О Том, Кто Есть. Часть 6. От Иерусалима до Никеи: становление христианской Церкви в I–IV веках

Святой Папий Иерапольский

Святой Папий Иерапольский, епископ города Иераполя во Фригии, является одной из самых загадочных и одновременно наиболее ценных фигур раннего христианства первой половины II века. Его собственное сочинение не сохранилось, и всё, что известно о нём, дошло лишь в виде отдельных цитат и пересказов у более поздних авторов, прежде всего у Евсевия Кесарийского, Иринея Лионского и Аполлинария Лаодикийского. Именно поэтому Папий занимает совершенно особое место в истории ранней Церкви: он является для нас не столько хорошо документированным автором, сколько окном в утраченный мир христианской памяти начала II века. Современное исследование его фрагментов показывает, что Папий был одним из ранних толкователей преданий об Иисусе и одним из важнейших свидетелей того, как устная и письменная традиции существовали одновременно.

О жизни Папия известно очень мало. Ириней называет его "слушателем Иоанна" и "товарищем Поликарпа", что связывает его непосредственно с поколением, стоявшим между апостолами и позднейшими отцами Церкви. При этом уже Евсевий пытается уточнить, о каком именно Иоанне идёт речь, поскольку в собственном предисловии Папий различает апостолов и двух людей, которых называет "пресвитерами". Поэтому вопрос о том, был ли его "Иоанн" апостолом Иоанном Зеведеевым или отдельным Иоанном Старшим, остаётся одним из самых известных споров патристической науки. Нельзя также уверенно восстановить точные даты жизни Папия. Обычно его деятельность помещают в первые десятилетия II века, приблизительно в период 110-140 годов. Позднейшие рассказы о его мученичестве, связывающие его с Фригией, появляются значительно позже и не имеют достаточной ранней опоры, поэтому их следует отличать от более надёжных сведений о его епископском служении и литературной деятельности.

Главным и единственным известным сочинением Папия было "Изъяснение Господних речений" (Logion kyriakon exegesis), состоявшее из пяти книг. Само название показывает, что это был не простой сборник изречений, а сочинение экзегетического характера - толкование или изложение преданий, связанных с речениями Господа. Полный текст произведения утрачен, и до нас дошли только фрагменты, сохранённые позднейшими писателями. Особенно много материала передал Евсевий, который приводит длинные отрывки из предисловия Папия и сведения о происхождении Евангелий, тогда как Ириней сохраняет важнейшие фрагменты о тысячелетнем царстве. Позднейшие авторы, включая Аполлинария и Андрея Кесарийского, также цитировали или использовали материал Папия. Благодаря этим обрывкам исследователи могут частично реконструировать содержание утраченного труда.

Самым знаменитым является предисловие Папия, где он объясняет свой метод сбора материала. Он сообщает, что тщательно расспрашивал тех, кто общался со "старцами", и стремился узнать, что говорили Андрей, Пётр, Филипп, Фома, Иаков, Иоанн, Матфей и другие ученики Господа, а также Аристион и "пресвитер Иоанн". Особенно известны его слова о том, что он предпочитал "живой голос" уже ушедшим книгам. Однако понимать это как простое отрицание письменных источников было бы неправильно. Папий сам работает с письменными текстами и явно интересуется их содержанием. Его цель состоит скорее в другом: он пытается получить сведения от людей, которые лично знали носителей более ранней традиции, поскольку считал непосредственную или близкую устную передачу особенно ценным историческим свидетельством. Его труд тем самым отражает переходную эпоху, когда письменные Евангелия уже существовали, но память о людях апостольского поколения ещё воспринималась как живой источник информации.

