир существовал задолго до нас. В ней доступным мне языком объяснялось, что субъект — это говно, особенно если он уклоняется от строительства социализма в одной отдельно взятой стране.
Из вращающихся дверей учреждения выходят служащие, вдруг вижу лица знакомых девушек.
— О, привет, а мы думали, тебя уже забрали.
— Еще нет, вот я пришел проститься.
— А, ну пока. Пиши. Слушай, Ириш, а ты не помнишь, какую форму нужно представить по фондам строительно-монтажных работ? Там еще непонятно: две графы с одинаковым названием, а моя начальница, значит, говорит, они по-разному должны заполняться.
— Вот точно, я тоже не сразу разобралась. Слушай…
Голоса их звучали будто из потустороннего мира, и скоро тонкая фигурка одной и коренастая другой мелькнули за поворотом и растворились в тумане.
Я почувствовал озноб и зашагал к троллейбусной остановке. С электрическим вздохом подошёл мой троллейбус и встал перед остановкой как вкопанный. Мол, заходите — кому нужно. Мир функционировал по своим законам, несмотря на то, что меня в нем не было.
На следующее утро все повторилось. Только в военкомат меня проводил брат. По его решительной манере сразу было понятно, что домой я уже не вернусь.
В самом деле, нас сразу погрузили в автобус и повезли в военкомат-распределитель Октябрьского района. Настроение у всех было приподнятое. Кто-то рассказывал байку, как один призывник повздорил с военкомом, и военком призывал его семь раз, пока тот не совершил попытку самоубийства — правда, неудачную.
В распределителе я методом проб и ошибок нашел свою группу приговорённых железнодорожников — это были более-менее интеллигентные лица с высшим образованием, замаскировавшиеся под бандитов с лысыми черепами, полуприкрытыми вязаными шапочками, и одетые в рвань.
Стояли, переминаясь с ноги на ногу. Это был уже другой мир — территория сборного пункта, вроде большого двора с плацем посередине, окруженного высоким забором,. Заслуженный ветеран отхожего дела, покосившийся от времени и употребления туалет «типа сортир» (правда, без привычного разделения по половому признаку на «Ж» и «М»), виднелся в углу, но нас туда не приглашали. Тогда я еще не понимал высокого назначения плаца для несения строевой службы, и мне казалось, что нас просто заперли на какой-то гигантских размеров даче. Я бы не удивился, если бы на заборе с противоположной стороны была надпись «осторожно, злая собака!»
Некоторым особо чадолюбивым родителям удавалось найти щели в заборе и через них передавать что-то своим детям. А может, они вставали на плечи друг другу и перебрасывали передачи через забор. «Перед смертью не надышишься», почему-то подумал я.
Громкоговоритель приказал идти в подвальное помещение. Мы спустились по ступенькам на ощупь. Вдруг врубили свет. Я увидел коробки коммуникаций, обложенные стекловатой. В громкоговорителе незнакомый голос: «Гоните их назад, это же не люди, а животные!» Я подумал: «Где тут животные? Крысы, быть может. О, да ведь животные — это мы. Это он про нас говорит». Вероятно, кто-то пописал в подвале. Теперь из-за этого мудака нам всем придется идти назад на холод. Но внезапное чувство, что мы все теперь «животные», как-то согревало.
Мы опять рассредоточились и встали на сборном пятачке, во дворе накопителя. Достали еду из мешков и поели что у кого было. Мамина курица произвела ожидаемый эффект. Так готовить курицу никто на свете больше не умел.
Между тем естество свое брало. Сортир в углу казался нам божественной обителью — почему нам не прикажут пойти и организованно поссать? Видно, некому дать команду.
Начинало темнеть. Вдруг приказано идти в помещение через широкие двери, на которые мы весь день смотрели с любопытством, как осужденные — на здание своей тюрьмы. Мы вошли строем и обнаружили огромный зал с высоким потолком, словно в замке, большую часть которого занимали двухъярусные нары: две необъятных размеров квадратные поверхности, покрытые дерматином, словно гигантские полки в плацкартном вагоне. Деления на койко-места не было — ложись хоть вдоль, хоть поперек. Я лег поперек на верхних нарах и стал смотреть в потолок. Людей на нарах всё прибывало. Чьи-то ноги уперлись мне в голову. Вдруг раздалась команда: выходим строиться. Нас вывели на улицу и партиями отправляли в сортир. Там мы уже сами знали, что делать. Наконец-то! Ссали так, что звенело в ушах. Первые солдатские радости. Потом строем назад.
