Список обреченных - 3

В субботу на НТВ действительно был сюжет под названием «Липовый список». И там были съемки какого-то корпоратива, трехлетней кажется давности, с его участием.

«Прокурор Семен Григорьевич Чекмарев, – говорил диктор за кадром, – приговоренный Лигой к смерти, спокойно ходит на работу и отмечает праздники в компании сослуживцев, хотя лидер террористов Альбицкий обещал убить его еще три недели назад».

Ни судья Мизинцева, ни судья Кабанов, ни прокурор Бондарь, ни следователи Кивалин и Маленький в программе не упоминались.

Девушка с НТВ позвонила в тот же вечер.

– Ну, как? Дадите интервью?

– Ну, хорошо. Только у меня дома, как договорились.

– Конечно, конечно. В среду в двенадцать будет удобно?

– Да, приходите.

В среду, ровно в двенадцать ему позвонили в дверь.

Он подошел и аккуратно посмотрел в глазок.

Там стояла симпатичная девушка с большими темными глазами и короткой стрижкой и держала в руке зеленый микрофон с надписью: «НТВ». Совсем молоденькая, лет двадцати. Она показалась Семену смутно знакомой.

С девушкой был парень ее возраста. Тоже темноволосый и на голову выше нее.

– Это НТВ, – сказала девушка. – Мы с вами договаривались.

Парень кивнул и интеллигентно улыбнулся.

И Семен открыл дверь.

Глава 4

Ребята вошли, втащили микрофон на стойке и какие-то футляры.

– У нас тут оборудование, – извиняющимся тоном сказал парень.

Девушка прикрыла дверь.

Начала расстегивать черную зимнюю куртку, и Семен заметил, что рука у нее в тонкой кожаной перчатке.

Ну, да! Что тут удивительного? Зима же, декабрь.

Только перчатка слишком тонкая для декабря.

Молния дошла до нижней точки, куртка распахнулась, и девчушка выхватила пистолет с глушителем и тут же выстрелила.

Его толкнуло чем-то в живот и обожгло болью. Он закричал, попытался отступить на шаг и со стоном упал на пол.

– Настён, что ты делаешь? – ровным голосом спросил парень. – Его никто не приговаривал к квалифицированной смертной казни. Смерть осужденного должна быть легкой и быстрой. Тебя Альбицкий уроет! Сейчас еще соседи сбегутся на крик!

– Если бы у нас соседи сбегались на крики, мы бы жили в другом обществе, – заметила девица. – Успокойся, Серж, все будут сидеть по своим норам. Тем более, что будни, двенадцать часов. Кто сбежится-то?

И она выстрелила прокурору в живот еще раз, вторая пуля прошла на десять сантиметров выше первой.

Боль стала невыносимой, потемнело в глазах.

– Я мечтала, чтобы он горел в аду, – сказала та, которую называли «Настеной», – и я хочу на это полюбоваться.

Парень так же хладнокровно вынул пистолет и прицелился ему в голову.

– Пощадите, – слабо прошептал он.

– А ты, Женьку Соболева пощадил, мерзавец? – спросила девица.

И мир исчез.

В виске у прокурора зияла обугленная по краям дыра, вторую половину черепа разнесло полностью, весь коридор за ним был залит кровью.

– Чтобы я еще раз бабу взял на акцию! – сказал Серж. – Да еще с мотивом личной мести.

– А что не так? – спросила Настя. – Говорят, в такие моменты, вроде бы рвать должно, а меня даже не тошнит. Только какая-то пустота внутри.

– Бабы крови не боятся, – прокомментировал Серж. – Ты прекрасно поняла, что не так.

– Еще раз скажешь «баба», и я тебя побью, – пригрозила Настя.

– Не время. У нас через час самолет. Воспитывать тебя по дороге буду.

Она хмыкнула.

Все оставили, как было: труп, микрофон, пистолеты, пустые футляры, в которых якобы было оборудование для съемки.

Закрыли дверь, вышли и спустились по лестнице.

На другой стороне переулка стояла машина полиции, видимо, госзащита. Полицейские покуривали рядом, но не обратили ни малейшего внимания на юношу и девушку, державшихся за руки.

Они ушли дворами и дважды сменили машину прежде, чем оказались в Домодедово. На рейс «Москва-Вильнюс» зарегистрировались в последний момент и сразу прошли к гейтам.

