Список обреченных - 3

И у тайских массажисток телефонов не было. Одна побежала на пункт ФСО, чтобы вызвать врача, другая осталась со стариком.

Минут десять программа молчала, потом ее значок окрасился красным, превратился в красный кружок и через минуту исчез: программа самоликвидировалась.

"Кажется, сработало", – написала Вера Альбицкому.

"Пока ничего не предпринимай, ждем информацию".

Вера просидела на кровати еще минут десять, пока с улицы не раздались выкрики и громкие разговоры.

Она подошла к окну. Там царила непонятная суета: все забегали.

"По нашей информации, тиран мертв, – написал Андрей. – Но неизвестно, когда они решатся объявить об этим официально. Скорее всего, не сегодня. Икону лучше забрать, тебя с ней видело слишком много народа. Подожди, пока вынесут тело. После этого постарайся, туда пройти. Там будет нечего охранять".

Было совсем темно, под соснами горели фонари в старинном стиле, и только небо еще хранило вечернюю синеву.

Медленно, не включая сирену, в полной тишине, под окном проехала скорая. Старая и обшарпанная, видимо, из соседнего поселка. Неужто на ней в Москву повезут?

Спустя полчаса также медленно скорая проехала обратно.

Вера оделась и вышла на улицу.

У входа в СПА-комплекс действительно никого не было. Она беспрепятственно проникла внутрь, дошла до массажного кабинета по пустым сиреневым залам, опустилась на колени у подиума для тайского массажа. Поводила рукой под ним.

Ладанка не находилась.

Посветила мобильником, который на этот раз никто не отобрал.

А! Вот она! Просто чуть ближе к изголовью.

Вера подняла медальон и сунула в карман джинсов.

От входа раздались голоса и шаги. Она метнулась к окну, отодвинула штору и открыла створку. Ничего, первый этаж.

Спрыгнула вниз и побежала к лесу.

Вроде, никто не заметил.

Лесом, по темной тропинке прошла к китайскому павильону. Там, на берегу озера, рядом с низким фонарем, стилизованным под факел, курил охранник Сашка.

– Саш, а что случилось? – спросила она. – Скорая проехала.

– Ну, ты даешь, Ань! Уже все Телеграм-каналы бурлят. Этот сдох!

– Президент?

– Ну, да! Он самый. Сейчас в Москву повезут.

Со стороны вертолетной площадки действительно послышался гул.

– На вертолете? – спросила Вера.

– А то!

– А что с ним случилось?

– Врач сказал: сердце. Ну, знаешь, тут все, что угодно может быть в таком возрасте.

– Жалеешь его?

– Да, ты что! Гада этого?

– Меня к нему так и не допустили.

– Не много потеряла. Тут все друг друга поздравляют. Почитай в интернете!

– Почитаю. А нас теперь всех уволят?

– Может и уволят. Да, не расстраивайся, найдем работу!

– Я бы тогда к родителям съездила, давно не была. Ты скажи, что я уехала домой, если будут искать.

– Скажу. Не вопрос!

Вера уехала утренним автобусом. Приказ об увольнении без церемоний кинули на мессенджер, когда она въезжала в Москву.

Было воскресенье. О смерти диктатора официально не сообщали, но знала каждая собака.

К вечеру в центре Москвы начал собираться народ. Сразу в нескольких телеграм-каналах появился призыв: «Выходите на Манежку. Народные гуляния, посвященные смерти тирана. Шампанское, закуска и петарды приветствуются».

Было около семи вечера, солнце клонилось к закату, падая за раздвоенные зубцы кремлевской стены.

Вера села на лавочку на Манежной площади, которую никто не догадался перекрыть.

Подошли какие-то ребята с бутылкой Шампанского, милые и интеллигентные, сразу видно, что опасности никакой.

– Девушка, выпьете с нами в честь смерти тирана?

– А тара есть? – по-деловому спросила Вера.

Они предъявили бумажные стаканчики.

– Наливайте, ребята! – кивнула она.

– Как вас зовут? – поинтересовался один из интеллигентных мальчиков, наливая вино.

– Анка.

– Пулеметчица?

– Пулемет сейчас не в моде, а со штурмовой винтовкой справлюсь. Нет у вас?

– Нет.

– Это большое упущение, – улыбнулась она и выпила.

Шампанское было средней паршивости, но сегодня шло любое.

Ребята пошли спаивать народ дальше, а Вера открыла телеграм на мобильнике.