Когда я шел к нарам занимать свое место, я вдруг увидел знакомое лицо и на мгновение выпал из общего потока. Это был Марат, странный вертлявый тип, которого я до этого встречал в военкомате. Он почему-то приходил туда всегда со своей моложавой матерью (или это была его старшая сестра). На лицах обоих лежала едва уловимая тень психического расстройства.
Марат стоял, прислонившись к стене, как будто он был «сам по себе» и не имел к происходящему ни малейшего отношения, вроде господина Голядкина в «Двойнике» Достоевского. В руках он держал видавший виды чемодан фасона конца 60-х годов. Один этот чемодан придавал Марату облик городского сумасшедшего (у всех призывников, понятно, были рюкзаки за плечами). Я перебросился с ним парой слов и поспешил к нарам, правда, по дороге еще где-то остановился. Оказалось, что пока я разговаривал с Маратом, время было упущено, и все пространство на обоих ярусах нар было уже заполнено телами. Это был первый за мою службу пример моей роковой неспособности к самообучению. То, что места на нарах может всем не хватить, было ясно после первого нашего «учебного» отбоя (до посещения сортира). Народ в массе своей неглуп и как хитрое животное учится на опыте. Самые же тупые индивиды, вроде меня с Маратом, оказываются выброшенными за борт. Я обошел нары по периметру, пытаясь нащупать в темноте свободное место, куда я мог бы втиснуться. Отовсюду меня отпихивали чьи-то ноги. Они казались мне ногами одного огромного осьминога, распластавшегося по пространству нар. Наконец, я примостился на нижнем ярусе между чьих-то коленей. Лечь я не мог и спал сидя, прислонив голову к столбу.
Из забытья меня вывел нечеловеческий вопль. По-видимому, с кем-то случился припадок. Вслед за криком я услышал глухой звук падающего с верхнего яруса тела. Потом увидел, как двое несут скорчившееся в судороге вертлявое тельце. Они прошли мимо меня, и я понял, что они несли Марата. На губах его выступила пена, глаза смотрели в разные стороны. «Неплохое начало службы», — подумал я то ли про себя, то ли про несчастного, и прислонился к столбу.
Потом всё куда-то поплыло. Мне снилось, будто я в поезде и проехал свою остановку. Это не беда, нужно только пересесть на другой поезд и ехать назад. Я опять проезжал свою станцию, совсем немного. Просыпался и опять ехал в противоположную сторону, опять чуть промахивался мимо, и так, бесконечно приближаясь к цели, я, наконец, добрался до рассвета.
Сонных нас вывели на улицу. Мы сходили в сортир, привели себя в порядок после кошмарной ночи и приготовились к встрече с нашими «покупателями», как невеста готовится к встрече с суженым. Куда-то нас повезут?
С Маратом мне довелось еще раз повстречаться, вернувшись из армии. Как-то я прогуливался в сквере, недалеко от правительственной площади. Вижу, вертлявой походкой прямо на меня идет Марат, держа под руку даму. Впрочем, и я был не один. Он тоже сразу узнал меня. Верно говорят: «Дурак дурака видит издалека». Поздоровались. Он сходу спросил, где я служил и была ли у нас дедовщина. При этом в глазах его появился какой-то детский интерес, смешанный со страхом. По наивности его вопроса было ясно, что сам он отмазался от службы. Я все же спросил его — а ты как? «Я в Афгане прослужил, воевали там с духами», — сказал он, глядя на меня безумными своими зрачками. Я подумал, что «афганцу» спрашивать со страхом в глазах про дедовщину в советской армии как-то не пристало, и смерил Марата ироническим взглядом. Девушка же его посмотрела на Марата с восхищением, а на меня — с холодной неприязнью, как на угрозу своему счастью.
