Список обреченных - 3

Было ясно и холодно. Такие яркие дни еще бывают в начале ноября: бедно-голубое небо и последние желтые листья на черном асфальте.

Он собирался подвести ее к кладбищу на машине, но едва смог припарковаться у метро, дальше все было забито, и в сторону кладбища стояла сплошная пробка.

А может и правильно, за гробом ходят пешком.

Она ни на минуту не опоздала. Такая же как на фотографии, маленькая, худенькая и похожая на мальчика.

– Как вы? – спросил он.

– Нормально.

Она даже улыбалась, но что-то не нравилась ему ее улыбка. Улыбка-усмешка с горестной складкой в углу рта, такая появилась у Жени после лефортовской кичи.

Пошли по улице Подольских курсантов. И рядом шагали сотни людей. Никто ничего не выкрикивал, не нес ни плакатов, не флагов, только у некоторых были черные ленты: на сумках, на одежде, на руках.

У Насти оказалась с собой такая же. И черный круглый значок без всяких надписей. Она связала из ленты черный бант и проколола значком себе на куртку.

– Хотите? – спросила она. – У меня еще есть.

– Давайте.

И она приколола такую же ленту ему на пальто.

Люди шли в полном безмолвии, но их становилось все больше. Они не успели дойти до моста через железную дорогу, когда плотность толпы стала угрожающей.

– Настя, это опасно, – сказал Олег. – Может быть давка. Давайте переждем.

– Не будет, Олег Николаевич, это другие люди.

– Как бы не начали разгонять…

– Мы можем опоздать.

– Туда не опаздывают.

– Гроб уже опустят.

– Он пустой.

– Я знаю.

– Потом подойдем, когда толпа рассосется и положим цветы.

Она попыталась еще протиснуться вперед, но толпа встала наглухо, а задние ряды напирали, так что Настя сдалась. Штерн вывел ее из гущи народа обратно, и они сели на лавочку в Покровском парке. Отсюда она наотрез отказалась уходить.

Открыла новости на телефоне.

Гроб опускали в могилу. Земля подмерзла, и там, на дне, по крайней мере, не стояла вода.

Почему Олега так порадовало, что не в воду, не в грязь, смешанную с песком, не в осеннюю жижу? Пустой же гроб.

Глухо ударился о крышку первый ком земли.

– Женя просил вам передать, чтобы вы не переживали, – сказала Настя. – Что вы не при чем. Что он не выстрелил не из-за коррекции. Да, это делало выстрел совсем невозможным, но он бы не выстрелил и без этого. Просто Юдина не было в списке, он не был приговорен, уж, не говоря о том, что не было приказа. Женя не имел права стрелять.

Олег поднял глаза к небу, расчерченному тонкими ветвями берез, уже совсем без листьев, и закусил губу. Он боялся, что расплачется она, где-то не выдержит, сбросит с себя эту каменную насмешливую скорлупу и заплачет. Но, похоже, первым заплачет он.

Парк наполнялся людьми, народ занял все лавочки, стоял на аллеях и захватывал мертвые осенние газоны.

Штерн подумал, что им потом что-нибудь предъявят за то, что испортили газон, и что их надо бы оттуда согнать, но людей было слишком много, и Олег как-то не решился напомнить им об этой законопослушной ерунде.

– Ваше мероприятие не согласовано, – разнесся на парком звук громкоговорителя. – За нарушение закона вы можете быть привлечены к ответственности.

– Какое мероприятие? – усмехнулась Настя. – Похороны не согласованы? Так это не наша инициатива, мы бы предпочли видеть его живым.

– Может быть, пойдем? – осторожно спросил Штерн.

– К Жене? Не пробьемся, там еще толпа.

– Нет, к метро…

Она посмотрела на него так, что он больше не решался заикаться на эту тему.

И тогда раздался вой: все автомобили в пробке загудели разом, и громкоговорителя больше не стало слышно.

А потом вой слился с сиреной, и в парк заехало с десяток автобусов полиции, прямо по вымощенным плиткой аллеям.

– Настя, пойдем, – сказал Олег. – Они сейчас выстроятся цепями, все перекроют, и возьмут нас в котел. Вообще не выйдем.

– И что? Меня не забирают, Олег Николаевич. Видимо, у меня вид не криминальный. А у вас – тем более. Но вы, конечно, можете идти.

Он вздохнул и сел обратно.

