Инквизитор

— Красиво, — сказал Вальтер.

— Судоходная, — добавил Краге. — Вниз по течению, через день пути — Крабс. Вверх — пороги, для плоскодонок уже непроходимо. Место — золото.

Дорога спускалась с холма к реке, и там, на этом спуске, стояла застава, а в сотне шагов в сторону реки темнели развалины. Старая усадьба. Моя усадьба, если верить документам, которые когда-то выписал принц. От дома почти ничего не осталось — почерневший остов, проваленная крыша, заросший бурьяном двор. Только каменная труба торчала, как памятник тому, что здесь когда-то жили люди.

Я придержал коня, смотря на развалины.

— Давно уже забросили, — тихо сказал Вальтер.

— Лет двадцать, а то и больше, — отозвался Краге, поправляя перевязь. — Я, когда заставу ставил, у местных расспросил. Когда шесть племён двадцать лет назад объединились и напали на королевства, то в первую очередь ближайшие поместья и пострадали. Король тогда вёл войну с Ханказией. Войск, чтобы перебросить и выбить дикарей, так и не нашлось. Только год назад отбили земли благодаря наёмникам.

Вальтер сплюнул в траву и хмуро посмотрел на руины.

— Двадцать лет — это достаточный срок, чтобы дикость пустила корни.

— Полное запустение, — сказал Арнольд. — Даже ночевать негде.

— Есть где, — отозвался Краге. — На заставе места хватит. А поместье отстроишь потом, если захочешь.

Начальник заставы вышел к нам сам, едва мы подъехали к воротам.

Я разглядывал его, пока он шёл к нам. Лет сорок, сухой, жилистый, с лицом, которое ветер и солнце довели до состояния дублёной кожи. Глаза цепкие, быстрые — такие глаза бывают у людей, которые привыкли видеть опасность раньше, чем она появится.

— Ваша светлость, — сказал он, подходя к коню Краге, и коротко, по-военному, кивнул. — Рад видеть.

— Рудольф, — Краге спрыгнул с коня, хлопнул его по плечу. — Знакомься. Это тот самый Мелхер, чья земля под заставой. Хозяин, можно сказать.

Рудольф повернулся ко мне. Взгляд его скользнул по лицу, по плащу с пылающим оком, по мечу, подаренному графом, — задержался на мгновение, оценивая.

— Господин рыцарь, — сказал он. — Рад приветствовать на вашей земле. Застава стоит с вашего позволения, через барона. Надеюсь, не в обиду.

— В самый раз, — сказал я, спешиваясь. — Краге всё объяснил. Спасибо за службу.

Он кивнул, принимая благодарность как должное. Потом перевёл взгляд на отряд, который уже спешивался у ворот.

И замер.

Хильда стояла в десяти шагах, сняв капюшон. Светлые волосы, собранные в тугую косу, блестели на солнце. Лук за спиной, рука на поясе, глаза — холодные, как вода подо льдом.

Рудольф смотрел на неё. И по тому, как дёрнулись желваки на его скулах, я понял — он узнал. Не лицо, может быть, но породу. Северную, варяжскую, ту самую, что не спутаешь ни с чем.

— Ты... — начал он и запнулся.

— Хильда, — сказала она. Голос её прозвучал ровно, без эмоций. — Сестра Эйнара.

Рудольф кивнул — медленно, тяжело, будто принимал на плечи старую ношу.

— Похожа, — сказал он. — Очень похожа. Тот же взгляд.

Он обвёл глазами наш отряд — Вальтера, Арнольда, Леона, Корнелия, который уже достал блокнот и что-то строчил, не в силах сдержаться.

— Заходите, — сказал он.

Внутри застава оказалась именно такой, какой и должна быть — казарма, караульное помещение, небольшая трапезная, склад. Людей Рудольф держал немного, но все при деле: кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова, кто-то стоял на стене, глядя в сторону леса.

Мы устроились в трапезной, за длинным столом.