«Давай отойдём», — предложил Марат и, уже шёпотом, признался, что это он так сказал про Афган, для девушки, а на самом деле его тогда, после припадка, сразу комиссовали и дали «белый билет». «Значит, пока я служил, ты тут баб трахал», — должен был заключить я. Но вместо этого почему-то подумал: симулировал ли он припадок падучей, повторив в мирных целях подвиг героя «Братьев Карамазовых», Смердякова, или «это так само собою случилось, от одного то есть страху-с»? Но об этом я спросить Марата постеснялся.
На пути в воинскую часть
Наиболее яркие воспоминания об армии относятся, пожалуй, к первым дням, когда тебя только призвали и везут неизвестно куда.
Нас собрали в накопителе-распределителе, откуда возврата домой уже не было: территория окружена высоким забором, и ворота на замке. Приехали «покупатели» — старший лейтенант и сержант — забирать нас в учебный полк. Построили и рассчитали на первый, второй… — до пятого. Каждый пятый — выйти из строя. Понятно, я был пятым. Мне вручают большую коробку (как оказалось, консервы: рисовая каша с мясом), на коробке написано «Липкович». Теперь я должен быть с ней неразлучен, пока мы не приедем в часть или не съедим все консервы. К моей коробке прикреплено пять едоков, включая меня. По мере удаления от дома количество банок уменьшается, и ноша моя становится легче. Правда, процесс этот неравномерен, поскольку поначалу еще оставалась взятая из дома еда.
Куда мы едем и как долго будем ехать, не сообщают — военная тайна. По крайней мере, ясно, что не в Афган, потому что едем на поезде, к тому же в северном направлении: пересадка сначала в Свердловске, потом в Казани. В Свердловске (а может, в Казани) зачем-то переходим из одного вокзала в другой. Мне всюду нужно тащить за собой проклятую коробку. По дороге, случалось, подвыпившие гражданские насмехались над нашим внешним видом — одеты мы были в то, что потом не жалко выбросить. Я привыкаю к коробке — все ж на ней начертана моя фамилия, коробка является вещественным доказательством моего существования и придает какой-то смысл нашему продвижению по карте СССР.
Большинство новобранцев с высшим образованием. Сопровождающий сержант относится к нам уважительно. С его молчаливого согласия мы даже добыли где-то водки и выпили вместе с ним в тамбуре. Закусили тушенкой, которой сержант нас угостил. Я уже потом догадался, что тушенку ему тоже выдали на всех — пару коробок, но он их по дороге продал гражданским, оставив несколько банок на закуску.
Наиболее знаменательные события произошли в первые два дня пути.
С нами ехала еще одна группа призывников: аульные ребята-казахи. Всем по 18 лет, неотёсанные, плохо говорят по-русски. Их сразу загнали на верхние полки — как имеющих более низкий социальный статус. Удивительно, как при самом незначительном давлении — ограничении пищи, пространства, простых жизненных благ — человек тут же превращается в хитрое животное и начинает угнетать более слабых своих собратьев. Они смотрели на нас с верхних полок горящими глазами, как молодые волчата, и что-то замышляли. В первую же ночь стало ясно, что именно. С вечера они запаслись вином, купленным незаметно на каком-то полустанке, и напились вусмерть. Непривычные к алкоголю, они извергли всё, что было выпито и съедено с начала поездки. Сержант бегал по коридору и скидывал ребят с верхних полок, они падали на пол, как мешки, и катались в собственной блевотине.
С этими аульными ни до, ни после инцидента никто из нас не разговаривал, кроме одного уйгура, тоже с высшим образованием, но без социальной спеси. Встречаются иногда такие люди, способные не поддаваться стадному чувству. Я к ним не принадлежу.
Сержант надавал аульным пинков, заставил вымыть загаженные полы и лег спать с чувством исполненного долга.
Однако утром его ждал новый сюрприз: вдруг выяснилось, что с нами едет какой-то «левый» призывник, которого не было в списках. Это был человечек маленького роста, веснушчатый, его лицо напоминало мордочку испуганного лисенка. Найденыш рассказал какую-то, очевидно, вымышленную историю о том, как он отлучился по нужде и его группа уже села в поезд, а он на ходу вскочил в поезд, который оказался не его. Он испугался и до ночи прятался, а потом решил примкнуть к нашей группе.