«Вера, ты где? – писал Альбицкий. – У тебя через два часа самолет!»

«Нафиг самолет, Андрей! Здесь движуха».

«Ты соображаешь, вообще? Сколько этой движухи уже было! Вас разгонят за пять минут! В Домодедово немедленно!»

«Не разгонят, – коротко ответила она. – Отстань».

«Я не хочу терять еще одного человека!»

«Пока все спокойно. Буду держать в курсе».

Она встала и пошла прогуляться до Большого Москворецкого моста. Все-таки там совершенно офигенные закаты!

В Кремлевском проезде дежурили двое полицейских, но никого не задерживали, так что народ просачивался на Красную площадь, не встречая сопротивления.

Туда кто-то привез раскладные столики, на них ставили вино, одноразовые стаканчики, какие-то булочки и бутерброды. И никто не мешал.

Вера снимала все на телефон и транслировала Альбицкому.

«Это еще ничего не значит, – комментировал он. – Просто у них есть дела поважнее: делят власть».

Вера заметила суету рядом с лобным местом, но прошла дальше, к Васильевскому спуску.

У мемориала Борису Немцову кто-то поставил самодельную табличку «Немцов мост» и зажег свечи. И цветов, кажется прибавилось.

Она прошла дальше до самой середины моста, до выступающей над водой смотровой площадки и облокотилась на перила.

Небо горело оранжевым, розовым и карминным. Из-под маленького облака над горизонтом веером расходились солнечные лучи.

Вера достала из кармана иконку Богородицы Семистрельной и свесила ее над Москвой-рекой. Разжала пальцы, и ладанка устремилась вниз и скрылась под водой.

С Красной площади раздался грохот: запускали петарды. Они взлетали в закатное небо и рассыпались сотнями огней.

Вера улыбнулась и пошла обратно к Васильевскому спуску.

На площади картинка напоминала рамазан где-нибудь в Стамбуле, когда после заката верующие накрывают столы и устраивают грандиозный пикник на весь город.

Она выпила еще полстаканчика Шампанского и взяла пирожок.

Выяснилось, что хорошим тоном является по мере возможности, принести яства с собой или закупиться в соседнем магазине и поставить для всех.

В ГУМе кафешки были полны до отказа и ни одна не закрыта. При жизни диктатора их заставляли закрываться каждый раз, когда народ смел выходить на улицы. А самим-то им что закрываться – чёс!

В магазине «Красное и белое» висел здоровый плакат: «Шампанского нет!»

Вот это новость! Кто бы у них покупал по такой цене в здравом уме и твердой памяти – а тут на тебе – все смели!

Вера купила бутылочку «Пти Шабли» по цене по крайней мере в два раза дороже, чем в любом спальном районе, и вернулась на площадь.

Там появилось несколько новых деталей. Во-первых, ребята поставили три армейские палатки и натянули тент, а над тентом водрузили огромный российский флаг, по крайней мере два на четыре метра.

Вера пожертвовала общественности «Шабли» и занялась персональным стримом для Андрея.

«Это ничего не значит! – отвечал Альбицкий. – Все ваши палатки снесут за полчаса! Не при нашей жизни, Вер. Не обольщайся!»

Над площадью врубили «Перемен» Цоя. Люди танцевали и обнимались друг с другом. Гремели петарды, взрывались без перерыва и расцвечивали потемневшее небо.

На ночь Вера осталась на площади. Место в палатке нашлось без проблем, кто-то привез спальники и отдал их без возврата, да и без спальника было тепло.

О смерти диктатора объявили утром. И по всем телеканалам врубили «Лебединое озеро». «Дождались! – шутили в палаточном лагере. – Вот и «Лебединое» по всем каналам».

Только однажды в телевизор просочилась новость о «предателях интересов России», которые собрались на Красной площади и пляшут на костях обожаемого народом национального лидера. «Предателей» в палаточном городке тут же прибавилось, всем же хотелось потанцевать на костях.

Зато в интернете новости сменяли друг друга с бешеной скоростью.

Во-первых, на пляже в Серебряном бору собрался съезд независимых депутатов. На пляже, потому что никто не решился сдать помещение. Зато прямо на песке, под соснами натянули колоритный белый шатер.