— Спрашивай, — сказал он, глядя на Хильду. — Я отвечу. Всё, что знаю.

Она смотрела на него в упор.

— Что с ним? Где он?

— Четыре года назад, — сказал он. — Давно было дело. Я тогда ещё в отряде был простым бойцом. Попали мы в засаду. Тропа за землями нез-персе, там, где начинаются охотничьи угодья кхаси. Шли спокойно, думали — проскочим.

Он сцепил пальцы в замок.

— На нас напали в лесу, между холмами. Клан кхаси. Вождь у них — женщина, Чалаль. Устроила засаду в узком месте. Половину положили сразу. Стрелы с ядом — не смертельным. Пленных брали.

— Эйнар был там?

— Был. — Рудольф посмотрел куда-то в сторону. — Он в первых рядах шёл, когда началось. Получил стрелу сразу, упал. Часть отряда, где был я, смогла отступить.

Хильда молчала. Лицо её было неподвижно, только желваки ходили под кожей.

— Никто не сбежал потом? — спросила она.

— Нет, — он помотал головой. — Кхаси — народ суровый, но не злой. Если раб работает хорошо, не бунтует — то жив. Со временем даже в род принимают, если заслужат.

— Как к ним попасть?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл его на меня, на Краге.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно, — сказал я.

Рудольф развернул на столе карту — потрёпанную, с пометками.

— Два дня пути, если ехать быстро. Проводника до земель кхаси я дам. Дальше — сами. Кхаси чужих не любят. Если сунетесь без их приглашения — положат всех. Стрела из куста, и готово. Без серьёзного мага я бы не совался в их земли.

Рудольф кивнул и вышел — отдавать распоряжения.

Хильда стояла у окна, смотрела на лес.

— Два дня, — сказала она, не оборачиваясь.

Я кивнул.

На заставе было так тесно, что мы решили провести ночь у старой усадьбы. Разбили лагерь у колодца. Выставили караул, натаскали дров, развели костёр. Краге сидел рядом со мной, грел руки над огнём, смотрел на развалины.

— Отстроишь? — спросил он, кивая на руины.

— Не знаю. Может быть. Надо на севере свои дела решить после того, как брата Хильды найдём. Это придётся через всё королевство тащиться в порт Транцера. Только от туда до севера корабль можно нанять.

— Зачем в Транцер? В Крабсе у меня человечек есть. Контрабандист старый. Он с Северным Королевством торгует напрямую.

Я поднял голову.

— С Северным?

— Ага, — Краге довольно ухмыльнулся. — У него там связи. Если тебе на север надо, Мел, то можно из Крабса напрямую туда попасть. Быстрее будет гораздо. Только одно условие.

— Какое?

— Плащи инквизиции спрячь подальше. — Краге посмотрел серьёзно. — В Крабсе святош не любят. А контрабандист мой вообще людей в рясах за версту обходит. Если хочешь с ним дело иметь — будешь просто Мел, вольный наёмник с такими же товарищами.

Я кивнул. Разумно.

— Эй, писарчук! — крикнул Краге через плечо.

Корнелий поднял голову от блокнота, удивлённо моргнул.

— Дай сюда бумагу и перо. Живо.

Корнелий зашуршал, вытаскивая из сумки чистый лист, чернильницу, перо. Протянул всё это Краге с таким видом, будто отдавал часть себя.

Краге пристроил лист на планшете, который тут же выхватил у Корнелия, и быстро написал несколько строк. Свернул лист вчетверо, сунул в мою руку.

— Держи. Записка моему человеку. Зовут Коршуном. Скажешь, что от Краге — примет как родного.

Я достал кошель полученный от аббата.

— Здесь на постройку постоялого двора.

Краге взял кошель, взвесил на ладони, присвистнул.

— Богато живёте, господин фамилиар. — Он спрятал деньги. — Сделаем. К вашему возвращению будет всё готово. Управляющего может сам назначишь?