Именно в этом предисловии возникает знаменитая проблема "пресвитера Иоанна". Папий сначала перечисляет апостолов - Андрея, Петра, Филиппа, Фому, Иакова, Иоанна и Матфея, - а затем говорит об Аристионе и пресвитере Иоанне как о людях, от которых он или его источники получали сведения. Евсевий использовал это различие для предположения, что существовали два разных Иоанна: апостол Иоанн и другой Иоанн, пресвитер. Позднее это стало частью аргумента в пользу того, что автором некоторых поздних новозаветных текстов мог быть не апостол, а другой представитель Иоанновой традиции. Однако из самого фрагмента нельзя с полной уверенностью установить всю эту реконструкцию. Он показывает существование традиции об Иоанне и "старцах", но не решает автоматически вопрос об авторстве Евангелия от Иоанна, посланий или Откровения. Исследования раннего использования Иоаннова корпуса действительно рассматривают Папия как одного из важных свидетелей существования и авторитета этой традиции до середины II века.

Особенно важен Папий для истории Евангелий от Марка и Матфея. Евсевий приводит его свидетельство о Марке: Марк был "истолкователем Петра", записывал то, что помнил из его проповеди, и не следовал строгому хронологическому порядку, поскольку сам не был непосредственным учеником Иисуса. Папий, однако, специально защищает Марка от обвинения в неточности: тот стремился ничего не пропустить из услышанного и ничего не исказить, даже если рассказы не были расположены в последовательном порядке. Это один из древнейших внешних текстов, связывающих Евангелие от Марка с Петром. При этом современная наука осторожно относится к вопросу о том, насколько точно описание Папия отражает происхождение нашего канонического Евангелия от Марка. Само существование такого раннего предания о связи Марка с Петром, однако, несомненно имеет большое историческое значение.

О Матфее Папий сообщает значительно короче: "Матфей записал речения на еврейском языке, а переводил их каждый как мог". Именно это место стало источником огромной дискуссии. Если понимать его буквально, возникает вопрос о некоем первоначальном еврейском или арамейском собрании речений Матфея, которое стояло за нашим греческим Евангелием. Однако из текста Папия нельзя однозначно установить, что он имел в виду именно отдельную книгу, совпадающую с каноническим Евангелием от Матфея, или что "еврейский язык" следует понимать именно как арамейский оригинал. Неясно также, обозначал ли термин logia только изречения Иисуса или более широкий корпус материала. Поэтому свидетельство Папия важно, но оно не позволяет автоматически реконструировать гипотетический арамейский прототип нашего Евангелия от Матфея.

Значение этих свидетельств особенно велико потому, что они показывают: в начале II века уже существовали определённые традиции относительно происхождения письменных Евангелий. Папий не создаёт из ничего представление о Марке и Матфее, а фиксирует предания, которые, по его словам, восходят к более ранним носителям памяти. Современные исследования подчёркивают, что ранние читатели Марка воспринимали текст не обязательно так, как позднейшая Церковь воспринимала каноническую книгу: его могли понимать как письменную фиксацию апостольской проповеди или как своего рода записки, связанные с проповедью Петра. Это делает свидетельство Папия особенно важным для истории рецепции Евангелий, даже если оно не решает всех вопросов их происхождения.

Другой важный пласт фрагментов Папия связан с эсхатологией и учением о тысячелетнем царстве Христа. Ириней Лионский передаёт его описание будущего земного царства, в котором природа будет производить необычайно обильные плоды: виноградные лозы дадут огромное количество гроздей, зерно - огромное количество зёрен, а животные будут жить в мире. Эти образы явно принадлежат к конкретной форме раннехристианского хилиазма, то есть ожидания будущего тысячелетнего царства Христа. Папий при этом связывает своё учение с преданием, которое он считает восходящим к апостолам. Ириней относился к этой традиции положительно и включал её в собственную эсхатологическую картину, тогда как Евсевий относился к Папию гораздо критичнее и считал его в этом вопросе человеком ограниченного понимания.

Важно, однако, не превращать эти фрагменты в доказательство того, что Папий был просто "наивным" или "фантастическим" автором. Его описание тысячелетнего царства принадлежит к определённой раннехристианской интерпретации пророческих и апокалиптических текстов.