С одним из независимых депутатов из Мосгордумы Вера познакомилась прямо в палаточном городке. Звали депутата Миша Тихонов, и он был примерно в возрасте Альбицкого или немного старше, но на Михаила Ивановича не отзывался. Только на Мишу. Ходил исключительно в свитере и джинсах, принципиально не признавая пиджаки, и носил на груди матерный значок с надписью: «Тиран-на-хуй!»

При знакомстве он тут же заявил, что у него двое сыновей вериного возраста и посмотрел на нее с явным интересом.

Бедный Миша разрывался между съездом и палаточным городком, но как-то умудрялся регулярно появляться и там, и там.

Во-вторых, в Вильнюсе собрался съезд русской эмиграции. В роскошном зале, оплаченным Павлом Дубовым.

«Ну все, сейчас подерутся», – написала Вера Альбицкому.

«Не подеремся, – ответил тот. – Я уже в Вильнюсе».

В-третьих, похороны диктатора были назначены на среду.

К вечеру понедельника к Манежке съехались автобусы с ОМОНОм.

В семь потребовали освободить площадь для траурных мероприятий: в Манеже планировалось прощание.

«Убийцу – на свалку!» – ответила Манежка.

Скандировали слаженно и громко, так что и на Красной было хорошо слышно.

В восемь потребовали освободить Красную. «Нацлидера» собирались похоронить в Мавзолее.

«Падаль – в парашу!» – отреагировала площадь.

– Ночью наверняка будет штурм, – сказала Вера Тихонову.

– Может быть, и раньше, – вздохнул он.

– Надо встать цепями поперек Кремлевского проезда и на Васильевском, – предложила она.

– Сметут, – возразил он.

– Все равно, – упрямо сказала она.

«Космонавты» выгружались и вставали цепями

Было около полуночи, когда ОМОН начал разрезать и вытеснять толпу с Манежки. Красная явно была на очереди.

«Мы не уйдем», – написала Вера Альбицкому.

Глава 6

«Вы не сможете не уйти, – ответил Андрей. – У вас нет оружия. Половину повяжут, половину изобьют до полусмерти».

Народ с Манежки утекал через Александровский сад, по Охотному ряду и Театральному проезду и, конечно, просачивался на Красную. Защитников палаточного городка прибавилось.

А интернет заполнили видеозаписи избиений протестующих.

К двум часам ночи на Манежной почти никого не осталось.

И защитники палаточного городка встали плечом к плечу в Кремлевском проезде, положив руки друг другу на плечи.

Вера тоже попыталась встать в цепь.

– Анечка! – сказал Миша. – Ну куда вы лезете!

– А что?

– Мы туда ставим только здоровых парней. Вы посмотрите на себя! Любой ОМОНовец вас в три раза шире. Я не сексист, но здесь важна весовая категория. В вас сколько килограммов? Шестьдесят?

– Пятьдесят пять.

– Ну, вот! Посмотрите на Гошу. Мы его тоже никуда не ставим, хотя с весовой категорией у него гораздо лучше, чем у вас.

Гоша представлял собой нерда в вакууме в круглых очечках и светоотражающем жилете прессы. До полной сферичности ему не хватало нескольких килограммов.

– Гоша – журналист, – возразила Вера.

– Ну, чего он журналист, Анечка! Он журналист «Зоны Т», то есть представитель СМИ-иногента, который никакого официального права не имеет здесь снимать. Для них журналисты только те, что с «Первого анала» и из «Россия врет».

– Эти не журналисты, а продажные кремлевские шлюшки.

– Это для нас, Анечка. А для них – совсем наоборот. А уж на жилет прессы они уже лет двадцать внимания не обращают.

Вера вздохнула.

– Анечка, только не в цепь!

– Ладно, – сдалась она.

Если мужикам хочется поиграть в рыцарей, надо дать им такую возможность.

Цепь ОМОНа двинулась по Кремлевскому проезду. Все с дубинками, в шлемах, со щитами. Вера смотрела на это из-за плеча рослого парня из цепи. Гоша снимал на телефон рядом.

– Вы можете беспрепятственно покинуть площадь по коридору через Ильинскую улицу! – проорали в мегафон.

– Анечка! – умоляюще проговорил Миша.

– Черта с два! – хмыкнула Вера.

И Миша сдался.

Из цепи защитников палаточного лагеря не ушел никто. Вера оглянулась назад: там с площади тонкий людской ручеек утекал в сторону Ильинки.

Миша смотрел в ту же сторону.

– Каждый несет только ту ношу, которую может поднять, – сказал он.