Самолет вырулил на взлетную полосу, разогнался, оторвался от земли и закачался на воздушном потоке.

– Слава Богу! – тихо сказал Серж.

– Не торопись, – шепнула она. – Самолеты тоже возвращают.

Они вышли на эшелон, на стандартную высоту в десять километров, и облака раскинулись внизу заснеженными полями.

– Все жду не дождусь, когда же ты начнешь меня воспитывать, – сказала Настя.

– Настён, ну, так нельзя, мы же вершим правосудие, а не ловим кайф от мести…

– Почему бы не совместить?

– Потому что опасно. Андрей поклялся, что больше ни одного человека не потеряет!

– Надеюсь, долетим.

– Слушай, у меня к тебе предложение…

– Да?

– Выходи за меня замуж…

– Ну, ты даешь! Вдов утешают в постели, да? Месяца не прошло, поимел бы совесть!

– Предложение бессрочное.

– У тебя нет шансов, ты сексист. Женьке бы в голову не пришло сказать про «бабу» и «акцию».

– Да? Буду исправляться.

– А откуда наши узнали про передачу на НТВ?

– Не знаю. Вопрос к аналитикам, кто-то слил.

– По-моему, он узнал меня.

– Вы были знакомы?

– Они же с отцом вместе работали. Как-то был у нас в гостях, несколько лет назад, я еще в школе училась. Мама его борщом кормила, мужикам ставили водку, мы ели торт.

– Тебе это тяжело?

– Нет, Серж. Мне легко. Наконец-то!

Они проболтали так до посадки, стресс постепенно отпускал.

В пятнадцать десять самолет благополучно приземлился в Вильнюсе.

О смерти прокурора стало известно только вечером, когда его жена вернулась с работы и нашла тело и залитую кровью квартиру.

А Настя с Сережей гуляли по украшенному предновогодней иллюминацией, заснеженному, сказочному Вильнюсу.

Была весна, в Лондоне зацвели вишни. Год назад Женя еще был жив, еще в ПЦ, еще была надежда.

Сегодня Андрей провожал Веру в Москву.

Лондонский аэропорт всегда поражал его циклопическими размерами и наличием специального транспорта для передвижения между терминалами.

Она зарегистрировалась на рейс еще дома, по интернету, так что он сразу проводил ее к зоне таможенного контроля.

– Если ты останешься, я пойму, – тихо сказал он.

– Андрей, ну, как ты можешь такое говорить? Я готовилась к этому полтора года!

– То, что мы собираемся сделать, имеет только моральное значение. Это только казнь преступника и больше ничего. Вряд ли это сработает как «черный лебедь». Возможно, мы сделаем хуже.

– Куда уж!

– Массовых репрессий нет.

– Несколько тысяч политзаключенных – это не репрессии?

– Нет. Массовые – это миллионы.

– Тираны не должны умирать в своей постели!

– Только ни шагу без приказа Лиги, – тихо сказал он.

– Клянусь, – улыбнулась она.

Очень нежно и совершенно не сексуально поцеловала его в щеку и пошла к гейтам.

В конце декабря, перед самым Новым годом, диктатору поставили кардиостимулятор. В государственных СМИ об этом не было ни слова, Андрей узнал по своим каналам.

Да, у нацлидера был инфаркт, который примерно совпал со временем казни прокурора Чекмарева. Значит, дошла информация до светлейших ушей. Значит, зассал. Значит, понял, кто следующий.

Пора бы уж, конечно, иметь проблемы с сердцем в его-то возрасте: в октябре ему исполнилось девяносто пять.

Тип и производителя кардиостимулятора Андрею слили еще зимой, а месяц назад достали коды, а значит, можно залезть в программу.

Всякий искусственный интеллект – это уязвимость. Андрей не сомневался, что диктатор предпочел бы железную болванку полувековой давности без всяких мозгов, но таких давно не производили.

Однако, никакой связи с сетью кардиостимулятор солнцеликого не имел. Чтобы залезть в его программу надо было находиться на расстоянии максимум в метр.

Легенда Веры казалась железной. Совершенно настоящий медицинский диплом на имя Анны Есиповой (на сайте меда инфу чуть-чуть подредактировали), совершенно настоящий сертификат мастера тайского массажа из Таиланда.

А то, что кроме Таиланда, Вера была еще в Чехии и в Лондоне, так это еще надо нарыть. По этим маршрутам ездила не Анна Есипова, а Вера Лурье.