Из автобусов высыпал ОМОН в бронежилетах и шлемах, но парк интересовал его в последнюю очередь. Видимо, им приказали очистить подходы к кладбищу. Туда они и пошли неровным строем, а в телеграм-канале «ОВД-инфо» у Насти на телефоне начали сменяться цифры задержанных: сто, двести, пятьсот.

И пошли сцены избиений. Вот парня с черным крепом повалили на землю и начали избивать дубинками, вот девушку ударили ногой в живот и тащат в автозак. Вот другая схватила омоновца за рукав и пытается оттащить его, наверное, от своего парня, который лежит на асфальте и кричит от боли.

– Настя, пойдемте! – взмолился Штерн.

– Я никуда не пойду.

Они сидели так, наверное, часа два.

Могилу засыпали и поставили простой деревянный крест с датами жизни и фотографией. На фото Женя был снят еще до эмиграции, года два назад, и выглядел совсем мальчиком.

Поставили венки: «Ненаглядному сыну», «Любимому внуку», «От Политического Красного Креста», «От Фонда Павла Дубова», «От независимых депутатов».

– Надо же, решились! – прокомментировала Настя. – Я о двух последних.

А потом потянулась длинная очередь людей с цветами. Очень дисциплинированно, очень воспитанно и спокойно каждый подходил и клал на могилу свой букет, пока гора цветов не достигла вершины креста. А люди все шли.

Толпу у входа разогнали, остались мелкие группки, которые еще надеялись просочиться к кладбищу.

ОМОН вернулся в парк, разделился на цепи и начал вытеснять народ.

– А вот теперь пойдемте, – сказала Настя и поднялась с места.

И они подошли к улице Подольских курсантов.

– Метро налево, – сказал Штерн.

– А нам направо, – хмыкнула Настя.

Повернула к кладбищу и решительно зашагала вперед.

Он еле догнал ее.

Мост через железную дорогу был перекрыт цепью полиции, но не очень плотной: омоновцы стояли где-то в метре друг от друга.

Настя прошла между ними так, словно была бесплотной тенью. Штерн бросился за ней с мыслью: «Вот сейчас точно задержат!» Но и его не тронули. То ли были в шоке от такой наглости, то ли у них не было приказа хватать всех подряд.

После моста стояла еще одна цепь ОМОНа, на этот раз плотная, мышь не проскочит.

– Дворами пройдем, – сказала Настя.

И решительно свернула направо в квартал высоток.

Там, действительно перекрыто не было, и народ тонкими струйками просачивался к кладбищу мимо детских площадок и припаркованных машин.

У входа стояли полицейские. Настя все-таки подошла к калитке.

– Кладбище закрыто, – сказал ОМОНовец. – Работает только на выход.

– У меня там муж похоронен, – сказала Настя. – Можно мне пройти?

– Нет. Кладбище закрыто.

– Почему?

Полицейский пожал плечами.

– Приказ.

Она шагнула прямо к нему.

– Пропустите!

– Старый был муж… – предположил его напарник.

– В твоем возрасте, – бросила Настя. – Его убили. А вы служите тем, кто его убил.

– Что? Вы это, о чем? Кому мы служим?

– Вы прекрасно меня поняли! – процедила сквозь зубы Настя.

Оперлась локтем на безвкусную желтую колонную ворот и сжала руку в кулак.

– Можно будет завтра прийти? – спросил Штерн. – Нам только цветы положить. Завтра будет открыто?

Омоновец пожал плечами.

– Как прикажут.

– Я вас подкину до дома? – спросил Штерн, когда они подошли к метро.

– Саларьево, – усмехнулась она.

– Ну, и что? Думаете запугать меня другим концом Москвы?

– Просто, мне неудобно вас обременять.

И она попрощалась и сбежала в Пражскую.

Дома Олег тут же написал ей.

– Доехали? Все ок?

– Да.

И отложил телефон с таким чувством, что чего-то не доделал. На сердце было неспокойно.

Глава 3

Когда она вернулась домой, подруги еще не было. Впрочем, Настя снимала у нее маленькую комнатку, которая запиралась на ключ, и где можно было чувствовать себя вполне независимо. В первое время отец еще надеялся ее вернуть и донимал звонками, но к октябрю смирился и их общение обрело холодный, полуофициальный характер. Жива? Все нормально? Деньги есть? И слава Богу.

Она села на кровать в своей десятиметровой келье и начала смотреть новости на телефоне. "ОВД— инфо" сообщало, что число задержанных превысило 5 тысяч человек, потом выдало точную цифру: 5692. Но это не окончательно. Скорее, до утра успеют задержать еще кого-то.