ОМОНовцы подошли вплотную, и началось избиение.

Цепь защитников дрогнула и разорвалась. Их повалили на землю и продолжили метелить дубинками.

У Гоши вырвали телефон, бросили на мостовую, и ОМОНовец раздавил его сапогом. Повалили на землю, начали избивать. Очки слетели с носа прямо под ноги полицаям. Хрустнуло стекло, сломались дужки.

Гоша упал ничком так, что на парапете остались ноги по щиколотку.

ОМОНовец прыгнул ему на голени, послушался треск кости, парень закричал.

Вера бросилась к нему. Полицаев это не остановило, и они обрушили дубинки на нее.

Вот и пригодилась наука Кирилла Ивановича! Как там? Абстрагироваться от боли? Боль не имеет к тебе отношения?

Вера вскочила на ноги, уходя от прущего на нее ОМОНовца. Да, в три раз шире нее. Только подножки он не ожидал! И тяжело рухнул на землю. Не застегнутый шлем слетел с головы и откатился в сторону. И Вера увидела полный ужаса взгляд опьяневшего от вседозволенности гопника.

Ей захотелось отобрать у него дубинку и обрушить ему прямо на переносицу, между пустых испуганных глазенок.

Но Миша потянул ее за рукав ветровки.

Ему удалось поднять Гошу на ноги и перекинуть его руку через плечо.

– Уходим! – сказал он. – Ему нужна скорая.

ОМОН, было, бросился за ними, но ребята из защитников лагеря преградили им путь, и полицаи с видимым удовольствием начали избивать их. Им было все равно кого!

Уходили по Никольской.

Гоша не мог идти сам, так что Миша с Верой волокли его на себе. Довели где-то до середины улицы. Посадили на лавочку. Никольская – пешеходная, так что не было уверенности, что скорая сюда проедет.

– Ну, в крайнем случае дотащим до Лубянки, – сказала Вера.

Тихонов позвонил в скорую.

– Говорят, очень много вызовов в этом районе, – сказал он. – Но обещали побыстрее. И надо снять побои.

– Миш, зачем? Все равно он будет виноват, а они во всем правы.

Тихонов поморщился, шевельнув полуседыми усами.

– Его надо уложить на скамейку, – сказала Вера. – Осторожнее с ногами.

Она села на краешек и положила его голову к себе на колени. Миша помог ему лечь.

– Обалдеть! – сказал Гоша. – Никогда не думал, что окажусь так близко от такой красивой девушки!

– Ты ж говорил, что без очков ничего не видишь, – заметил Тихонов.

– Ну, я же видел до этого!

– Ты похож на Пьера Безухова, – сказала Вера.

– Такой же толстый?

– Такой же бесстрашный.

Скорая все-таки смогла подъехать прямо к ним, и они сдали Гошу врачам.

Потом выяснилось, что у него перелом обеих ног.

– Тебя будут искать, – сказал Миша, когда скорая уехала.

– Я в курсе, – кивнула Вера.

– Тебе лучше не возвращаться домой.

Вера подумала о том, актуальна ли еще конспиративная квартира, где она остановилась, когда прилетела в Москву. По планам Лиги она уже два дня должна быть в Лондоне.

– Да, я понимаю, – вслух сказала она.

– Как насчет того, чтобы поехать ко мне?

Миша ей скорее нравился, несмотря на возраст, хотя и в подметки не годился Андрею. Вел он себя как типичный смирный интеллигент, так что отшить его в случае чего не представляло проблемы.

– У меня жена – врач, – добавил он. – Посмотрит. Тебя же тоже избили.

– Снимать побои не буду, – сказала она.

– Просто посмотрит.

– Переломов нет, я тоже врач. Гематомы, наверное, будут.

– Болят?

– Боль ничто.

– А ты на гвоздях, часом не спала, Рахметов в юбке?

– Гвозди давно не актуальны, сейчас есть методы радикальнее.

Он хмыкнул.

– Я тут недалеко припарковался, на Ильинке.

– Ты что миллионер?

– Не так, чтобы. Но не нищий. Да и я же там не круглые сутки. В Серебряном бору бесплатно.

Минут через десять они уже загружались в средней паршивости депутатский джип.

– Ты что карате занималась? – спросил Миша по дороге.

– Годзю-рю.

– Черный пояс?

– Зеленый. Что не круто. С огнестрелом у меня лучше. Там весовая категория не столь важна.