Ни правозащитой, как Женя, ни перепиской с политзаключенными, как Настя Зотова, Аня Есипова не занималась, да и Веру Лурье еще поискать. К тому же первая блондинка, а вторая брюнетка.

Из двадцати пяти резиденций диктатора уязвимость нашли только в одной: на Валдае. Зато это была одна из любимых резиденций. Кремлевский старец бывал там регулярно.

Именно в этой резиденции в ФСО у Лиги был свой человек, на которого надеялись в деле устройства Веры на работу. Он обещал ее рекомендовать и проследить, чтобы остальные не слишком любопытствовали по ее поводу.

Конечно, это могла быть ловушка.

Так что Андрей ждал ответа Веры с содроганием.

Ответ пришел через неделю:

«Ок. На работу устроилась. Правда, ни места врача, ни места косметолога, ни медсестры, ни массажистки для меня не нашлось. Предложили место уборщицы».

«Ты согласилась?»

«Конечно».

«Они не удивились?»

«Не особенно. Здесь уборщица получает, как столичный врач. А я сказала, что готова работать уборщицей лишь бы быть поближе к нацлидеру».

«И ведь не солгала!»

Андрею так было даже спокойнее. Мысль о том, что эти старики-похабычи во главе с тираном будут лапать Веру была для него крайне неприятной. Уж лучше уборщицей.

Потянулись недели ожидания.

В первый раз старик приехал туда примерно через месяц, но всего на пару дней, и тогда дежурила другая девушка. Потом еще раз, но в это время Вере приказали убираться в китайском чайном домике, а диктатор остановился в главном особняке с парадной лестницей и широкими террасами с мраморными балюстрадами и позолоченными унитазами. Пристрастие старика к роскоши доходило до смешного.

Идеально было бы проникнуть в его трехэтажный СПА-комплекс с грязевыми ваннами и массажными комнатами, но там Вера оказывалась только в те дни, когда диктатора не было в резиденции. Зато изучила обстановку.

Впрочем, аналитики изменили план операции, и место стало не столь важно.

Уж, не дать ли ему умереть своей смертью? Ну, сколько он еще проживет?

Пять лет? Десять? Ну, да, живут и до ста пятнадцати, но чаще женщины, чем мужчины.

Но неизвестно, скольких еще он успеет забрать с собой.

Западнее Смоленска собирались войска. Скорее всего, мишенью была назначена Белоруссия, несколько лет назад освободившаяся от верного Кремлю доморощенного тирана, развернувшая «Погоню» над государственными зданиями, и активно стремящаяся в Евросоюз.

С меньшей вероятностью «нацлидер» возмечтал вернуть в родной рабское стойло давно и успешно отколовшуюся Прибалтику.

На всякий случай, Андрей приказал Прибалтийской группе Лиги переехать в Лондон. Так что накануне уже обнимал в Хитроу Настю и Сергея. Их это здорово обломало, в Литве им нравилось.

Похоронки и гробы ждали русских матерей при любом направлении удара. И еще неизвестно, что лучше: Белорусские партизаны или Латышские стрелки.

Тирана всю жизнь, ну, конечно, кроме золотых унитазов, привлекал титул собирателя земли русской. К сожалению, глубинный народ был с ним совершенно солидарен, и в случае собирания этих самых земель, смачно плевал на затворение страны «аки твердыни адовой» или цинковые гробы, пока их было не слишком много.

Собранные земли потом благополучно зарастали Иван-чаем, а потешивший самолюбие народ не имел денег, чтобы до них доехать, зато тиран вписывал свое имя в учебники истории и, видимо, надеялся, что золотыми буквами.

У Андрея было другое тщеславие: остановить войну.

Пока «маленькие и победоносные» неизменно сходили тирану с рук, но это не могло продолжаться бесконечно. Каждая новая война грозила оказаться не маленькой и не победоносной.

Да, после не маленькой и не победоносной с неизбежностью снега зимой должна была начаться революция, но Андрей сомневался, что хочет этого. Революция – это слишком травматично. Он никогда не считал себя особенным революционером. Да, конечно, эволюция лучше. Но, что делать, если правительство перекрывает все пути эволюции?

Тогда рванет. И совершенно не гарантированно, что глубинный народ, любящий собирание земель, установит в России умеренный прозападный либерализм с независимым судом, сменяемостью власти и культом идеи справедливости. Как бы ни что похуже! Да и представления о справедливости у народа специфические.

