Инквизитор

— Слушай меня, человек, — оборотень подался вперед, и его дыхание, пахнущее кровью кобольтов, ударило парню в лицо. — Внучка — моя кровь. Она — Серая Ветвь. И я заберу её. Я выгрызу её из рук Вдовы, даже если мне придется сдохнуть на пороге святилища. Но ты...Он сделал паузу, и я увидел, как когти на его человеческих руках непроизвольно царапнули камень.— Ты заберешь свою сестру и исчезнешь, — отрезал Гарм. — Как только мы выйдем на свет, ты забудешь дорогу в наши земли. Ты никогда не увидишь дочь. Ты не научишь её слабости и предательству, которым пропитана твоя порода. Уходи с миром, пока я не вспомнил, что ты — муж той, кто вырывала мне когтями сердце.Хильда сделала шаг вперед, её ладонь легла на рукоять кинжала, но я перехватил её взгляд. Сейчас не время для новой драки.— Гарм прав, Эйнар, — мой голос прозвучал сухо и безэмоционально. — Ты для него — напоминание о позоре и боли. Он не убьет тебя только потому, что ты — отец его крови. Скажи спасибо за это и за то, что твоя сестра всё еще хочет тащить тебя на себе.Эйнар задрожал. Его лицо исказилось от бессильной ярости, но он промолчал. Он понимал: здесь, в этой темноте, его «право отца» не стоит и ломаного гроша против клыков вожака и моего слова.— Двигаемся, — я оборвал затянувшийся спор. — Большая Охота не будет ждать, пока вы поделите ребенка, которого еще не спасли. Гарм, веди к выходу. Эйнар — в центр, за спину Арнольда.— Надо быстро пройти нижние штреки, — бросил оборотень. — Там воздух тяжёлый, подземный газ выходит наружу.Мы шли за Гармом по старым выработкам, и с каждым шагом становилось труднее дышать.Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с привкусом чего-то кислого. Факел Корнелия горел тускло, будто ему не хватало кислорода.— Нижние штреки, — объяснял Гарм на ходу. — Здесь скапливается газ. Тяжёлый, стелется понизу. Дышите ртом, старайтесь не наклоняться.Мы шли быстро, стараясь не задерживаться. В боковых ответвлениях темнела пустота, и оттуда тянуло холодом и сыростью.У Леона начала кружиться голова. Он споткнулся, чуть не упал, Вальтер подхватил его под руку.— Держись, — сказал он. — Скоро выход.— Откуда знаешь? — выдохнул Леон.— Вру, — признался Вальтер.Корнелий, бледный как смерть, прижимал к лицу платок и, кажется, опять молился. Я чувствовал газ. Внутреннее зрение показывало, как он стелется по полу — серый, тяжёлый, смертельный. Мы шли по самому верху штрека, где воздух был чище, но силы всё равно уходили с каждым шагом.— Сколько ещё? — спросил я у Гарма.— Скоро, — ответил он. — Слышишь?Я прислушался. Где-то впереди, сквозь толщу камня, пробивался звук. Гулкий, непрерывный, нарастающий.— Река, — сказал Гарм. — Подземная река.

Мы вышли к ней через полчаса. Штольня оборвалась внезапно, открывая чёрный провал. Внизу, метрах в десяти, шумела вода. Не видно — только слышно, только чувствуется, как воздух вибрирует от её движения.

— Здесь выход, — Гарм указал в темноту.— Я провел вас до выхода, — сказал он. — Дальше я пойду своей дорогой и к закату буду у становища.— Тебя же убьют, — сказал Вальтер.— Может быть, — Гарм усмехнулся. — А может, вспомнят, кто я такой. Пятнадцать лет я просидел в клетке. Пора напомнить, кто у них вождь.Он посмотрел на Хильду, потом на Эйнара.— Живите, люди, — сказал он. — И не возвращайтесь в эти земли. Здесь для вас только смерть.Он развернулся и исчез в темноте. Бесшумно, как тень. Только шорох осыпающихся камешков выдал его уход.— Пошли, — сказал я. — Осталось немного.