Телеграм прозвонил в свой гонг, и появилось еще одно сообщение: "Уважаемая Анастасия Платоновна! Поздравляю. Ваша анкета одобрена. Андрей Альбицкий".

Накрыли стол для поминок. Вера поставила винегрет, Кирилл Иванович открыл водку и разлил по рюмкам. Четверо живых: Андрей, Кирилл, Вера и Крис. Пятую стопку для Жени поставили на тарелку и накрыли куском черного хлеба.

– Он и не пил почти, – заметил Альбицкий.

– Ну, за помин души, – сказал Кир.

Выпили.

– Мне этого никогда не понять, – поморщился Крис.

– Да мне тоже не особо понять, – вздохнул Андрей. – Но не «Шабли» же пить за упокой.

Закусили черным хлебом с зернышками, который здесь почему-то считают французским, принялись за винегрет.

На мониторе ноутбука на соседнем столе шел стрим с похорон. Большую часть народа разогнали, но в разных частях Москвы еще продолжались столкновения с полицией, избиения и задержания. И цифра «ОВД-инфо» неумолимо приближалась к шести тысячам.

– Теперь из них сделают процентов десять уголовных дел, – сказал Альбицкий. – Ну, пять. Тремястами новыми политзэками меня уже не удивишь. И я даже не трону их судей. Потому что не к смерти же они приговорят за прикосновение к полицейскому! А, если не к смерти, не стрелять же их всех. Они все такие! У меня столько исполнителей нет.

– Женя был замечательный, – сказал Крис. – И все еще можно было исправить.

– Крис, заткнись, а? – бросил Андрей. – Женька был лучше всех нас. И нечего там было править! Нечего, понимаешь. У меня, может быть, и есть. Вот скажи, почему я на это спокойно смотреть не могу? – и он кивнул в сторону экрана. – Все могут, все население России: 136 миллионов человек! Всем по хрен. А я не могу. И еще двести тысяч не могут, которые вышли на улицу. И, может быть, еще миллион, которые не вышли, а сидят дома и смотрят стрим. И чуть не ревут над этим стримом. Но 135-ти миллионам все равно похуй.

– Так всегда было, и так всегда будет, – сказал Кирилл Иванович. – Народ в основном состоит из болота.

– Ты прям Экклезиаст с твоей депрессивной мудростью, – хмыкнул Андрей. – Нет, не всегда. В один прекрасный, ну или ужасный момент, срабатывает триггер революции. И этот народ выходит на улицу и остается там, а то и берется за оружие. Только не понимаю почему и не понимаю, когда. У Бутицкого что ли спросить? В терроризме он понимает, а в революциях? Верхи не могут, низы не хотят? Импотент на фригидной женщине? И в чем это выражается? Почему собственно верхи не могут? Вон там девяностолетний старик, пора бы уж не мочь. А ничего, сидит! На штыках не усидишь? Ничего высиживает. Может, задницу и колют, но это лучше, чем на них упасть.

Когда эти безмозглые парубки, которых привезли в богатую столицу избивать разжиревших москвичей, желающих странного, поймут, что не Москва виновата? Когда москвичи перестанут винить во всем тупую провинцию? Когда Дальний Восток перестанет ненавидеть Центр, а Центр – всех остальных, юг – перестанет ненавидеть север, а север – юг? Велика Россия: разделяй и властвуй!

– Поражение в войне, – сказала Вера. – Экономический кризис.

– Желать поражения собственной стране? Всегда осуждал за это большевиков. Не могу, неприемлемо. Или голода и нищеты им желать, чтобы они проснулись?

– Так проснутся, что мало не покажется, – заметил Кир.

– Вот, да. Но чем позже рванет, тем хуже.

– Бывают и бархатные революции, – сказал Крис.

– Боюсь, что этот этап мы уже проскочили, – вздохнул Андрей. – Крис, может подлечишь меня, чтобы я мог на это смотреть?

– От этого точно лечить не буду, – усмехнулся Крис.

– Ампутация совести, – хмыкнула Вера.

– А как? – спросил Альбицкий. – Совести нужна благоприятная внешняя среда. Иначе она начинает убивать обладателя.

Раздался телефонный звонок. Андрей взял трубку.

– Это Бутицкий. Андрей, вы меня помните?

Легок на помине!

– Да, Игорь Юрьевич, конечно.

