Инквизитор

Когда они наконец отстранились друг от друга, лицо северянина светилось безумной, почти детской радостью. Он то и дело хватал сестру за плечи, будто проверял, не растает ли она в тумане.

— Это Мел, — Хильда обернулась ко мне, её голос впервые за все дни звучал мягко, с какими-то теплыми нотками. — Мы вместе искали тебя. По всей границе.

Эйнар сделал шаг ко мне и крепко, по-мужски пожал мою руку.

— Спасибо, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я и подумать не мог, что кто-то всё еще прочесывает эти гиблые места.

Вальтер вышел из-за моей спины, хмуро оглядывая его чистую рубаху и добротные сапоги.

— Ты выглядишь… слишком хорошо для покойника или раба, — буркнул капрал.

Эйнар коротко усмехнулся, покачав головой.

— Я не раб. Я мужчина, которого выбрала женщина. Чалаль, вождь этого племени. Мы живем здесь, у нас дочь. Ей скоро два года. — В его голосе не было ни капли раскаяния или стыда — только спокойная, глубокая гордость.

— Ты вернешься на север? — спросила Хильда. Из её голоса мгновенно исчезло всё тепло. Он стал сухим, звенящим, как лед под сапогом.

Эйнар вздохнул и отвел взгляд в сторону лагеря, где над шатрами лениво вился дым.

— Нет. Мой дом теперь здесь. Прости, сестра. Чалаль скоро вернется с охоты с остальными сестрами. Она будет рада познакомиться с тобой. Я столько о тебе рассказывал… Представляешь, у меня дочь! Я назвал её Ингрид, в честь нашей матери.

Хильда молчала. Тишина становилась зловещей, давящей. Я видел, как ее ладонь медленно, дюйм за дюймом, опускается к поясу, где в чехле покоился длинный охотничий нож.

— Хильда? — Эйнар нахмурился, заметив её взгляд. — Ты чего?

— Ты сошел с ума, брат? — её голос упал до зловещего шипения, но в нем было столько ярости, что Эйнар невольно отшатнулся. — С оборотнем? С грязной нечистью? Тебя чему отец учил, Эйнар? Вспомни! Нечисть надо убивать, а не трахать! Она тебе мозги затуманила своим колдовством, ты хорошо пригрелся у этих тварей!

— Хильда, замолчи! — лицо Эйнара мгновенно налилось кровью, он шагнул к ней, сжимая кулаки. — Чалаль не тварь! Она моя жена! Мать моего ребенка!

— Она оборотень! — выкрикнула Хильда, и её нож с сухим щелчком покинул ножны. — Я таких сегодня уже резала в степи! И буду резать дальше, потому что это наш долг! А ты… ты предал всё! Родителей, север, свою кровь!

Слово «резала» повисло в воздухе, словно брошенный топор. Радость с лица Эйнара сошла за секунду, уступая место смертельной, леденящей бледности.

— Что ты сказала? — тихо, почти беззвучно спросил он, подаваясь вперед. — Кого ты резала?

Хильда на мгновение осеклась, осознав, что сболтнула лишнее, но в её безумных глазах уже не было пути назад. Она упрямо вскинула подбородок:

— Твою Чалаль. И её сук. Они вышли на нас на перевале.

Казалось, даже вода в ручье перестала шуметь. Эйнар смотрел на сестру, и в его глазах отражалась такая бездонная, страшная боль, что мне захотелось отвернуться.

— Ты… — его голос сорвался на хриплый крик. — Ты убила Чалаль?!

— Я убила не одну тварь и буду это делать пока руки держат лук! — Хильда сорвалась на визг, размахивая ножом. — Я искала тебя четыре года! Четыре года по колено в грязи и крови! А эта сука была преградой которая стояла у меня на пути! И я...

Хлёсткий удар ладонью наотмашь оборвал её на полуслове. Эйнар ударил не в полную силу, смазано, но Хильда пошатнулась, хватаясь за горящую щеку.

— Ты убила мою жену, — мертвым, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес он. — Мать Ингрид. И говоришь, что она была преградой?