В ней образы изобилия, мира животных и преобразования природы понимаются как описание будущего восстановления творения. Подобные представления существовали у ряда ранних христианских авторов и не были исключительно особенностью Папия. Позднее буквальный хилиазм потерял влияние в значительной части богословской традиции, особенно по мере распространения аллегорического толкования Апокалипсиса. Именно поэтому отношение к Папию у позднейших авторов стало значительно менее благоприятным. Современное исследование также отмечает, что его материальное понимание тысячелетнего царства сыграло важную роль в его последующей рецепции и, вероятно, в том, почему его труд не был сохранён полностью. Однако утверждать, что книга была утрачена исключительно из-за хилиазма, было бы слишком сильным выводом.

Папий сохраняет и другие устные предания, причём некоторые из них имеют явно чудесный характер. Он рассказывает о воскрешении умершего, которое, по его словам, произошло в его время, а также о человеке по имени Иуст Варсава, который выпил смертоносный яд и не пострадал. Он приводит и другие рассказы о чудесах, связывая их с ранней христианской памятью. Особенно интересны его сведения об апостоле Филиппе и его дочерях, которые жили в Иераполе и, по свидетельству Евсевия, передавали Папию сведения о событиях апостольской эпохи. Для историка эти рассказы требуют критического отношения к жанру и способу передачи информации, но они чрезвычайно важны как свидетельство того, какие формы памяти существовали в христианских общинах начала II века.

Через Папия до нас также дошли сведения о раннем использовании некоторых новозаветных текстов. Евсевий сообщает, что Папий использовал первое послание Иоанна и первое послание Петра. Это важно для истории рецепции этих книг: речь идёт уже не просто об их существовании, а об использовании их как источников христианского учения. Однако это ещё не означает наличия окончательно сформированного новозаветного канона в позднейшем смысле. В начале II века различные тексты могли обладать разной степенью авторитета, читаться в общинах и цитироваться христианскими авторами, не будучи ещё включёнными в единый формальный список. История канона была постепенным процессом, а не одномоментным решением.

Особенно интересным является вопрос о рассказе о женщине, взятой в прелюбодеянии. Позднейшая традиция связывала этот рассказ с Евангелием от Иоанна 7:53-8:11, но текстологическая история этого отрывка сложна: он отсутствует во многих ранних греческих рукописях и перемещается в некоторых рукописях в другие места. Поэтому нельзя просто утверждать, что Папий "цитирует Евангелие от евреев", а затем этот текст был вставлен в Иоанна. Сам Евсевий говорит, что Папий передаёт историю о женщине, обвинённой в грехе, но точное происхождение рассказа и его отношение к более поздней форме текста остаются спорными. В данном случае Папий особенно хорошо показывает, насколько сложной была циркуляция евангельских преданий в ранней Церкви: письменные тексты, устные рассказы и различные версии одного и того же эпизода могли существовать одновременно.

Таким образом, Папий занимает промежуточное положение между апостольской памятью и формирующейся письменной патристической традицией. Он не был систематическим богословом вроде Иринея и не являлся апологетом вроде Юстина. Его задача состояла прежде всего в собирании, проверке и толковании преданий об Иисусе и апостолах. Он расспрашивал людей, связанных с предыдущими поколениями, сопоставлял их рассказы и записывал то, что считал заслуживающим доверия. В этом отношении его труд напоминает раннюю форму историко-экзегетического исследования, хотя критерии исторической проверки у него, конечно, отличались от современных.

Именно поэтому утрата "Изъяснения Господних речений" является одной из самых серьёзных потерь для изучения раннего христианства. В нём, вероятно, содержалось значительно больше материала, чем сохранилось у Евсевия и Иринея. Мы лишились не только дополнительных сведений о происхождении Евангелий, но и огромного массива ранних устных преданий, которые могли бы показать, как христианские общины первых десятилетий II века помнили Иисуса, апостолов и события первого поколения. До нас дошли лишь фрагменты, но даже они делают Папия одним из важнейших свидетелей перехода от устной апостольской памяти к письменной христианской традиции.