– Я знаю про Женю. Приятный парень. Мне ужасно жаль.

– Спасибо за сочувствие, – вздохнул Альбицкий.

– Ваше предложение еще в силе? – спросил профессор.

– По поводу суда присяжных? Конечно.

– Я согласен.

Утро после похорон принесло новую порцию дурных вестей.

В редакции студенческого журнала «Гаудеамус», который вел стрим с кладбища, прошли обыски. И дома у сотрудников – тоже. У главного редактора оперативники перерыли библиотеку, перетряхнули книги, и все возмущались, зачем столько книг.

Двух девушек и двух парней тут же задержали и увезли на допрос на Лубянку. К обеду выяснилось, что предъявляют оправдание терроризма за тот самый стрим.

«Гаудеамус» всегда казался Андрею довольно безобидным молодежным журнальчиком с некоторым уклоном в правозащиту. Обсуждали преподавателей, сплагиаченные диссертации, коррупцию в вузах и приставания к студенткам, а авторов и редакторов женского пола неизменно называли «авторками» и «редакторками» из уважения к их феминизму.

Андрея это слегка смешило, но не раздражало. На донейты он, конечно, был подписан, и в тексты иногда заглядывал, но главным образом для того, чтобы снова почувствовать себя юным студиозусом и быть в курсе молодежных веяний.

А, тут, как снег на голову!

На следующий день молниеносно провели суды по мере пресечения, и ребят закрыли в Лефортово.

Они шли по коридору суда в наручниках, с просветленными одухотворенными лицами молодых русских интеллигентов.

И Андрей не мог на это смотреть.

Судья Мизинцева Лариса Алексеевна стучала каблучками по парковке Мосгорсуда, направляясь к своей машине. Сегодня был не такой уж загруженный день: два апеля. Первый утром в десять, второй в три. Ничего сложного в них не было, все бумаги из районных судов оформлены, как надо, так что оставалось только утвердить решения.

Но это сегодня! Через месяц-другой будет аврал. Два дня назад во время очередных беспорядков задержали кучу народа. Пока эти дела в районных судах, но в декабре дойдут до городского.

И на дачу-то не съездишь! Холодно, конечно, но у нее зимний коттедж с центральным отоплением, единым для дачного поселка, так что и зимой хорошо: снег, воздух, треск дров в камине.

Она ненавидела всех этих бузотеров и политоту: одна либерастия и гон на Россию. И что людям дома не сидится? Лучше бы работали, чем на демонстрациях драться с полицией! Один геморрой от них. И чего хотят – непонятно! Голода нет, магазины полны. Напридумывали себе идиотской прозападной херни! Свободы какие-то! Да нахуя они нужны?

Вот при Сталине пикнуть бы не посмели, не то, что на улицу выйти. И не было никаких репрессий. Да и расстреливали еще мало. Они же враги! Думали, они будут анекдоты травить, а власть – терпеть? Нечего языки распускать! Сами нарвались. В лагерях их сгноили? Так эти паршивые интеллигенты за всю жизнь ничего тяжелее чашки с кофе в руках не держали! Лес валить – не бумагу марать!

Лучший был правитель России! И в войне победил без всякого Запада. Либералы эти все с Гитлером были, ходили в крестовый поход, чтобы уничтожить нашу Родину. А мы спасли цивилизацию и можем повторить.

И вообще нам нужны не великие потрясения, а Великая Россия.

После приговора мальчишке-убийце Ларисе Алексеевне предоставили государственную защиту. Хорошие ребята: Саша, Леша, Миша. Все трое такие статные, высокие, в форме и в бронежилетах. Все время ее охраняли и возле суда, и у дома, и даже как-то сопровождали на дачу.

И такие обходительные! «Лариса Алексеевна, вы подождите здесь, мы пойдем вперед проверим обстановку, посмотрим, нет ли снайперов».

Ощущение выстрела в спину было, конечно. Но не так, чтоб очень. После приговора прошло больше четырех месяцев. И после объявления о казни уже пять дней. И все тихо-тихо…

Может, террористы поняли, что она не при чем. Она-то что сделала? Просто утвердила приговор, спущенный сверху. Там даже полный текст был. Прислали по мессенджеру.

Она села в автомобиль. Ребятки загрузились в машину сопровождения.

Посмотрела на себя в зеркало: крашеные под блондинку завитые волосы, полное лицо и пока еще мало морщин. Очень прилично для пятидесяти лет.