— Эйнар, послушай… — я сделал шаг вперед, пытаясь перехватить его, но северянин даже не повернул головы.

— Замолчите! — бешено рявкнул он, отступая на шаг к тропинке. — Вы все… Что мне теперь делать? — Он вдруг обхватил голову руками, и из его груди вырвался страшный, судорожный всхлип. Большой, сильный воин плакал навзрыд, качаясь из стороны в сторону. — Что мне сказать дочери, когда она вырастет?! Что её мать зарезали? Что её убила моя собственная сестра?!

— Это магия, брат! — Хильда сделала к нему шаг, протягивая свободную руку, но он отпрянул, словно от ядовитой змеи. — Она тебя приворожила! Оборотни умеют пускать туман, они пьют человеческую волю! Очнись, Эйнар!

— Не смей! — Эйнар побагровел, жилы на его шее вздулись, готовые лопнуть. — Не смей говорить про неё гадости! Чалаль никогда меня не привораживала! Я любил её… Люблю! А ты… ты просто чудовище, Хильда! Ты хуже любой нечисти!

— Я тебя спасала! — закричала она в ответ, и на её глазах наконец заблестели слезы ярости и бессилия. — Я думала, ты гниёшь в яме! Думала, ты ждешь меня! А ты… ты завел щенков от волчицы!

— Да я счастлив был! — Эйнар вдруг страшно, истерично расхохотался, запрокинув голову к небу. — Впервые в жизни, понимаешь ты, дура?! А ты пришла и уничтожила всё за одну минуту! Своими руками!

Он резко развернулся и пошёл по тропинке в сторону лагеря.

— Держи его! — крикнул я.

Вальтер и Леон бросились наперерез, но Эйнар, подгоняемый безумием, уклонился от захвата. Он бежал, выкрикивая слова, которые эхом бились о скалы:

— Ты мне больше не сестра! Слышишь?! Ты мертва для меня! А когда наши… когда её сестры вернутся и найдут тела, вы все будете мертвы! Они выследят вас по крови, где бы вы ни спрятались!

Хильда стояла белая как полотно, её рука с ножом безвольно опустилась вдоль тела.

— Ты околдован, брат… — едва слышно прошептала она.

— Да пошла ты к черту! — выплюнул он через плечо.

Эйнар уже поднимался на пригорок, собираясь поднять тревогу в лагере, но тяжелая фигура Арнольда выросла на пути беглеца. Короткий, глухой замах — и здоровенный кулак Арнольда с хрустом приземлился точно в затылок северянина.

Эйнар рухнул на гальку как подкошенный, ткнувшись лицом в мокрый песок.

Я в три прыжка оказался рядом, опустился на колени и прижал пальцы к его шее. Пульс бился — тяжелый, ровный.

— Жив, — выдохнул я и обернулся к замершему отряду.

Корнелий спотыкаясь о камни, подлетел к нам. Его руки так крупно дрожали, что он едва не разбил маленькую склянку с мутной фиолетовой жидкостью. Кое-как разжав челюсти лежащего без сознания Эйнара, Корнелий влил содержимое ему в горло. Мужчина судорожно сглотнул, дернулся и затих окончательно.

— Сутки проспит, — вытирая пот со лба, пробормотал Корнелий. — Мертвым сном, господин фамилиар. Никакой шум не поднимет.

— Арнольд, тащи его к лошадям. — скомандовал я.

Мы взвалили обмякшее тело Эйнара поперек седла Хильды. Сама лучница так и стояла у ручья, глядя в одну точку. Лицо её превратилось в каменную маску, лишенную каких-либо мыслей.

— Хильда, — окликнул я её, хватая за поводья коня. — В седло. Держи его, чтоб не свалился. Нам нужно уходить.

Она механически, словно марионетка с обрубленными нитями, взобралась в седло и перехватила брата за пояс.

— Куда, командир? — Вальтер уже сидел верхом, его глаза сканировали опушку леса. — Выбор у нас паршивый. Назад через степь — два дня. Кхаси нагонят, как только обнаружат Чалаль. Вглубь Диких земель — верная смерть.