Как бы ни русский бунт, а потом термидор на семьдесят лет! Все отнять, все поделить и «Ты, чего, самый умный что ли?» И снова господство Шариковых.

Как будто сейчас не оно!

Иногда революция – лучший выход, когда без нее только гнилое болото, но как бы остановиться на февральской?

Смерть диктатора казалась избавлением, но вела к крайней нестабильности. Слишком рискованно, и не только для Лиги, но и для страны.

Был самый конец апреля, но весна выдалась ранняя: на липах вдоль Тверской уже проклюнулись первые листочки, светило солнце, и температура была 20 градусов.

Штерн ехал к повороту в Благовещенский, как три года назад, когда впервые увидел Альбицкого и узнал о существовании Лиги.

Это были очень горькие три года. Он пережил две смерти молодых парней (да что там, мальчишек!) за которых боролся и проиграл.

И неизвестно, чья обошлась ему дороже и была горше. Дамир был обычным талантливым мальчиком из хорошей семьи, и то, что он сделал, ни в одной нормальной стране не стоило бы ему больше бана в соцсети. Дамир даже не унижал никого и ни к чему не призывал.

Но спасти его не удалось.

Женя отличался от Дамира только обостренным чувством справедливости. Да, к нему были вопросы. Но, чем дальше, тем более Олег разочаровывался в ненасильственном пути. Хотя всегда считал себя и насилие чем-то абсолютно несовместимым.

И Женю тоже не удалось спасти.

Олегу казалось, что он где-то недожал, недоработал, опустил руки. И хотелось орать от отчаянья.

За эти три года произошло так много и, кажется, ничего не изменилось.

Те же розовые яблони на Маяковской. Те же плетеные качели на длинных тяжелых цепях.

Та же Москва, тот же поворот, тот же офис и похожие клиенты.

Две недели назад к Олегу домой приходила полиция. Точнее двое: один полицейский в форме и один молодой человек в черной куртке. Первый представился новым участковым, его спутник не представился вовсе.

Полицейский сказал, что знакомится с жителями.

Штерн подивился тому, что за двадцать лет, что он живет в этом доме, нашелся один участковый, который не поленился знакомиться и похвалил его за ответственное поведение.

Тот спросил, нет ли жалоб, хорошие ли соседи.

– Да, все слава Богу, – сказал Штерн, – все люди хорошие, со всеми мирно живем, ни с кем ни ссоримся. Да и какой здесь криминал, дом-то небедный? У нас охрана, чистота, цветы на почтовых ящиках. И все работают: субмиддел и миддел класс. Преступность не у нас надо искать.

– Ну, знаете, всякое бывает, и в богатых домах, – сказал участковый и оставил телефон.

Штерн записал и сказал: "Спасибо".

И ведь знали, куда прийти. Почти год Штерн жил на московской квартире, выезжая в Лесной только на праздники, чтобы не мотаться из Подмосковья в Благовещенский.

Олег написал Альбицкому и рассказал про полицейский визит.

"Уезжайте немедленно, – ответил Альбицкий. – Бегите! Они к вам пришли, а не сразу задержали, потому что позволяют вам уехать. Пока!»

«Андрей, а почему сейчас? Почти год все было спокойно».

«Может, копили материал. Может, зачистка перед войной. Неважно! Всю переписку со мной сотрите. Прямо сейчас! У вас что-то сохранилось? Телефон запаролен? Все равно сотрите!"

Штерн никогда не ставил пароли на гаджеты. Зачем? То, что он говорил на своей кухне, никогда принципиально не отличалось от того, что он писал в соцсетях.

Переписку он стер, но словно себя стирал. Она была ему дорога. Как память о Жене что ли…

Но уехать! Ну, он же не один, у него семья: жена, дети. Дети, правда, взрослые (сын и дочь), но все равно, как их бросишь? И престарелая мать, ее же не потащишь с собой в другую страну.

Рено Олега медленно вползало в Благовещенский.

У поворота в арку ждала полиция. Сразу три машины! Две у обочины и одна перекрывала проезд к офису.

Ему приказали остановиться.

Он опустил стекло, вопросительно посмотрел на полицейского.

– В чем дело?

– Штерн Олег Николаевич?

– Да.

– Выходите из машины!

С полицейским был тот самый парень, который приходил к нему с участковым.