Мы двинулись вдоль реки. Воздух здесь был влажным, холодным, но чистым — газ остался позади. Дышать стало легче, хотя усталость никуда не делась. Через десять минут показался свет. Сначала слабый, серый, едва заметный. Мы прибавили шагу, и скоро вышли к пролому в скале.

За ним было небо. Осеннее, предзакатное, с редкими облаками. И вода — шумная, быстрая, но совсем не широкая. Ручей, пожалуй, даже не ручей — поток, пробивший себе дорогу в камнях. Метра два, не больше. Перешагнуть нельзя — слишком быстро, слишком холодно, но перепрыгнуть можно, если разбежаться.

Мы выбрались наружу и попадали на траву. Кто-то просто лёг, раскинув руки, кто-то сел, тяжело дыша. Корнелий стоял на коленях и смотрел на небо, шевеля губами — кажется, всё-таки молился, даже без блокнота.

Я подошёл к воде, присел на корточки, зачерпнул ладонью. Холодная, чистая, настоящая. Напился, умыл лицо.— Куда дальше? — спросил Вальтер.Я достал карту. Развернул, прижав камнями, чтобы ветер не унёс. Провёл пальцем от того места, где мы предположительно находились.— Мы здесь. Это приток. — Я показал на тонкую синюю нить, берущую начало в горах. — Вниз по течению, через пару часов, он впадает в Серебрянку. А Серебрянка уже выходит к морю, туда, где Крабс.— Сколько идти?— До Серебрянки — часа два-три. Дальше вдоль неё — ещё полдня.— Отдыхаем здесь, — сказал я. — Ночуем. Утром выдвигаемся.

Я отошёл в сторону, к выходу из пещеры, откуда мы только что вышли. Встал так, чтобы видеть и отряд, и реку, и темноту за спиной. Хильда сидела в двух шагах от Эйнара. Они не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Но сидели рядом.

Я посмотрел на остальных людей. Леон уже спал, свернувшись калачиком. Арнольд клевал носом у костра. Корнелий похрапывал, уткнувшись лицом в свой бесценный блокнот. Даже Вальтер, старый вояка, привыкший не спать сутками, сидел с закрытыми глазами.

Я улёгся на траву, положив под голову Вехоход. Небо над головой темнело, зажглись первые звёзды. Где-то ухал филин, шумела река. Я закрыл глаза и провалился в сон.

Утро ворвалось холодом и сыростью. Я открыл глаза и сразу понял — что-то не так. Тишина. Слишком тихо. Даже река, казалось, притихла. Я сел. Огляделся. Люди спали — Вальтер, Арнольд, Леон, Корнелий.— Подъём, — сказал я, вставая.

Никто не пошевелился.— Вставайте, — повторил я громче.Вальтер застонал, перевернулся на другой бок. Арнольд засопел. Корнелий вздохнул во сне. И тут я увидел.

Хильда лежала в двадцати шагах от костра, у самого входа в штольню. Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо широко открытыми глазами. Горло её было перерезано — от уха до уха. Кровь уже застыла, почернела, впиталась в землю. Много крови — её не могло быть мало от такой раны.

Я подбежал, упал на колени. Тронул за плечо — холодная. Тронул шею — пульса нет. Мёртва уже несколько часов.— Хильда, — сказал я вслух. Глупо, бессмысленно.

Позади зашевелились — просыпались остальные.— Что там? — раздался сонный голос Вальтера.Я не ответил.— Командир? — Вальтер подошёл ближе, замер. Выдохнул одно слово, которого я от него никогда не слышал:— Господи...К нему подошли Арнольд, Леон, Корнелий.— Нет, — выдохнул Корнелий. — Нет, нет, нет...

— Эйнар, — сказал Вальтер.

Я обернулся. Эйнара не было.

Я вскочил, включил внутреннее зрение. След — чёткий, свежий, ещё не остывший — вёл от тела Хильды прямо в штольню, откуда мы вчера вышли. Туда, где газ, где темнота, где...— Дерьмо, — выдохнул я. — Леон, за мной!