В конечном счёте значение Папия состоит именно в этом переходном положении. Игнатий показывает нам структуру и жизнь церковных общин, Поликарп - сохранение апостольской традиции в конкретной церковной личности, а Папий позволяет увидеть механизм, посредством которого эта традиция собиралась, проверялась и превращалась в письменную память. Его свидетельства о Марке и Матфее являются важнейшими ранними данными для истории Евангелий; его рассказы о старцах и учениках показывают, насколько важной оставалась устная передача; его хилиазм свидетельствует о богословском многообразии раннего II века; а само исчезновение его книги напоминает, насколько фрагментарно дошёл до нас литературный мир древней Церкви. Поэтому Папий, несмотря на скудость сохранившихся сведений, является одной из центральных фигур для понимания того, как апостольское христианство превращалось в историческую и текстуальную традицию II века

Иная литература:

"Послание к Диогнету" представляет собой один из наиболее изящных и одновременно загадочных текстов раннехристианской апологетики. Его авторство неизвестно. В Средние века и в раннее Новое время текст оказался связан с именем Иустина Философа: единственная рукописная традиция, в которой он сохранился, помещала его среди сочинений, приписывавшихся Иустину, а первое печатное издание 1592 года также вышло под его именем. Однако современная наука практически не принимает эту атрибуцию. Стиль и композиция "Послания" заметно отличаются от подлинных произведений Иустина, а его богословский язык обладает необычной для Иустина литературной цельностью и риторической отточенностью. При этом вопрос о точной датировке остаётся открытым. Предлагались различные даты - от конца I века до второй половины II века; в современной литературе особенно часто обсуждается II век, причём поздняя датировка в его пределах имеет значительную поддержку. Поэтому помещать текст именно в 120-200 годы можно как рабочую рамку, но утверждать, что наиболее вероятны именно 120-130-е годы, было бы слишком уверенно. Неизвестен и адресат - "превосходнейший Диогнет", язычник, интересующийся христианством. Попытки отождествить его с историческими лицами, носившими это имя, включая наставника Марка Аврелия, остаются гипотезами и не имеют достаточной доказательной базы.

Особенно важно внести исправление в описание текста. В сохранившемся виде "Послание к Диогнету" имеет двенадцать глав, но основная апологетическая часть заканчивается в главе 10, причём текст там обрывается посреди предложения. Главы 11-12 резко отличаются по стилю, лексике и композиции от предыдущих и, согласно преобладающему мнению современных исследователей, являются фрагментом другого христианского произведения, который оказался присоединён к "Посланию" в более ранней рукописной традиции. Поэтому их не следует без оговорок использовать для реконструкции богословия автора "Послания к Диогнету".

Первые десять глав образуют цельную апологию. В них автор критикует языческое идолопоклонство и жертвоприношения, а также полемизирует с представлением о том, что еврейские обряды сами по себе делают человека угодным Богу. Затем он переходит к положительному изложению христианской жизни. Знаменитая пятая глава описывает христиан как людей, внешне ничем принципиально не отличающихся от остальных жителей империи: у них нет отдельной страны, языка или особого образа жизни, однако они живут в мире, не отождествляя себя с его нравственными порядками. Они "во плоти", но живут не "по плоти"; находятся на земле, но воспринимают себя как граждане небесного отечества. Автор достигает кульминации в знаменитом образе: как душа находится в теле, так христиане находятся в мире. Их преследуют, но они продолжают любить; их наказывают, но они не прекращают жить своей верой.

Эта формула стала одним из наиболее известных образов раннехристианской экклезиологии и апологетики.