Я вытащил из-за пазухи помятую карту, которую дал нам Рудольф. Ветер трепал плотную бумагу, но я успел зацепиться глазами за нужные пометки.

— Крабс, день пути. — я ткнул пальцем в точку у побережья. — Если выжмем из лошадей всё, то там затеряемся.

— День, — Вальтер хмуро сплюнул. — Племя кинется в погоню гораздо раньше.

— Значит, будем ехать очень быстро. Вперед!

Мы рванули прочь от ручья, даже не оглядываясь на мирно дымящееся становище. За нашей спиной остались шесть трупов, осиротевший ребенок и разъяренное племя оборотней, которое вот-вот должно было содрогнуться от страшной находки на холме.

Я выжимал из своего коня всё, что было возможно, и даже больше. Бока животных ходили ходуном, из пастей летела белая пена, но сбавлять темп означало подписать себе приговор.

Где-то далеко позади, со стороны покинутой долины, до нас донесся первый протяжный вой. В нем не было ничего человеческого — только чистая, первобытная ярость, от которой даже у меня, видевшего виды инквизитора, по спине пробежал ледяной хлад. Оборотни нашли свою предводительницу.

— Быстрее! — крикнул Вальтер, оборачиваясь на скаку и вглядываясь в горизонт.

Хильда скакала чуть позади меня, крепко вцепившись в куртку бессознательного брата. Ее капюшон слетел, светлые волосы разметались по плечам, а лицо оставалось белым, как погребальный саван. Она не смотрела по сторонам, не реагировала на крики — вся её жизнь сейчас сузилась до луки седла и тяжелого тела Эйнара.

— Туда! К холмам! — я махнул рукой в сторону темнеющих на востоке каменистых гряд. — Там старые выработки серебряного рудника! В штольнях можно укрыться на время. Твари не сунутся туда где есть серебро.

Отряд послушно заложил крутой вираж. Вой сзади повторился — теперь он казался ближе и отчетливее. Нас нагоняли.

Мы влетели в узкий, каменистый овраг. Лошади скользили копытами по мокрым валунам. В самом тупике оврага, среди густого переплетенного кустарника, зияла черная пасть — вход в старую штольню рудника. Вокруг валялись ржавые остатки вагонеток, куски подгнивших крепей и отвалы пустой породы.

— Спешиться! — крикнул я, слетая с седла на полном ходу.

И в этот момент мое внутреннее зрение, работавшее на пределе, полыхнуло.

Справа от входа, в густой тени огромных валунов, укрывались двое. Оборотни. Крупные самцы в боевой трансформации. Даже без магии я заметил, как неестественно ложились тени там, где их быть не должно. Они караулили этот вход.

— Стоять! — рявкнул я, вскидывая руку с мечом.

Лошади испуганно шарахнулись назад. Арнольд, едва коснувшись земли, с глухим рыком перехватил свои секиры. Вальтер мгновенно прикрыл мой левый фланг, выставив вперед длинный клинок.

Твари вышли из-за камней медленно, уверенно. Огромные, под два с половиной метра ростом, покрытые грязно-серой шерстью. Их клыкастые пасти были приоткрыты, с них капала густая слюна, а янтарные глаза горели спокойной, деловой готовностью убивать.

— Охрана… — испуганно пролепетал Корнелий, прячась за круп моей лошади. — Зачем заброшенной шахте охрана?

На меня неслась огромная серая туша, перекрывая свет. Я рванул вбок, уходя с траектории прыжка. Тварь пролетела мимо, обдав меня вонью сырой шерсти. На развороте я всадил клинок ей в ребра — сталь вошла легко, до самого эфеса. Монстр взвыл, заваливаясь набок, а Арнольд уже обрушил секиру сверху вниз, с хрустом раскалывая череп твари.