Мы влетели в штольню, не думая о газе, не думая ни о чём. Леон зажёг факел на бегу, но свет выхватывал только кусок стены, рельсы, вагонетки.— Эйнар! — заорал я. — Эйнар, твою мать, вернись!Тишина. Только эхо, заметавшееся между стен.

Мы пробежали метров двести, потом Леон схватил меня за руку.— Стой.Я остановился. Прислушался.

Где-то впереди, в глубине, раздавались шаги. Удаляющиеся, быстрые.— Эйнар! — крикнул я ещё раз.Шаги не остановились. Они стали тише, потом исчезли совсем.— Ушёл, — выдохнул Леон. — В рудник. К кобольтам. Или к кхаси. Или просто сдохнуть в темноте.

Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как газ начинает кружить голову.— Назад, — сказал я. — Быстро.

Мы выбежали наружу. Я упал на колени, ловя ртом свежий воздух. Леон стоял рядом, согнувшись, и его тошнило — он надышался.— Ушёл в рудник, — сказал я, поднимаясь.— Догоним? — спросил Арнольд.— Нет. Он ушёл далеко. В пещерах, полных газа, его бессмысленно искать — он либо выйдет к кхаси, либо сдохнет.

Вальтер посмотрел на тело.— Что с ней делать?

Я подошёл к Хильде. Опустился на колено, откинул плащ. Она лежала спокойная, даже красивая — смерть смыла с её лица всю боль последних дней. Только разрез на горле напоминал о том, как она умерла.— Похоронить, — сказал я. — Здесь. На берегу.

Мы копали могилу час. Лопаты не было — долбили камнями, ножами, голыми руками. Земля поддавалась тяжело, но мы справились. Я опустил тело сам. Завернул в плащ — её собственный, серый, с вышивкой на вороте. Положил так, чтобы голова была на восток, как у них принято на Севере.

Вальтер прочитал молитву — не церковную, а солдатскую, короткую, без заученных слов.— Спи спокойно, сестра. Ты своё отвоевала.

Корнелий стоял в стороне, бледный, и что-то писал в блокноте. Я подошёл, вырвал блокнот из рук, швырнул в реку.— Хватит, — сказал я. — Хватит записывать. Просто запомни.

Он смотрел на меня, и в глазах его стояли слёзы. Кивнул.

Мы забросали могилу крупными речными камнями, чтобы дикое зверье не добралось до тела. Получился невысокий курган, серый и невзрачный на фоне реки и входа в штольню. Один из миллионов таких же, рассыпанных по всему фронтиру, но для нас этот камень весил больше, чем вся шахта с её серебром и тайнами.— Всё, — сказал я, перехватывая перевязь меча. — Уходим.

— Мел... — Вальтер подошёл ко мне, вытирая испачканные в земле руки о траву. — Эйнар. Если он выживет... Если он выберется из шахты...

— Его больше нет, Вальтер, — отрезал я, не оборачиваясь к черному пролому шахты. — Тот, кто сделал этот разрез на её горле, перестал быть человеком. Теперь это просто тень, которая бродит в потемках. И если эта тень когда-нибудь упадёт на мой путь...

Я не закончил. В воздухе и так слишком густо пахло смертью.

Арнольд хрустнул пальцами, сжимая секиру.— То есть как? Она... мы это так оставим? А этот ублюдок...— Что ты сделаешь? — спросил я. — Пойдёшь в шахту, надышишься газа и сдохнешь рядом с ним? Или выйдешь к кобальтам или к кхаси, и тебя разорвут эти твари на куски? И какой в этом смысл?— Месть, — глухо сказал Леон.— Месть — это роскошь для тех, у кого за спиной армия, Леон, — я посмотрел ему прямо в глаза, и отблеск Хаоса в моих зрачках заставил его отвести взгляд. — У нас за спиной только шахта и степь, полные врагов.

Вальтер подошёл, сел рядом. Долго молчал, потом сказал:— Я служил с ней два года. Два года, Мел. Она была... как скала. Никогда не ныла, никогда не отступала. Я думал, она переживёт нас всех.— Мы все так думали, Вальтер, — я положил руку ему на плечо. Мои пальцы, ещё хранившие холод Тлена, на мгновение показались мне самому чужими на его куртке. — Но смерть не выбирает лучших. Она просто берёт своё.