Я подумал: может, он должен был ехать в Афган и сбежал из своей группы. Сержант, видимо, подумал то же самое.
— Я тебя вижу насквозь, ты — хохол, да? — тихо, почти шепотом, с какой-то неуловимой интимной ноткой сказал сержант лисёнку. — Ненавижу хохлов, хотя у меня самого батя украинец. Но есть украинцы, а есть хохлы. Попадешь в мой взвод — можешь сразу вешаться, зачморю тебя.
Я еще не понимал, что значит «зачморить» и какая разница между хохлом и украинцем, и как она могла вызвать такую патологическую и завораживающую, как в детстве волшебная сказка, сержантскую ненависть. Возможно, подумал я, хохлы временно исполняют в армии обязанности евреев как объекта всенародной ненависти — по причине недостаточного количества последних среди личного состава.
С «новеньким» никто не пытался заговорить, кроме уйгура. Он подошел к нему, ласково спросил что-то, предложил печенье, тот посмотрел затравленными глазами и взял.
«Хохла» сержант поставил на чистку туалета. «Ты чё, брезгуешь? — услышал я, сидя за стенкой. — Хочешь, я его голой рукой возьму?». Я не сразу понял, что сержант собирался взять «голой рукой». Парнишка не стал дожидаться, пока сержант сам возьмет говно в руку, и принялся за работу…
Жизнь в вагоне потихоньку налаживалась. Так мы ехали, не зная куда, отмеряя оставшуюся свободу каждым промелькнувшим телеграфным столбом…
Наконец, приехали на станцию Ильино Горьковской области. Там уже ждала бортовая машина, которая должна была отвезти нас в воинскую часть. С нами в машину садилась и женщина, по-видимому, она работала в части. Водитель-солдат галантно откинул подножку, чтобы ей легче было забраться на борт. Вслед за ней на подножку попробовал поставить ногу и один призывник. Солдат грубо одернул его и убрал подножку:
— Это не для тебя!
Я подумал: в самом деле, нужно знать свое место, неужели этот чудак еще не осознал всю глубину пропасти, отделяющей нас от гражданских, тем более женщин. Нужно вести себя правильно, и тогда к тебе будут относиться с уважением…
— А тебе, чума, что, особое приглашение требуется?
Эти слова относились уже ко мне. Я поставил ногу на колесо, подтянулся на руках и неловко перекинул тело через борт. Куртка зацепилась за что-то и с треском разошлась по шву. «Ничего, ведь все равно, когда приедем в часть, куртку я выброшу», — подумал я…
В части нас помыли в бане и одели в форму, тем самым придав «оформленность». Теперь ты — курсант, как бы запечатлен и укоренен в новом бытии. Беспокойство оставляет тебя, ты засыпаешь, как младенец в люльке, на своей койке — как приписанный к ней боец, а не случайный человек во Вселенной.
Первый прием пищи
Помню, как нас впервые привели в солдатскую столовую. Взвод занял места за длинным столом, выкрашенным зеленой краской. Были еще какие-то курсанты, приехавшие раньше и имевшие бывалый вид. По команде спустили скамейки на пол, по обе стороны от стола. «Головные уборы снять, сесть, раздатчики пищи встать, к раздаче и приёму пищи приступить». Я протянул раздатчику свою миску и получил порцию перловой каши. Отдельно от основного блюда на столе стояли миски с «бациллой», как я позже понял — вареные куски свиного сала с вкраплениями мяса.
— Первый день, что ли? — спросил меня курсант, сидевший рядом со мной. Я кивнул.
— Хавай быстрее, — сказал он.
И точно, не успел я съесть и половины, как раздалась команда: «Заканчиваем прием пищи, вытираем столы». Все начали сгребать со стола остатки пищи кусками черного хлеба («чернухи», другого в обед не подавали) и сбрасывать в чашку, чтобы кухонному наряду было легче. Я продолжал орудовать ложкой (ножей и вилок в армии, понятно, нет), а левой рукой тоже стал сгребать пищу со стола хлебной горбушкой. Меня пихнули в бок. «Встать, скамейки на место, головные уборы надеть, выходим строиться». Вот и весь обед.