Слева раздался яростный хрип второго волка. Из-за валуна мелькнула спина Леона — он уже висел на загривке у монстра, всаживая в спину кинжал раз за разом. Тварь подкосилась, заваливаясь вперед прямо на Вальтера. Капрал выкинул руку вперед, загоняя острие меча в грудь падающего чудовища.

Всё кончилось за секунды. Я стоял, тяжело дыша, до боли сжимая рукоять клинка, и смотрел на дымящиеся тела у своих ног.

— Зачем они здесь? — спросил Вальтер, вытирая меч о траву. Вопрос прозвучал эхом мыслей, уже крутившихся у меня в голове.

— Не знаю. — Я подошёл к телам, осмотрел. Ни знаков, ни амулетов. Ничего, что выдало бы принадлежность.

— Может, охраняли шахту? — предположил Арнольд. — Чтоб никто не вышел с той стороны?

Или не пускали кого-то. Мысль была неприятной. В старой, заброшенной шахте, куда мы хотим сунуться, спасаясь от погони, кто-то поставил охрану. Значит, там есть что-то, что нужно охранять. Или кого-то, кого нужно сторожить, чтобы не вышел.

Мы услышали приближающийся вой, доносившийся из-за холма. Через секунду показались первые оборотни, бегущие по нашему следу. Радостный вой огласил округу.— Вперёд, — сказал я и первым шагнул в темноту.

Лошади, храпя и косясь на темноту, не хотели идти внутрь. Арнольд, выругавшись матом, просто зажмурился и рванул своего коня в проём — тот, обезумев от страха, влетел внутрь, едва не сбив Корнелия.— Лошадей вглубь! — скомандовал я. — Быстро!

Мы уводили животных в темноту, когда снаружи донёсся вой. И в нём звучало не просто раздражение охотников — в нём звучала смерть.

Кхаси стояли у входа, но внутрь не совались.

Я выглянул из-за камня. Их было много — может, двадцать, может, больше. Оборотни в боевой трансформации, с горящими жёлтыми глазами и оскаленными клыками. Они обнюхивали землю у входа, поднимали морды к небу и выли — страшно, тоскливо, обречённо.

Большая тварь, с серебристой полосой на загривке, шагнула к самому входу. Её ноздри раздувались, втягивая воздух. Я видел, как она колеблётся. Сделала шаг внутрь, но тут же попятилась назад, будто наткнувшись на невидимую стену.— Серебро, — выдохнул Вальтер, стоявший рядом. — Здесь же рудник. Старые жилы в породе... Они чуют. Не пойдут.

Я кивнул, но легче не стало. Не пойдут — значит, будут ждать снаружи. А у нас воды на день, еды на два, и Эйнар, который скоро очнётся.— Уходим вглубь, — сказал я. — Надо искать другой выход.

Корнелий зажёг факел. Огонь выхватил из темноты кусок штольни — старые, подгнившие крепи, ржавые рельсы на полу, вагонетку, застывшую на путях. И скелеты.

Их было трое. Двое мужских, один детский. Они лежали у стены, привалившись друг к другу, будто уснули. Лохмотья одежды, проржавевшие кайла рядом, пустые глазницы, смотрящие в никуда.— Рудокопы? — тихо спросил Леон.— Или местные крестьяне, бежавшие от дикарей, — добавил Вальтер.

Корнелий перекрестился. Хильда даже не взглянула на скелеты — она смотрела на Эйнара, который начал подавать признаки жизни. Голова его моталась из стороны в сторону, веки подрагивали.— Надо найти место, где можно остановиться, — сказал я.

Мы сняли наши вещи с лошадей и пошли вглубь по основной штольне. Факел Корнелия выхватывал из темноты куски реальности: старые деревянные балки, покрытые грибком; ржавые инструменты, брошенные прямо на путях; вагонетки, застывшие на поворотах, будто рудокопы ушли только вчера.

Глава 4

Тишина стояла такая, что звон в ушах появлялся. Только наши шаги и редкий стук падающей где-то в глубине капли.

Леон шёл чуть впереди, низко наклоняясь к земле. Вдруг он замер, поднял руку. — Следы.