Поставила машину на автопилот и коснулась на навигаторе иконки «дом».

Теперь можно и подремать. Шесть вечера, а темно совсем. Декабрь, темнеет рано. Только огни города мешают уснуть.

Правда, и холодновато в машине. Но климат-контроль уже включился, сейчас станет тепло.

Когда выехали на Преображенскую, в салоне появился слабый запах миндаля. Откуда интересно? Может, стеклоомывайка с отдушкой?

Начался дождь, и действительно включились дворники.

Запах миндаля усиливался. Рот наполнился слюной. Она достала упаковку бумажных платков, но пальцы не слушались: еле открыла.

В горле запершило, она кашлянула.

Стало душно и ужасно трудно дышать. Срочно выключить кондиционер и открыть окна! Настежь, несмотря на холод и дождь, нараспашку, до конца! Пальцы легли на кнопку, кажется, даже смогли надавить, но ничего не произошло: стекла не подавались, как примерзли.

И она совершенно четко поняла, что умирает.

Звонил Семен. Платон нехотя взял трубку.

– Ты знаешь, что с Мизинцевой? – сходу начал он.

– Это судья Мосгорсуда? И что с ней?

– Убита. Полчаса назад.

– А как же госзащита? У нее же охрана должна быть? Помнится, ты мне тоже предлагал.

– Ее вытащили из машины уже мертвой.

– Как так? Супернадежная госзащита! И как ее убили?

– Синильная кислота, по-видимому. Судя по резкому запаху миндаля от трупа. Или что-то похожее.

– Андрей Аркадьевич становится банальным. Прямо классика. А откуда там взялась синильная кислота?

– То ли из бочка для стеклоомывайки, то из климат-контроля. Ждем результаты экспертизы.

– Из кондея. Стеклоомывайка не их стиль, она же поверх стекла: открытое пространство – неэффективно, к тому же еще кто-то может пострадать, а значит, неправильно. Альбицкий держит слово.

– Платон, следующий я.

– Да, помню. Он обещал, что вы с ней не переживете Соболева больше, чем на неделю.

– Платон! Осталось два дня.

– Понимаю, сочувствую. А причем тут я?

– Я предлагаю тебе вернуться.

– Что больше никто поймать не может?

– Может, и поймает, но ты поймаешь точно.

– Нет, Семен, я сейчас занят. Знаешь, после того как ты меня выгнал, я два месяца искал работу. И знаешь, нашел. Все ок, в угрозыске. Задница, правда, замкадье, приходится в шесть утра вставать, чтобы до туда доехать, но ничего потерплю. И терять работу опять не собираюсь.

– Карманников ловишь?

– Ну, почему? Убойный отдел. У нас, кажется, маньяк завелся. Девочку нашли мертвой, двенадцати лет. Так что извини, мне надо маньяка искать.

– Без тебя не найдут?

– Ну, почему? И без меня нашли. Бывшего нарка. И замели только потому, что судим. Ну, они ему пакет на голову, как это у нас принято, он им во всем и сознался, потом повторил на камеру. А потом еще одна девчушка там же еле ноги унесла. Ну, мамочки собрались и стали возмущаться. Народный сход. Начальство плюнуло и смирилось с моей кандидатурой. Так что я нечто вроде американского шерифа – почти народный следователь. Только я руководству сразу поставил условие: я посажу только того, кто действительно виноват, и только за то, в чем он действительно виноват. А иначе – ловите сами. Вроде, пока не доебываются.

– И у нас посадишь того, кто виноват.

– За то, в чем виноват? Нет уж, извини, мне одного Соболева хватило. Здесь я хоть понимаю, на чьей стороне правда. Да и дело не политическое, есть надежда, что решат по закону.

– И у нас по закону. Что Соболев убийцей не был?

– Был, и Марков все решил, как надо. Строго, но как надо. Они даже апеллировать не стали. Он бы за его двадцатник десять раз все понял. Не безнадежный был парень совсем. Зачем вам понадобилось его убивать? Смертная казнь после коррекции. Как бы совсем по закону! Ну, теперь огребайте!

– Мне жить осталось два дня! Может быть, я уже отравлен!