– Ты и стрелять умеешь?

– Миш, у тебя машину слушают?

– А хрен ее знает!

– О чем ты хотела спросить? – спросил Миша, когда они вышли из машины.

Дом стоял на охраняемой территории, и до подъезда было метров десять. Эта дислокация Вере тоже не очень нравилась.

– А квартиру у тебя слушают?

– Не знаю, – пожал плечами Тихонов.

– У некоторых прослушек радиус действия до полукилометра.

– Ну, можно, конечно, пойти в парк погулять, здесь Битца недалеко, но тогда лучше завтра.

Было половина четвертого утра, у подъезда горел фонарь, освещая тюльпаны на ухоженной клумбе и зацветающую рябину. На востоке, над домами и деревьями, светлело небо, просыпались первые птицы.

– Завтра может быть поздно. Ладно, пофиг, пока это кухонный разговор.

Она села на лавочку у подъезда, Миша опустился рядом.

– Нам надо создавать отряды самообороны, – сказала Вера.

Миша усмехнулся.

– С ума сошла? Это уголовщина. Создание незаконных вооруженных формирований.

– А, если они нам дышать запретят, тоже послушаемся?

– Ну, это другое! Ань, ну, насилие – это же действительно плохо.

– Плохо. Особенно, когда здоровый полицай умышленно ломает ноги безобидному журналисту. Мне тоже не нравится.

– Ань, насилие против государства не эффективно, потому что в этой области государство всегда сильнее: у них полиция, армия, оружие.

– Угу! Наш великий вождь и учитель Джин Шарп! Теория ненасильственного сопротивления. Миш, читала. Только в одних странах на улицы выходит, куда меньше магических 3,5% – и происходит революция. А в других – гораздо больше – и ничего не происходит. Как ты думаешь, в чем разница?

– И в чем?

– В готовности умереть. Народ побеждает тогда, когда смерти боится меньше, чем возвращения назад. И на фоне смерти все эти их уголовные санкции – ничто! "Создание незаконных вооруженных формирований", говоришь? Сейчас погуглю.

Они мигом нашла в интернете статью УК.

– От десяти до двадцати, – прочитала она. Ну, что ж! Десяточка у меня уже есть.

– Почему десяточка?

– Ну, как? Статья 318, часть 2: "Применение насилия в отношении представителя власти, опасное для его жизни или здоровья". До десяти лет.

– Ань, да какое опасное! Подножка?

– Конечно. Он же мог удариться головой о брусчатку. Конечно, опасное. Первая часть – это потянул мента за рукав, дотронулся до его дубинки или бросил пустую пластиковую бутылку, но не попал. Да, тогда не опасное: до пяти. А у меня, Миш, вторая.

– Да не пойдут они на это!

– Меня всегда поражала способность некоторых людей сохранять иллюзии в таком возрасте. Нет, я-то отсижу. А вы так и останетесь в заднице.

– Девушка, вы удивительно тактичны!

– Миш, это не шуточки.

– Можно уехать.

– Можно. Но пока мы будем уезжать останется только повторять: «Тиран умер! Да здравствует тиран!» Кто там распорядитель похорон? Генерал Стасов?

– Да. Возможно, он не будет тираном.

– Ты можешь в это верить, Миш, а мне надоело хоронить друзей.

– Кого-то потеряла?

– Они убили одного очень хорошего мальчика, который был в меня влюблен. Потом расскажу может быть.

– Ладно пойдем спать.

Миша выделил ей место в холле на диванчике и выдал белье.

– Справишься? – спросил он.

– Конечно.

Интеллигентская кухня депутата Тихонова была довольно приличных размеров, метров пятнадцать квадратных, и имела эркер. Здесь и собрались все за завтраком, который в связи с объявленным генералом Стасовым выходным днем пришелся примерно на полдень.

Старший сын Тихонова жил отдельно, так что, кроме хозяина, присутствовал только младший: Захар девятнадцати лет. И жена Миши Алина.

Алина была подтянутой дамой лет сорока и тоже признавала только обращение на «ты» и по имени. А Захар оказался мальчиком с детским лицом, усиками над верхней губой и первыми намеками на бакенбарды. Он тут же посмотрел на Веру восторженными глазами Жени Соболева, но был так мил и застенчив, что Вера тут же дала ему телефон.