Я подошёл ближе. На пыльном полу штольни, поверх старых, почти стёртых отпечатков сапог, чётко виднелись новые следы. Мелкие, многочисленные, с длинными пальцами и когтями. — Не человеческие, — сказал Леон. — Кобольды, — выдохнул Корнелий. — В старых рудниках часто селятся. Я читал... — Помолчи, — оборвал Вальтер. — Командир, что делать?

Я посмотрел на следы. Они уходили в одно из боковых ответвлений — узкое, тёмное, с низким потолком. — Проверим, — решил я. — Командир... — начал Вальтер. — Если они здесь живут, значит, знают выходы. Нам нужен проводник.

Мы свернули в боковое ответвление. Штольня сужалась с каждым шагом. Потолок опустился так низко, что Арнольду пришлось согнуться, чуть ли по полам. Его секиры противно скрежетали по камню.

На стенах появились следы копоти. Много, слоями, будто здесь годами жгли костры. Потом пошли обглоданные кости — мелкие, птичьи или крысиные, но попадались и покрупнее. — Чем они тут питаются? — шепнул Корнелий. Никто не ответил.

Штольня расширилась, превратившись в небольшой грот. Здесь явно жили. У стен — истлевшие циновки, сплетённые из какой-то травы. Осколки грубой керамики. В углу — куча золы и углей, старое кострище.

И игрушки. Маленькие фигурки, вырезанные из кости. Зверушки, человечки, странные существа. Они валялись прямо на полу, и одна из них, похожая на ящерицу с человеческим лицом, смотрела на нас пустыми глазницами. — Дети, — тихо сказала Хильда.

Впервые за последние часы она подала голос. Из глубины донёсся вой. Не такой, что раздавался снаружи — тише, жалобнее, полный тоски и боли.

— Что это? — спросил Арнольд. — Похоже, что оборотень воёт, — ответил Леон. — Идём дальше, — сказал я.

Штольня виляла, раздваивалась, снова сходилась, и в этом лабиринте мы бы точно заблудились, если бы не следы. Наконец мы вышли в большой подземный зал.

Здесь мы и встретили кобольдов.

Их было много — может, сотня, может, больше. Они сидели на корточках у стен, жались к кострам, выглядывали из боковых нор. Маленькие, ростом по колено взрослому человеку, с вытянутыми мордами, острыми ушами и длинными хвостами. Глаза их светились в темноте красноватым, отражая свет факела.

При нашем появлении они все разом замерли. Даже дети, игравшие у дальней стены, застыли, как статуи. Сотни красных точек уставилась на нас. — Гляди-ка, — шепнул я Вальтеру, не отрывая взгляда от вождя, — ни дозоров, ни ловушек. Совсем страх потеряли в своей норе.

В голове шевельнулось недоброе предчувствие. Опытный вояка чует такое за милю. Чтобы целое племя вот так, вповалку, дрыхло и чесалось в главном зале, не выставив на входе хотя бы одного сопливого щенка с костяным ножом... Это значило одно из двух: либо они считают себя здесь абсолютными хозяевами, либо что-то запугало их так сильно, что они боятся высунуть нос в тоннели.

Я прикинул шансы. Сто кобольдов — это не рыцарский клин, но в тесноте они облепят тебя, как муравьи дохлую гусеницу. Забьют числом, затыкают заточками, пока ты будешь пытаться размахнуться мечом.

Из толпы вышел старый кобольд. Он был заметно крупнее остальных, шерсть на загривке седая, на морде — глубокие шрамы. В руке он держал что-то вроде жезла — костяную палку, украшённую перьями и какими-то амулетами.

Остановился в пяти шагах, посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были не красные, а жёлтые, старые, умные. — Люди, — сказал он. Голос скрипучий, каркающий, но слова разбирались чётко. — Давно люди не ходили под землёй. Зачем пришли?

— Вы расслабились, старик, — громко сказал я, делая шаг вперёд, чтобы факел осветил мою руку на рукояти меча. — Мы прошли через ваши владения, как сквозь пустой амбар. Если бы на нашем месте были желающие вас уничтожить, это место уже пахло бы палёной шерстью и смертью.