— Нет, пока ты реши, кому тут управлять, — отозвался я. — Но если по дороге подвернётся толковая кандидатура, отправлю к тебе с запиской. Введёшь в курс дела, присмотришь на первых порах. Главное, чтобы человек был не из пугливых — на самой границе с дикими землями сидеть, это тебе не в столице пиво разливать.

Разговор у костра сам собой свернул к племени кхаси. Стражники, охранявшие барона, тоже подтянулись поближе, слушали, вставляли свои замечания.

Арнольд хмыкнул:

— Бабы, значит, главные у кхаси?

— Бабы, — подтвердил Краге. — Имущество по женской линии идёт, младшей дочери всё достаётся. Дети имя матери носят, а не отца. Мужик после свадьбы идёт в дом к жене и живёт там, пока жена терпит. У них даже божество верховное — женского рода.

Вальтер покачал головой:

— И как они воюют с таким укладом?

— В открытом бою уступают. Доспехов нет, строя не знают. Но в лесу и холмах они хозяева. Ловушки на каждом шагу. Из-за каждого куста жди удара. Если придётся биться — бейтесь там, где светло и просторно. В лес не заходите.

Один из стражников, с нашивками десятника, добавил:

— Я с нез-персе торговал, видел их святилища. У них женские духи главные. А про кхаси слышал, что они змею почитают.

— А Чалаль, Женщина-волчица, — спросила Хильда, не поднимая глаз от огня. — Она у них вождь?

— Верховная жрица и вождь, — кивнул Краге. — У кхаси всегда так. Женщины у них правят. Чалаль потому и держит племя железной рукой, что в ней крови древних жриц много. Она не просто воюет — она с духами говорить умеет.

Потихоньку разговор стих. Люди начали укладываться — кто пошёл в заставу, кто прямо у костра, завернувшись в плащи. Стражники выставили двойной дозор. Краге ещё немного посидел у огня, смотрел на угли, потом хлопнул меня по плечу и пошёл спать на заставу.

Я тоже поднялся. Сделал вид, что хочу размять ноги после долгого дня. Отошёл от костра, медленно обошёл усадьбу по периметру. Включил внутреннее зрение.

Ветхие стены, прогнившие балки, подпол — ничего необычного. Старая усадьба была чиста. Ни магии, ни скверны.

Я уже хотел вернуться к костру, когда взгляд зацепился за дальний холм за рекой. Там, на границе видимости — едва заметное свечение. Знакомое. То самое, что я видел, когда встречал «Вольных варгов».

Оборотни.

Я стоял неподвижно, вглядываясь в темноту. Свечение слабое, почти на пределе восприятия — значит, далеко. Но оно есть. Они там. Я вернулся к костру молча. Сел на своё место, уставился на угли. Никому ничего не сказал. Но теперь я знал: за рекой не только дикари. Там, в темноте — те, кто однажды уже назвал меня братом.

Следующим утром туман висел над Серебрянкой такой плотный, что хоть ножом режь. И если честно, будь у меня подходящий нож, я бы, наверное, это попробовал сделать.

Краге уже ждал на берегу. Стоял отдельно от своих воинов — в простой куртке, без гербов, без этой баронской мишуры, которой он так гордится и которая на нём сидит как на корове седло. Таким я его запомнил. Таким и хотел запомнить, если честно. Не барона — старого дружка, с которым мы из одной тюряги драпали.

Я подошёл, встал рядом. Помолчали. Хорошо помолчали — так, что словами не испортишь.

— Что ж, — сказал Краге наконец. — Значит, уходите.

— Уходим.

Он повернулся, сжал мой локоть. Крепко. До хруста. До той грани, где уже либо ответку давать, либо терпеть. Я терпел. Он кивнул. Я кивнул.