Интернет был полон видео с разгона палаточного городка: избиения, крики, гематомы и переломы защитников, интервью с ними, российский флаг, содранный с палатки и растоптанный ОМОНом. Потом он же измятый, изорванный, со следами сапог.

– А полицаи не в курсе, что это знамя их родины? – поинтересовалась Вера.

– Думаю, им все равно, – вздохнула Алина. – Делают, что приказали.

Телевизора у Миши не было, но мессенджеры докладывали, что «Лебединое озеро» до сих пор по всем каналам, а в новостях только подготовка похорон.

Миша молча пил кофе, уже вторую чашку, и почти не ел. Ночью произошло еще одно событие, более значимое для него, чем разгром палаточного городка: почти одновременно снесли шатер Съезда независимых депутатов в Серебряном бору. Ночью его никто не охранял. Да и что там было брать, кроме пластиковых стульев! ОМОН приехал около трех, спустил ткань и вывез всю мебель. Миша в который раз смотрел ролик с падающими опорами и кусал губы.

– Нам надо захватывать телестудии, – сказала Вера.

– Ань! Да, кто сейчас телевизор смотрит?

– Смотрят, Миш. Во время любой дискуссии в интернете с любым сторонником режима, если ты не будешь настаивать на своем, а попытаешься докопаться до источников бреда, который он несет, он в конце концов расколется и ляпнет что-нибудь вроде: "Так это же крутят в новостях по всем каналам!" Да, он может потом в интернет залезть за подробностями, но и гуглить будет то, что ему по телевизору показали. И на сайт зайдет того же «Первого анала» или «Параша врет». Потому что других не знает. Потому что даже в поисковой выдаче любого отечественного поисковика – тоже только эти. А не отечественный неудобен и непривычен.

Они живут в другом информационном поле, Миш, у них другая картина окружающей действительности, не имеющая отношения к реальности вообще. Нам надо сломать эту картину. Не факт, что они будут благодарны. Настоящая реальность, куда менее оптимистична, чем телесказка, и не будет льстить им. Она не сахарку подложит, а опрокинет мордой в говно. Но иначе никак. Революции побеждали только в тех странах, где оставалось хотя бы частично свободное телевидение.

– Почта, телеграф, телефон – ленинский план вооруженного восстания, – усмехнулся Миша.

– Ленинский план устарел, но что делать известно. Достаточно просто залезть в Википедию и прочитать историю парочки современных революций. Вопрос не в том, что делать, и даже не в том, как. Вопрос в том, кто. Кто первым решиться нарушить закон, и пойдут ли за ним люди. Потому что любая революция – это сплошное нарушение законов того режима, против которого ее поднимают. А потом будут другие законы.

– В Великой хартии вольностей было право на восстание.

– В конституциях США и Франции до сих пор есть. Только не в Российской!

– Авторы слишком не хотели повторения 1917 года и боялись русского бунта, вот и не внесли.

– Очень зря.

– Все равно закон будет нарушен. И могут не поддержать, даже свои. Испугаются и повяжут, как провокатора.

– Но, если не испугаются, мосты будут сожжены, Миш. Как только мы объявим запись в отряды самообороны, мосты будут сожжены. Как только мы захватим Останкино, мы сожжем то, что еще останется. И отступать будет некуда.

Тихонов отхлебнул кофе и поморщился: он давно остыл.

– Затащил домой экстремистку, – улыбнулась Вера.

– Думаешь, кишка у меня тонка? – спросил он.

– Ну, почему обязательно у тебя? Неважно, кто объявит. Найдите того, у кого потолще.

– Нам даже собраться негде.

– Неважно, где вы соберетесь: на пляже, в зале для игры в мяч, на площади под открытым небом. Центр власти будет там, где вы соберетесь. Вы только соберитесь!

– Место имеет значение. Народ воспринимает, как власть, то, что в центре.

– Не все сразу. Будете в центре, со временем.

За ночь было задержано более пятисот человек. Несколько десятков увезли с травмами в больницы.

– Бывало и побольше, – прокомментировала Вера.

– Так не избивали, – заметил Тихонов.

– Избивали, Миш. Это народ у нас отходчивый, и память короткая.

Алина все-таки посмотрела Верины следы от побоев и изрекла, что все-таки хорошо бы сделать рентген.

– Нет, – сказала Вера. – Если бы нужен был рентген, я бы по-другому себя чувствовала. Слишком рискованно заявляться в травмпункт, меня наверняка ищут.