— Ум-Гро, — выплюнул вождь, и это прозвучало, как скрежет гальки в жерновах. — Меня зовут Ум-Гро. И мы не спим, человек. Мы ждём.

Я обернулся на Вальтера. Тот тоже почуял неладное: его рука лежала на эфесе так плотно, что побелели костяшки. Странно это всё. Племя кобольдов в сто морд, забившееся в один зал, — это не поселение. Это загон.

— Ждёте? — переспросил я, прищурившись. — Кого? Нас? Или тех, кто идёт за нами?

Ум-Гро поднял свой костяной жезл и указал им не на нас, а на свод над нашими головами, где в трещинах камня застыла чёрная, липкая плесень. — Жрица кхаси пришлёт за нами саму смерть, — прошептал старик, и сотня красных глаз синхронно моргнула. — Она разорвала договор. Сегодня утром её сила, удерживающая запоры тюрьмы, пропала.

— Жрица мертва, — повторил я, глядя Ум-Гро прямо в его слезящиеся жёлтые глаза. — Мы убили.

Старик замер, и его челюсть мелко задрожала. Он медленно обернулся к самой дальней стене зала, где в глубокой нише, отрезанной от общего пространства массивной решёткой, царила абсолютная тьма. — Мертва... — проскрипел кобольд, и в его голосе прорезался суеверный ужас. — Значит, путы ослабли. Кровь дочери больше не держит сталь... и старую ярость.

Я проследил за его взглядом. Моё внутреннее зрение внезапно обожгло холодом. Там, в нише, была не просто клетка. Она была выкована из чистого серебра, и её прутья тускло мерцали в полумраке, отражая свет факела Корнелия. — Кто там? — спросил я, делая шаг вперёд. — Старый Волк, — выдохнул Ум-Гро, приседая на корточки. — Бывший вождь кхаси Гарм. Его собственная жена и дочь — та самая, что ты убил, человек, — посадили его туда обманом много лун назад. Они выжгли его силу серебром, чтобы занять его место. Жрица держала запоры своим дыханием. Теперь она замолчала.

Из глубины серебряной клетки донёсся звук, от которого у Вальтера задрожал меч в ножнах. Это не был рык зверя. Это был хриплый, надтреснутый человеческий смех. — Сдохла... — пророкотал голос, глубокий, как обвал в горах. — Моя маленькая змейка всё-таки сдохла.

Я подошёл вплотную к решётке. За прутьями, скованный по рукам и ногам тяжёлыми цепями, сидел огромный оборотень. Его шерсть свалялась, кости обтянула пергаментная кожа, а на груди и запястьях виднелись страшные чёрные ожоги — следы долгого контакта с серебром. Но в его глазах, тускло-стальных и ясных, горела такая жажда мести, что воздух вокруг клетки казался наэлектризованным. — Ты — вождь? — спросил я, чувствуя, как моё собственное начало протестует против близости серебра. — Я — тот, кого предали те, кому я доверял больше жизни, — оборотень подался вперёд, и цепи со звоном натянулись.

— Видишь эти цепи? — вождь кивнул на свои запястья, где металл уже не шипел, вгрызаясь в мясо, а просто тяжело лежал холодным грузом. — Пока она дышала, серебро было живым. Оно пело в моих костях, выжигая саму мысль о побеге. Но теперь... теперь это просто холодный металл. Он рванул руки в стороны. Серебряные звенья натянулись, и я услышал, как заскрипели вмурованные в скалу кольца. Оборотень был истощён, но ярость, копившаяся годами, возвращала ему силы. — Моя жена — старая сука, — прохрипел он, и в его глазах блеснул стальной отблеск. — Она думала, что я сгнию здесь, пока она будет править стаей. Она не знала, что я буду считать каждый её вздох, дожидаясь, пока он станет последним.