Я развернулся к тропе, ведущей прочь от этого проклятого места.— Наша задача — донести свои шкуры до Крабса. Хильда сделала всё, чтобы мы вышли отсюда живыми. Если мы сейчас полезем обратно за «справедливостью», её смерть станет окончательно бессмысленной. Вы этого хотите?

Тишина была мне ответом. Арнольд сплюнул в сторону шахты, Вальтер коротко кивнул, признавая мою правоту, а Корнелий просто стоял, глядя на свои пустые ладони.— Выдвигаемся, — скомандовал я. — Темп маршевый. До темноты нам нужно быть у Крабса.— И ещё, — добавил я. — Если когда-нибудь, через год, через десять лет, мы узнаем, что Эйнар жив и сидит в какой-нибудь дыре... тогда и прирежем этого урода. А пока — живём.

Мы пошли. Первые километры пути прошли в полном молчании. Только хруст гравия под сапогами и далёкий шум реки. Я шёл последним, и мне казалось, что из чёрного зева штольни на мою спину всё ещё смотрит кто-то невидимый. Тот, кто когда-то был Эйнаром, а теперь стал частью этой проклятой шахты.

Глава 6

Мы уходили от свежего кургана Хильды молча. Приток, у которого мы её оставили, петлял по выжженной степи, с каждым часом становясь всё шире. Сзади, со стороны холмов, откуда мы вырвались, всё катился глухой рокот — барабаны кхаси били открыто и яростно. Примерно через три часа марша наш ручей окончательно сдался, влившись в широкое, мутное русло. Серебрянка. Река катила свои тяжёлые воды на восток, разрезая равнину.

Я остановился и прижал карту камнем к плоскому валуну. Палец упёрся в синюю полосу.— Всё, — бросил я, не оборачиваясь к отряду. — Мы зашли в земли Черноногих.

Не успело пройти и часа, как из марева, висящего над травой, вылетела пыль, а затем на нас выкатился конный отряд. Полтора десятка всадников. С диким, захлебывающимся улюлюканьем они начали кружить вокруг, не приближаясь, но и не давая нам сделать ни шагу.

— В круг! — рявкнул я.Мы встали спина к спине — ощетинились сталью. Четверо измотанных мужиков и один перепуганный священник против целой своры степных хищников.

Я прищурился, разглядывая тех, кто держал нас на прицеле. Это были не просто степняки — настоящие дикари фронтира. Несмотря на пронизывающий ледяной ветер, все они были по пояс голыми. Их поджарые, высушенные солнцем тела казались вылитыми из темной меди. Грудь, плечи и лица всадников были сплошь покрыты сложными татуировками: черные и багровые узоры змеились по мускулам, складываясь в жуткие очертания волчьих лап и летящих воронов. Их длинные, иссиня-черные волосы были заплетены в жесткие косы, в которые еретики упрямо вплетали речные ракушки, медные кольца и перья степных ястребов. На шеях у каждого болтались тяжелые ожерелья из медвежьих когтей и сушеных змеиных хвостов. Лошади под ними были мелкими, злыми, под стать хозяевам, и их крупы тоже были исписаны боевой краской.

Командир всадников, скуластый, свирепый мужик, чьё лицо разделял надвое жирный черный мазок ритуального раскраса, резко осадил коня в пяти шагах. Из-под его нахмуренных бровей лихорадочно блестели янтарные зрачки. Животное недовольно всхрапнуло, почуяв запах — гари, пота и Хаоса, исходящий от нас. Вожак что-то резко выкрикнул на своем гортанном, щелкающем языке, указывая плетью на наши мечи. Из его открытого рта толчками повалил густой пар.

Вальтер шагнул вперёд, разведя руки в стороны.— Мы идём к морю! — крикнул он. — В Крабс! Мы не враги!