– И что? Это все вы устроили с вашими политическими делами. То, что здесь следствие ведут с помощью полиэтиленового пакета и электрошокера – это я прекрасно понимаю, ну, хочется побыстрее негодяя поймать и успокоить мамочек. Но я его отправил к психологам. Он мне: "Конечно, конечно, Платон Савельевич, спасибо, какую хотите согласку, в прошлый раз все было норм". Ну, и звоню я им потом, спрашиваю: "Ну, как, парень виноват?" А они в ответ тоже спрашивают: "Что нам писать?" Я им: " Я что ли психолог?" Они: "Ну, какова позиция следствия?" Спрашиваю: "А, что у него на карте-то?" "Ничего", – говорят. "Ну, так и пишите". "А можно?" "Нужно", – говорю. А то был бы второй Дамир. Только Лига не стала бы за него заступаться.

– Ну, мы-то тут причем, Платон? Оба приговора спустили сверху: и по Рашитову, и по Соболеву.

– Маркову, может, тоже спускали, только ему бесполезно что-то спускать.

– Так Маркову и не спускают. Он для особых случаев.

– Да, не только вы виноваты. Народ тоже хорош. Знаешь, как мамочки считают? А так: ты, Платон, настоящего маньяка поймай, а этого парня тоже посади для успокоения наших нервов, потому что он тоже там рядом крутился, и не бывает дыма без огня. "У него карта чистая", – говорю. "Ну, и что, – отвечают. – Знаем мы эти карты, им верить нельзя, бредятине американской, а ты уж посади его, Платон, он же нарк и сидел". Так что я его в ПЦ держу, чтобы мамочки не разорвали за компанию с маньяком.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что нашему народу процедура совершенно пофиг, не понимает он процедуры. Свидетели, экспертизы, адвокаты какие-то! Отмени Сам Знаешь Кто право на всей территории России одним указом, и никто не заметит.

– Платон, меня хотят убить, а ты мне тут полчаса сказки рассказываешь!

– Так я и объясняю, почему тебя хотят убить и почему именно я не стану тебя спасать.

– Ладно, я услышал, – вздохнул Семен и бросил трубку.

На мониторе у него был список Лиги. Напротив его имени и фамилии стояло: "Приговор окончательный, обжалованию не подлежит". Эта надпись появилась после приведения в исполнение приговора Соболеву. До этого была более оптимистичная "В работе". И сноска: "Если вы осуждены по этому делу, Вы или Ваш адвокат может связаться с нами по адресу". И электронная почта с британским доменом.

Но до смерти Мизинцевой он не был склонен воспринимать это всерьез. Госзащита же!

Толку оказалось от этой госзащиты!

Может, все-таки попробовать? И он написал, что решение по Соболеву было спущено сверху из генпрокуратуры Москвы, что начальство приказало, и что он тут совершенно не при чем.

Ответ пришел в тот же вечер: «К сожалению, все сроки апелляции на приговор по вашему делу прошли, а предоставленная вами информация является очевидной и общеизвестной и не может быть основанием для смягчения приговора. Если у вас есть документы, подтверждающие ваши слова, мы можем их рассмотреть».

Ну, какие документы! Кто ж это в документах пишет!

На следующий день он не решился выходить из дома. Позвонил на работу и сказался больным.

По магазинам ходила жена, он никому не открывал дверь и старался не подходить к окнам. Через день была пятница, но он не решился ехать на дачу.

В полночь он был еще жив, что говорило в пользу избранной тактики.

Неделя после смерти Соболева прошла. Но приговор в списке Лиги висел по-прежнему.

Со следующей недели он взял отпуск за свой счет.

Лига молчала. Никто не стрелял по окнам и не подкладывал бомбы под дверь.

Так он прожил еще неделю, боясь даже выносить мусор.

В конце второй недели этого добровольного домашнего ареста позвонили с НТВ.

– Мы снимаем сюжет о том, что Лига не так страшна, – сказал милый девичий голос. – Что при наличии госзащиты можно спокойно жить и работать, даже если объявлен приговор. Альбицкий же поклялся, что вы Соболева на неделю не переживете, а прошло уже три.

– Чем вы можете доказать, что вы с НТВ?

– Давайте так, через неделю мы выпустим первую часть программы про тех, кто в списке, и прекрасно живут. А интервью вы нам дадите потом, для продолжения.

– Только я к вам не поеду. Если сможете, приезжайте ко мне.

– Приедем. Мы тогда используем ваши старые видеозаписи?

– Хорошо.

Чекмарев перезвонил на работу.

– Что там за история с НТВ? – спросил он.

– Хорошо, что ты позвонил Семен. Приказ начальства. Просили посодействовать журналистам. Но ты можешь дома сидеть. Сказали, что возьмут записи.