Он показал удостоверение СБ. «Васин» какой-то.

– Вы поедите с нами, – сказал СБшник. – Отдайте телефон.

Он отдал.

Его не слишком вежливо затолкали в машину полиции и повезли в направлении Садового.

Относительно пункта назначения иллюзий у Штерна не было.

– Могу я позвонить адвокату? – спросил Олег.

– Как следователь скажет, – сказал Васин.

Ну, до Лубянки недалеко.

Следователем оказался нескладный парень лет тридцати.

– У меня есть право на звонок, – заметил Штерн.

– Ну, ладно, звоните. Пять минут.

И он отдал телефон Олегу.

Адвокату он дозвонился не сразу, и больше всего боялся, что телефон отберут.

Наконец, получилось.

– Извини, Олег, что не сразу взял, – сказал Герман. – Мне Леша позвонил. У тебя в офисе обыск. Так что я на Благовещенском.

– Меня задержали. Я на Лубянке. Сможешь приехать?

– Либо здесь, либо там. Лучше бы посмотреть за обыском, еще подбросят что-нибудь. Возьми 51-ю.

– Сможешь Левиеву позвонить?

– Понял, сделаю.

И телефон вернулся к следователю.

– Как вас зовут? – спросил Штерн.

– Степан Максимович.

– Чем обязан?

– Расскажите, как вы готовили побег для Евгения Соболева.

Глава 5

– Побег? Понятно. Статья 51-я.

– Отказываетесь от дачи показаний?

– Да.

Левиев приехал часа через два, объяснил, что был в суде.

Штерна официально не задержали, но и не отпустили. Следователь по десять раз так и эдак задавал одни и те же вопросы, а Олег отвечал всегда одинаково: «Статья 51-я».

Вряд ли они чего-то не знают, но он принципиально не хотел им помогать.

Поговорить наедине с адвокатом ему дали.

– У вас в Лесном обыск, – сказал Петр Михайлович. – Звонила ваша жена.

– Всю технику забрали?

Петя подмигнул и усмехнулся.

– Еще обыск у вашей дочери.

– Господи! Катя-то тут причем? Она пять лет живет отдельно.

Левиев вздохнул.

– Там похоже забрали все.

Все – это значит, телефоны, компьютеры и наличные. Причем, не разбирая, кто виноват, у всех членов семьи.

– И у сына, – продолжил Левиев.

Сын снимал квартиру в Долгопе, где работал программистом.

– Он-то им зачем?

– Олег Николаевич, ну, как зачем? Пограбить!

– А дома что? На московской квартире? – спросил Штерн.

– Пока не был, заеду обязательно.

– Они могут в отсутствии хозяина обыскать?

– Они все могут.

– Петь, мне кажется, что три года назад было приличнее. Или это иллюзия?

– Да, пожалуй. Сегодня обыски и аресты по всей Москве. Гребут всех, кто имел хоть малейшее отношение к оппозиции.

– Зачистка перед войной?

– Может еще перед так называемыми выборами. У них ведь осенью очередной карнавал на пеньках. Вот и метут заранее.

– Спрашивали про Женин побег. Наверное, Юдин дал развернутые показания.

– Может быть, но не факт. Женя отказался отвечать. Его пытались опрашивать без адвоката. Но потом нам дали встретиться, и он об этом сказал.

– Я взял 51-ю.

– Думаю, правильно. Но закроют.

– Ничего, посмотрю на Лефортово изнутри.

Вечером он уже входил в камеру ИВС.

Ничего здесь не изменилось, все точно также, как рассказывали сотни его пациентов: гнилой матрас, железный остов кровати, тусклая лампочка под потолком и дрянная еда.

Суд по мере пресечения ожидался только после праздников.

В камере он был один.

Отгремела салютами очередная годовщина победы. Расцвела черемуха в Валдайских лесах. Распустились на березах первые листочки. Стало тепло: днем градусов двадцать. Но ночью все равно вплоть до инея на траве, и вода в озерах холодна, как лед.

Лиге слили очередную инфу: диктатор приедет порыбачить.

Завтра утром Вере приказали убраться в зале для массажа. Вот оно! Да, массажистка будет другая, но не зря же Вера носит на шее образок Богородицы Семистрельной и старательно изображает верующую.

Даже съездила в Иверский монастырь, накинув на непокорные кудри ненавистный цветастый платок, и надев не менее ненавистную длинную юбку.