Всадники зашептались, их костяные наконечники копий продолжали смотреть нам в грудь. Один из них, помоложе, с тяжелой медной серьгой в ухе и рисунком крыльев во всю грудь, ткнул копьём в сторону моей куртки и что-то резко бросил вожаку.

Вожак прищурился, оглядел нас с ног до головы, задержав взгляд на пятнах засохшей крови на моем эфесе. Потом перевёл глаза в сторону холмов кхаси, прислушался и нахмурился.— Барабаны мести, — прорычал он на ломаном языке. — Они поют о смерти. Женщина-волчица Чалаль мертва. Это вы убили её?

Я шагнул вперёд, вставая рядом с Вальтером.— Это была случайность, — сказал я твёрдо. — Её убила моя воительница, защищая нас. Чалаль и её воины напали на нас в степи. Мы не искали этой смерти, но так вышло.

Вожак склонил голову набок, обнюхивая воздух, точь-в-точь как принюхивающийся волк. Его ноздри хищно раздулись, изучая багровые пятна на моем плаще. Потом он вдруг оскалился в жесткой, злобной усмешке, обнажив ровные белые зубы.— Случайность, говоришь? — Он со свистом сплюнул на обледенелую траву. — Чалаль была язвой на теле степи. Её воины крали наших детей, убивали наших лошадей, жгли наши стойбища. Три луны назад мы нашли то, что осталось от отряда наших охотников — только кости, обглоданные её псами.

Он обвёл рукой своих всадников, и все эти голые по пояс, раскрашенные дикари одобрительно и яростно завыли, потрясая копьями.— По закону степи, убивший моего врага — мой гость. Вы убили Чалаль. Вы можете идти по нашим землям свободно.

Я выдохнул. Вальтер рядом со мной расслабил плечи.— Мы идём к Крабсу, — сказал я. — Нам нужна переправа на остров.— Крабс там, — вожак мазнул плетью в сторону невидимого за горизонтом моря. — Ступайте вдоль реки. Она выведет вас к парому.

Он уже собрался разворачивать коня, но вдруг остановился и добавил:— Кхаси пойдут по вашему следу. Они чуют кровь своего вождя за много миль. Мы останемся здесь и встретим их. Это наш долг — довершить то, что вы начали. Ступайте.

Он махнул рукой, и его всадники, до этого сжимавшие кольцо, расступились, открывая путь вдоль реки.— Спасибо, — коротко бросил я и первым двинулся вперёд.

Отряд прошёл мимо замерших всадников. Черноногие провожали нас взглядами, полными мрачного удовлетворения. Когда мы удалились на сотню шагов, я обернулся. Всадники уже рассредоточились по склонам холмов, растворяясь в высокой траве и готовя кровавую баню для тех, кто идёт за нами.— Они правда останутся здесь? — тихо спросил Корнелий, семеня рядом.— Да, — бросил через плечо Вальтер. — Для них это дело чести. Чалаль была их кровником, а мы её прикончили. Теперь они должны доказать, что достойны этого дара.— Дара? — переспросил Корнелий.— Возможности убивать врагов, — усмехнулся Арнольд. — Для таких, как они, это лучший подарок.

Мы шли молча. Степь вокруг стала не такой плоской, не такой выжженной. Пошли холмы, поросшие жёстким кустарником, и чем дальше мы уходили от проклятой шахты, тем чаще в траве попадались цветы. Мелкие, поздние, уже тронутые первым холодом, но живые.

Ветер переменился. Теперь он дул не со стороны степи, а с моря — солёный, свежий, пахнущий водорослями и далёкой свободой. Где-то в небе впервые закричали чайки — резко, пронзительно, будто смеялись над нашими мрачными лицами.

Отряд шёл, растянувшись цепочкой. Никто не разговаривал. Я шёл последним, сжимая в руке посох Вехоход. Древко было тёплым, живым, и от него шла лёгкая вибрация — успокаивающая, обнадёживающая. Словно старый друг положил руку на плечо.

— Там море, — вдруг сказал Арнольд, останавливаясь на вершине холма.