Гарм подался вперёд, насколько позволили цепи. Серебро на запястьях тускло мерцало, но без магии жрицы оно больше не шипело, вгрызаясь в плоть. Стальные глаза вожака впились в меня с пугающей ясностью. — Послушай, — пророкотал он, и в его голосе не было просьбы, только голый расчёт. — Кхаси перекроют все щели. Они не полезут сюда, они просто подождут, пока вы сгниёте в этой сырости. Но я знаю сквозной лаз. Старый глубокий штрек, который выводит к подземной реке. Там только камни и воля. Он оскалился, обнажив жёлтые, сточенные клыки. — Выпусти меня. Я выведу вас к свету. Мне не нужны ваши глотки — мне нужна моя вдова, которая заперла меня здесь гнить. Отпусти меня к солнцу, и я выведу вас. Это честный обмен.

Я прищурился, прикидывая шансы, но тут из тени выступил Ум-Гро. Старик не просто втянул голову в плечи — он скалился, и в его красных глазах зажёгся недобрый, фанатичный блеск. Сотня кобольдов за его спиной зашевелилась, послышалось сухое щелканье зубов и шорох вытаскиваемых из-под циновок костяных ножей. — Мы выведем вас, человек, — прошипел вождь кобольдов, указывая кривым пальцем на клетку. — Мы знаем все щели в этой горе. Мы выведем вас к самому подножию, где трава зелёная и ветер сладкий. Но у нас есть цена.

Я прищурился, чувствуя, как Вальтер за спиной медленно положил ладонь на эфес. — Какая цена? — Убей его, — Ум-Гро ткнул жезлом в сторону Гарма. — Убей волка, пока он в цепях. Он — старое зло. Он топтал наши норы, он жрал наших детей, когда правил стаей. Если он выйдет — он вернётся и вырежет нас всех. Убей его сейчас, и мы станем вашими глазами в темноте.

В клетке повисла мёртвая тишина. Гарм замер, его стальные глаза сузились, превратившись в две узкие щели. Он не рычал, не просил — он просто ждал моего решения, напряжённый, как натянутая тетива. — Командир, — негромко зашептал Вальтер. — Кобольдам нет веры. Они слово никогда не держат. И их сотня. Если они вцепятся нам в ноги — мы тут и останемся.

Я посмотрел на Гарма, потом на оскаленных коротышек. — Вы сделаете это? — спросил я Ум-Гро. — До самого выхода? Без фокусов? — Клянусь камнем и кровью! — выкрикнул старик. — Только пусти ему кровь. Прямо сейчас. Пусть его дух останется в серебре навсегда!

Я сделал шаг к клетке. Гарм подался вперёд, насколько позволили цепи. Запах его ярости стал почти осязаемым — тяжёлым, горьким, как жжёная кость. — Ну давай, — пророкотал он, и в его голосе не было страха, только бесконечное презрение. — Сделай то, что просят эти крысы. Променяй слово вожака на услуги подвальной плесени. Но помни: когда они выведут вас в тупик и перережут глотки во сне — не говори, что я тебя не предупреждал.

Я медленно перевёл взгляд с Ум-Гро на Гарма. Старый кобольд всё ещё скалился, предвкушая кровь, но в его глазах я видел только жадное нетерпение стервятника. В памяти всплыли байки старых наёмников о том, как целые отряды пропадали в штреках, доверившись словам этих коротышек. Кобольды никогда не держат слово, если им выгоднее перерезать тебе горло во сне. — Ты просишь крови, старик, — негромко сказал я, и мой голос эхом ударился о своды. — Но о вашем племени идёт дурная слава. Говорят, вы подменяете серебро гнилью, а честное слово — заточкой в печень. Если я убью волка, я останусь один на один с сотней крыс, которые забудут о своей клятве через два поворота.

Я сделал шаг к клетке. — А ты, Волк... ты старый, злой и ненавидишь свою вдову больше, чем всё живое на свете. Такая ненависть — самый надёжный залог. Она не даёт свернуть с пути. Ты выведешь нас, потому что тебе нужно добраться до неё. А кобольды... кобольды просто хотят жрать.