Краге отошёл, оглядел отряд. Вальтер в седле — морда кирпичом, рука на луке, взгляд цепкий, уже сейчас прощупывает тот берег. Профи. Арнольд вьючит поклажу и бубнит что-то про сырость, которая «хуже любой бабы пилит». Леон молча проверяет подпруги — этот вообще разговаривает только когда припрёт. Корнелий теребит блокноты и пялится на туман, как баран на новые ворота. Краге посмотрел на Хильду. Кивнул ей — коротко — и отошёл.

Мост через Серебрянку был, как бы это помягче... временный. То есть доски, верёвки и молитва, что не рухнет, пока переходишь. Каменный мост когда-то планировали возводить, о чем говорила груда камня у переправы.

На том берегу нас ждал проводник. Рудольф слов на ветер не бросал — выделил лучшего. Звали его Степан. Был он из тех молчаливых, вечно щурящихся мужиков, каких в пограничье много: лет сорок, обветренная рожа, руки в шрамах, глаз острый. В седле сидел как влитой на старой, но крепкой лошадёнке.

— Доведу до границы, — сказал он, поправляя повод. — Дальше сами. Кхаси чужих не любят, а меня там тоже обнимать не будут. Углубитесь в их земли — ищите становище. Одно большое, зимнее. Там их вождь. Если ваш человек жив — он там.

— Откуда знаешь? — спросил Вальтер.

— Ходили с караванами, — Степан сплюнул в траву. — Мимо их земель, не через. Но насмотрелся. Пленников они не прячут. Если воин хороший, не буйный — живёт почти как свой.

— Сколько ехать? — спросил я.

— Два дня, если быстро. Три, если осторожно. — Степан посмотрел на небо, прикидывая что-то своё. — Торопиться будем?

— Будем.

— Тогда по коням.

Сразу за рекой начались пологие холмы, поросшие жёсткой травой. Степан ехал первым, безошибочно находя дорогу там, где я видел только однообразную степь. Отряд растянулся цепочкой, соблюдая тишину.

К вечеру первого дня Степан остановил нас у небольшого ручья.

— Здесь ночуем, — сказал он, спешиваясь. — Дальше начинаются охотничьи угодья кхаси. В темноте туда соваться — самоубийство.

Мы разбили лагерь без костра. Ели вяленое мясо, запивая водой из фляг. Лошадей привязали поодаль, в ложбинке, чтоб силуэты на фоне неба не маячили.

Я подсел к Степану.

— Давно здесь бродишь?

— Десять лет, — ответил он. — С той поры как, в наёмники подался. Рудольфа тогда ещё и в отряде не было, он года через три после меня объявился. Молодой был, зелёный, но цепкий. Быстро в гору пошёл. Мы с ним вместе через эти степи караваны водили. Вместе не раз в переделках бывали.

— А сам откуда родом? Имя у тебя больно необычное.

Он усмехнулся — одними уголками губ.

— Степаном меня мать назвала. А родом я из-за Моря Туманов. Земли там наши, росские. Леса дремучие, реки быстрые, зимы лютые. Князь у нас — Велеслав.

— Не слышал о таком, — признался я.

— Ну где тебе, — без обиды сказал Степан. — Далеко наша земля, отрезана от ваших королевств.

Он покосился на наши плащи — на пылающее око, на вышитые серебром символы. Усмешка стала кривой.

— Вера у нас своя, — сказал он негромко. — Перуну молимся, Велесу, Макоши. К вашей церкви претензий не имеем. И вы к нам, надеюсь, не полезете порядок наводить. У нас так заведено: боги у каждого свои, а земля — одна. Князь Велеслав крепко стоит: кто с огнём к нам пожалует — сам в огне и сгорит. Степняков отогнал, с северными ярлами мир заключил, а западных латников из Туфтонской империи на Студёном озере так утопил, лёд под ними расплавил, так что маги ихние не помогли. Сам он архимаг сильный. Повелитель огня. Мой батя с ним тогда ходил. Лёд, говорил, в пар превратился, а рыцари в доспехах своих, как топоры, ко дну пошли.