Мы подошли к нему и встали рядом, щурясь от резкого, холодного блеска на горизонте. Внизу, за последними пологими холмами, открывалась вода. Сначала река — широкая, спокойная, несущая свои мутные воды вдаль. Потом, там, где она встречалась с горизонтом, — пролив. Тёмный, холодный, с быстрым течением. А за проливом — остров Крабс.— Дошли, — выдохнул Вальтер.

Я посмотрел на свои руки. Плащ инквизиции висел на плечах грязной, изодранной тряпкой. Пылающее око на спине почти стёрлось, выцвело, смешалось с пятнами крови и грязи.— Снимай, — сказал я.Вальтер обернулся:— Что?— Плащ. Снимай. В Крабсе святош не любят. А эта тряпка, — я дёрнул себя за ворот, — уже не защита. Только мишень.

Я скинул плащ первым. Коричневое сукно с вышитым серебром глазом упало в придорожные кусты, повисло на ветках, как дохлая птица.

Вальтер помедлил секунду, потом пожал плечами и стащил свой. Арнольд — следом. Леон молча расстегнул застёжки и бросил плащ на землю.

Остался Корнелий.

Он стоял, глядя на свой плащ — чёрный, искупительский, с нашивками, которые носил с такой гордостью. Его пальцы теребили край, гладили вышивку.— Корнелий, — тихо сказал я. — Это не предательство. Это выживание.Он поднял на меня глаза. В них не было слёз, но была такая тоска, что у меня внутри всё перевернулось.— Я без него... — начал он и замолчал.— Ты без него тот же, кем был, — ответил я. — Только без тряпки.Он кивнул. Медленно, с какой-то обречённостью, расстегнул пряжку. Плащ соскользнул с плеч и упал к ногам, смешавшись с пылью.

Мы стояли впятером — в простых дорожных куртках, без знаков отличия, без принадлежности. Просто люди, которым нужно на тот берег.— Пошли, — сказал я.

Мы спустились к переправе.

В устье реки, там, где она впадала в пролив, стоял паром. Плоскодонная посудина, способная взять несколько человек с лошадьми или грузом. На берегу, прислонившись к столбу, сидел мужик лет сорока.— На ту сторону? — спросил он, даже не вставая.— Да.— Десять медяков с носа.Вальтер полез в кошель. Мужик лениво наблюдал, как он отсчитывает монеты.

Переправа заняла не больше получаса, но за это время ветер продул нас до костей. Вода в проливе была серая, тяжёлая, с белыми барашками волн. Где-то в глубине угадывалось холодное, быстрое течение.

Корнелий стоял у борта, вцепившись в перила, и смотрел на удаляющийся берег. Там, в кустах, остались наши плащи. Там осталась Хильда. Там остался Эйнар. Там осталось всё, что было.— Не оглядывайся, — сказал я, вставая рядом.— Почему?— Потому что там ничего нет. Только прошлое. А нам нужно будущее.Он посмотрел на меня. В его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на понимание.— Вы правда верите, что оно есть? Будущее?— Нет, — ответил я честно. — Но я верю, что есть следующий шаг. А это уже немало.

Мы сошли на берег, и Крабс накрыл нас с головой.

Гавань встретила чайками и запахами. Чайки орали так, будто их резали, — сидели на крышах, на мачтах, на головах деревянных фигур на носах кораблей, и дрались за объедки. Запах был сложный: тухлая рыба, смола, дешёвый ром и ещё что-то сладковато-гнилостное, въевшееся в камни набережной насквозь.

Бухта оказалась мелкой — я сразу понял, почему здесь прижились пираты. Тяжёлые военные корабли с глубокой осадкой сюда не сунутся, сядут на мель в сотне шагов от причалов. А пиратские шхуны, плоскодонки, бригантины с обшарпанными бортами — эти проходили свободно. Их тут толпилось десятка два, не меньше. Утлые посудины, видавшие виды, с заплатами на парусах. У самого дальнего причала, где еще не начиналась отмель, маячил огромный пиратский фрегат, рядом с которым пристроились два брига.

— Дышите носом, парни, — буркнул Арнольд. — Ртом тут лучше не надо.