Монастырь оказался единственным прилично отреставрированным комплексом зданий в окрестностях Валдая. Остальное шокировало и вгоняло в депрессию: дома с облупившейся штукатуркой и полуразрушенными кирпичными стенами, покосившиеся избы двухвековой постройки, разрушенные церкви без крыш и разбитые дороги, по которым можно проехать только на джипе и то не в любое время года. Ну, да, уже сухо, май. Дороги стали преодолимы. Словно девятнадцатый век на Руси, а не двадцать первый.

Вера родилась в небедной московской семье университетской профессуры и известных врачей, и никогда даже близко не видела подобной нищеты и разрухи. Все ее претензии к власти тоже были чисто интеллигентскими: несправедливость и несвобода. И еще невостребованность, невозможность соработничества, участия в возведении здания-государства. Ну, что здесь строить: яхты и дворцы для нацлидера?

Только теория малых дел. Но это такое же штопанье дырявого кафтана, как правозащита, о чем когда-то говорил Женя. Нет благоприятной внешней среды. Каждое малое дело, как подвиг, а выхлоп от него – пшик. Да и тюрьма с сумой все равно найдут героя.

Разве что вышивать крестиком да писать книжки для себя, правда и последнее уже небезопасно.

Близился закат. Вера вышла к озеру. Солнце еще горело зеленым пламенем сквозь листву.

Как же здесь все невообразимо прекрасно: весенний лес, вода, небо: уже вечернее, оранжевое с голубым. Может быть это ее последняя весна, если не последний день на свободе.

На следующее утро она встала в шесть и пошла убираться в массажный блок.

Ее несколько смешила его нежно-сиреневая гамма, как на рекламе женских прокладок. Стену украшало мозаичное панно с огромными белыми орхидеями на фиолетовом фоне, довольно вульгарное, в духе цыганского барокко девяностых.

Она опустилась на колени рядом с деревянным подиумом для тайского массажа и начала протирать с него пыль. Здесь точно нет камер, зачем нацлидеру камеры в таком месте?

И она сняла медальон с богородицей и сунула его под подиум, подальше, чтобы не заметили.

Все! Дело было сделано. Теперь только надеяться на удачу.

Вера вернулась в свою маленькую комнатку в доме для прислуги, забралась с ногами на кровать и достала смартфон.

«Готово, – написала она Альбицкому. – Жду».

Фюрер прилетел только к обеду, о чем возвестил гул вертолета. Диктатор не любил рано вставать и опаздывал на все встречи без исключения.

«Приземлились, – писал Андрей. – Идут в ресторан».

В ресторане пробыли часа три, потом была вечерняя прогулка и катание на лодке. В массажном блоке кремлевский старец оказался только в половине десятого вечера.

И иконка медальона ожила у Веры на смартфоне: «Контакт установлен, пароли введены». Самая простая иконка: белый квадрат в оранжевом кружке, легко перепутать с «сообщениями» и «файлами». Надо знать, чтобы заметить.

"Коды+", – выдала сообщение иконка медальона.

Вера смотрела на это с замиранием сердца.

"Коды введены", – доложила она Альбицкому.

Нацлидер разлегся на мате для тайского массажа. Он предпочитал королевский тайский массаж, чтобы сразу две девочки и исключительно на коленях. И девочки должны быть исключительно из Таиланда. Наши так не умеют. Даже, если выучат все пути праны и энергетические точки. Даже, если будут гнуть спину, льстить и угождать, у них всегда кукиш в кармане. Мило улыбаются и тихо ненавидят.

А этим что ненавидеть? Они здесь не живут.

Ему рекомендовали новенькую русскую блондинку с тайским дипломом массажистки и красным дипломом врача-косметолога. Симпатичная, но нет этой очаровательной покорности и милой застенчивости во взгляде и услужливости в каждом движении.

Да и умная больно. Пусть грязь повозит.

Может быть… Когда-нибудь….

Тайские девочки встали на колени слева и справа от него, четыре нежные ручки коснулись его ног, надавили на только им известные точки и начали двигаться вверх.

Плохо стало почти сразу.

Навалилась слабость, потемнело в глазах.

– Сердце, – простонал он. – Врача!

Тайки вскочили на ноги.

Мобильников диктатор боялся, как огня. С мобильника можно ввести коды кардиостимулятора. Поэтому перед входом в святая святых массажного зала мобильники оставляли на охране.