Богословие текста отличается сильным акцентом на инициативе Божией в спасении. Бог не нуждается в человеческих жертвах и не зависит от внешнего культа. Человеческое состояние описывается как состояние неведения и нравственной беспомощности, из которого человек не способен самостоятельно вывести себя к Богу. Поэтому Бог Сам открывает Себя людям и посылает Своё Слово. Центральная христологическая тема заключается именно в явлении Христа как Божьего Сына и Спасителя: Христос приходит не просто как учитель морали, а как тот, через кого Бог открывает людям Свою любовь и дарует им жизнь. Таким образом, "Послание к Диогнету" интересно не только как апология перед языческим миром, но и как раннее свидетельство христианской антропологии, сотериологии и учения о воплощённом Слове.

Особенно необычна рукописная история текста. "Послание к Диогнету" сохранилось в одном средневековом греческом кодексе, который был обнаружен в Константинополе в 1436 году. Кодекс был датирован XIII веком, а не XI, и первоначально содержал целый ряд произведений, приписывавшихся раннехристианским авторам. Сам кодекс погиб во время пожара в Страсбурге в 1870 году, однако к этому времени его текст уже был переписан, поэтому произведение не исчезло вместе с оригинальной рукописью. Таким образом, говорить о "единственной рукописи XI века" неправильно: правильнее говорить о единственном непосредственном средневековом греческом свидетеле, утраченном в XIX веке, но известном благодаря сделанным с него копиям и изданиям.

"Пастырь" Ерма - одно из наиболее значительных произведений римского христианства II века и одновременно один из самых интересных документов ранней истории христианской покаянной дисциплины. Автор представляет себя бывшим рабом, отпущенником и человеком, занятым торговлей. Он рассказывает о собственных нравственных падениях и о трудностях, которые испытала его семья. В начале произведения он вспоминает женщину по имени Родa, бывшую его госпожу: увидев её купающейся в Тибре, Ерм испытывает к ней нечистое желание, хотя позднее подчёркивается, что речь идёт именно о греховном помысле, а не о совершённом прелюбодеянии. Именно этот эпизод становится исходной точкой для призыва к покаянию. Сам текст помещает происходящее в римскую среду и содержит ряд деталей, указывающих на Рим.

Датировка и биография автора требуют большей осторожности, чем это иногда предполагается. Мураториев фрагмент действительно говорит, что Ерм был братом Пия, епископа Рима, и что "Пастырь" был написан "совсем недавно, в наше время", когда Пий занимал римскую кафедру. Однако надёжность именно этого сообщения о родстве остаётся предметом научной дискуссии. Исследователи спорят также о том, создавался ли "Пастырь" одним автором или постепенно формировался из нескольких связанных между собой материалов. Поэтому безопаснее говорить о произведении, складывавшемся в первой половине II века, вероятно, с наиболее интенсивной редакционной активностью около середины века, а не просто утверждать, что Ерм наверняка был братом Пия.

Композиционно "Пастырь" состоит из пяти Видений, двенадцати Заповедей и десяти Подобий, хотя границы между этими жанровыми разделами не всегда абсолютно строгие. Первые четыре видения связаны прежде всего с образом Церкви в виде женщины, а затем появляется знаменитая башня, строящаяся из камней. Башня символизирует Церковь, а камни - людей, из которых она состоит. Одни пригодны для строительства, другие временно отбрасываются из-за своих недостатков, причём часть из них после покаяния может снова оказаться пригодной. Пятое видение вводит центрального посредника всего произведения - ангела покаяния, являющегося Ерму в образе пастуха. Именно он сообщает ему двенадцать заповедей и десять последующих подобий.

Главная проблема "Пастыря" - возможность покаяния после крещения. Ерм исходит из того, что крещёный христианин может снова впасть в тяжёлый грех, но Бог предоставляет ему возможность покаяния. При этом речь идёт не о безусловной возможности бесконечного повторения падения и прощения: произведение подчёркивает срочность обращения и необходимость реального изменения жизни. Именно поэтому "Пастырь" имеет огромное значение для истории христианской пенитенциальной практики. Здесь уже отчётливо видна идея Церкви как общины, которая одновременно является святой и нуждается в очищении своих членов. Этическое учение охватывает правдивость, целомудрие, умеренность, терпение, милосердие, отношение к богатству и бедности, семейную жизнь и различение истинного и ложного пророчества.