Мы двинулись от причалов вглубь. Первые улицы Крабса были именно такими, какими им полагалось быть в пиратском городе — грязными, кривыми, с лужами, в которых плавало неизвестно что. Чайки расхаживали по ним, как хозяева, и даже не шарахались от прохожих.

Вдоль берега тянулись кабаки открытыми настеж дверьми. Посетители входили и выходили непрерывными потоками. Из распахнутых окон несло перегаром, матом и дешёвым ромом. Где-то орали пьяную песню, где-то били посуду, где-то, судя по звукам, просто убивали друг друга — и никто не спешил вмешиваться.

За кабаками, сразу за первой линией, жались склады. Длинные, низкие, с маленькими окошками под самой крышей и крепкими дверями. Торговцев тут было много, но я сразу понял: это не обычные купцы. Скупщики краденого. Здесь награбленное добро меняло хозяев, упаковывалось и уходило в другие земли — в Империю, в королевства, может, даже на Север.

Публика на улицах кишела, как в муравейнике. Матросы всех наций и рас — светловолосые северяне, смуглые южане, какие-то совсем дикие типы с татуировками на пол-лица. Наёмники в потёртых доспехах, с оружием, которое явно знало дело. Беглые — их было видно по глазам, постоянно оглядывающимся. Дикари в кожаных безрукавках, с медными кольцами в ушах, с ножами за поясом. Женщины вольного поведения — яркие, накрашенные, с цепкими глазами, высматривающими клиента. Нищие — безрукие, безногие, просто опустившиеся до состояния тряпки.

И всё это двигалось, орало, ругалось, торговалось, дралось, любилось и умирало прямо здесь, на глазах у всех.

На нас никто не обратил внимания.

Пятеро мужиков с оружием — тут таких было как грязи. Никто не оборачивался, не пялился, не лез с вопросами. В Крабсе каждый жил по принципу «бери от жизни всё сейчас, потому что завтра может не наступить». И чужие проблемы никого не волновали.— Куда теперь? — спросил Вальтер, оглядываясь.— Корчма «У Коршуна», — напомнил я. — Краге сказал, это его человек.

— Мы остановили первого попавшегося мужика — тощего, с повязкой на глазу. Он выслушал вопрос, криво усмехнулся и молча ткнул пальцем куда-то вглубь улицы.— Там, за складом Михея. Увидите вывеску — птица с золотой монетой в клюве. Не ошибётесь.— Спасибо, — кивнул я.— Не за что. — Он уже уходил, но на секунду обернулся. — Только вы, парни, поаккуратнее там. Коршун — человек серьёзный. Если с чем не добрым — может и на дно отправить. Прямо в пролив.

Мы свернули с набережной в узкую улочку, пахнуло дешёвым ромом и жареным луком. Район здесь был тот ещё: пьяные матросы сидели прямо на земле, привалившись к стенам; какие-то тёмные личности шмыгали в подворотни; женщины с размалёванными лицами цеплялись за прохожих.— Весёлое местечко, — буркнул Арнольд, озираясь. — Прямо как дома.— Тихо, — оборвал Вальтер. — Держимся вместе.

Корчму мы увидели издалека. Двухэтажное здание из тёсаного камня, обмазанного глиной, стояло на углу улочки. Окна — мутные, кое-где вместо стёкол натянут бычий пузырь — жёлтый, страшный, похожий на кожу утопленника.Над входом висела вывеска: чёрный ворон, держащий в клюве золотую монету. Краска облупилась, птица больше походила на общипанную курицу, но монету было видно — желтела даже в темноте. «У Коршуна», значит.

Внутри оказалось темно; свет давали только пара масляных ламп над стойкой и тусклый огонь очага в углу — его едва хватало, чтобы разглядеть собственные руки. Публика здесь собралась под стать городу: матросы всех морей — от светловолосых северян до смуглых южан с серьгами в ушах; наёмники с рваными шрамами, контрабандисты, беглые каторжники — их было видно по глазам, вечно оглядывающимся. В углу сидели двое дикарей и молча хлестали что-то из глиняных кружек. Тощие девки бродили между столами, разнося выпивку.