Важное место занимает учение о двух духовных началах, с которыми человек сталкивается в нравственной жизни: духе праведности и духе злобы. Однако это не означает, что человек механически управляется двумя ангелами. Ерм подчёркивает нравственную ответственность человека и необходимость различать происхождение собственных желаний и побуждений. Поэтому произведение представляет собой важное раннее свидетельство христианской аскетической психологии.

Христология "Пастыря" действительно отличается от более поздних никейских формулировок, но её не следует просто объявлять "адопцианской" или "субординационистской". В некоторых местах язык Ерма чрезвычайно сложен: в пятом Подобии Сын Божий представлен в образе Господина и его верного Слуги, а в девятом Подобии используются образы Сына, Святого Духа и плоти в отношениях, которые позднейшему читателю могут показаться не вполне определёнными. В некоторых местах Святой Дух и Сын описываются языком, который позднее потребует гораздо более строгих различений. Поэтому корректнее говорить не о сформированной ереси, а о доникейской христологической и пневматологической терминологии, в которой ещё отсутствует позднейшая техническая точность.

"Пастырь" пользовался необычайно высоким авторитетом. Ириней Лионский цитирует его в качестве авторитетного христианского свидетельства, Климент Александрийский и Ориген относятся к нему с большим уважением, а Тертуллиан в ранний период своей деятельности также использовал его как авторитетный текст, хотя позднее, уже в монтанистский период, его отношение к нему изменилось. В IV веке "Пастырь" оказался переписан вместе с книгами Нового Завета в Синайском кодексе. Однако присутствие в таком кодексе ещё не означает, что он повсеместно считался каноническим Писанием. Напротив, Мураториев фрагмент уже проводит важное различие: "Пастырь" полезен для чтения, но не должен читаться в церкви наравне с пророческими и апостольскими книгами, поскольку был написан уже после апостольского времени. Именно поэтому его история особенно хорошо показывает, как в ранней Церкви постепенно различались полезная и даже авторитетная христианская литература и собственно каноническое Писание.

"Послание Варнавы" представляет собой анонимное раннехристианское произведение, традиционно приписывавшееся Варнаве, спутнику Павла. Уже Климент Александрийский и Ориген связывали его с этим именем, однако сам текст не даёт никаких оснований считать его произведением исторического Варнавы. Поэтому в современной патристической науке оно обычно рассматривается как псевдоэпиграфическое произведение, хотя более осторожно говорить просто об анонимном тексте, позднее получившем имя Варнавы. В отличие от некоторых других древних атрибуций, здесь традиционное авторство особенно плохо согласуется с датировкой и историческим контекстом произведения.

Датировка остаётся спорной. Текст определённо относится ко времени после разрушения Иерусалимского храма в 70 году, поскольку в XVI главе говорится о разрушении храма. При этом автор использует образ будущего восстановления, который некоторые исследователи связывают с ожиданиями или строительными проектами эпохи Адриана. Поэтому около 130 года - вполне возможная и влиятельная гипотеза, но называть 130-132 годы наиболее вероятной датой без оговорок не стоит. В научной литературе сохраняется диапазон примерно 70-135 годов, причём конкретная датировка зависит от интерпретации XVI главы.

Происхождение текста часто связывают с Александрией. На это указывают его аллегорический метод толкования Писания, раннее использование текста Климентом Александрийским и близость некоторых его экзегетических приёмов к эллинистической иудейской традиции Александрии, прежде всего к той интеллектуальной среде, которую представляет Филон. Однако утверждать, что автор точно был александрийским иудео-христианином, было бы слишком сильно. Александрия остаётся наиболее распространённой гипотезой о происхождении текста, но не установленным фактом.