Он замолчал, глядя в темноту. Я ждал.

— А ты чего сюда забрался, если дома такая сила? — спросил я наконец.

Степан хмыкнул.

— Молодой был, дурной. Поссорился с отцом, ушёл искать счастья. Думал, весь мир обойду, богатым вернусь. А назад уже дороги нет. Отец помер давно, мать тоже. Я здесь прикипел.

Он повернулся, посмотрел на меня.

— Ты не думай, господин рыцарь, я службу свою знаю. Проведу вас, как обещал. Спите спокойно. Я покараулю до полуночи.

Утром Степан разбудил нас еще затемно.— Вставайте. К полудню будем на месте.

Два часа быстрой езды через редколесье, потом ещё час по открытому пространству, где приходилось прятаться за каждым холмом, держась низин. И наконец Степан натянул поводья у подножия невысокого хребта.— Всё, — сказал он. — Дальше я не поеду.— Граница? — спросил Вальтер.— Граница. — Степан махнул рукой в сторону холмов. — За этим хребтом — земли кхаси. Становище ищите в долине у реки, это часа три езды, не больше. Скрытно двигайтесь. Если кхаси вас заметят, то разговаривать не будут. Смерть, плен или бегство. Другого не дано.— Спасибо, Степан, что довёл, — сказал Вальтер.

Он махнул рукой — не за что, мол, — и, не прощаясь больше, развернул коня и затрусил обратно, в ту сторону, откуда мы пришли. Через минуту он скрылся за поворотом тропы.

Мы остались одни на краю неизвестности.— Дальше едем, — сказал я. — Но осторожно. Леон, Хильда — вперёд, разведка. Остальные — за мной, дистанция. Корнелий…— Я тихо, — быстро сказал Корнелий. — Я всё понимаю.— Смотри мне.

Мы двинулись дальше, уже медленнее, вглядываясь в каждый куст. Леон и Хильда уехали вперёд, остальные держались чуть сзади, готовые в любой момент замереть.

Глава 3

Под ногами хрустел сухой мох, а порывистый степной ветер швырял в лицо пригоршни ледяной пыли. Я поднял руку, призывая отряд к тишине, но Леон среагировал на мгновение раньше.

Его кулак взлетел вверх. Конь под Вальтером замер как вкопанный, едва слышно фыркнув.

— Там, — одни губы Леона шевельнулись, а взгляд прирос к густому подлеску слева.

Я прикрыл глаза, включая зрение. Пелена привычного мира мгновенно разорвалась, уступая место мареву внутреннего зрения. Сквозь полупрозрачные стволы кустарника отчетливо проступили шесть пульсирующих силуэтов. Они двигались как стая, ровным, расчетливым полукругом, отрезая нас от спуска в долину и зажимая в тиски. Охотники.

Хлёстко хрустнула ветка. Воздух зазвенел от напряжения.

Лошади заплясали на месте, косясь на заросли. Хильда единым слитным движением развернулась в седле, до упора натягивая тетиву. Наконечник её стрелы, отливающий тусклым серебром, замер, нацеленный в чащу.

Они вышли бесшумно, словно соткались из холодного тумана. Шестеро. Твари замерли на задних лапах — неестественно длинные, поджарые, покрытые клочковатой серой шерстью. Вместо человеческих лиц на нас смотрели вытянутые клыкастые морды, а в их глазницах голодным янтарным светом полыхали звериные зрачки. Жилистые передние конечности с длинными изогнутыми когтями сжимали копья с грубыми каменными наконечниками. Оборотни. По характерным контурам я сразу узнал породу — самки.

— Твою мать, — проскрежетал сзади Арнольд, и над его плечом с глухим свистом взлетели боевые секиры.

Слева раздался торопливый, прерывистый шёпот. Я скосил глаза: Корнелий побелел как полотно, судорожно перебирая губами слова молитвы, пока его дрожащие пальцы вслепую нашаривали распятие. Вальтер уже держал меч у бедра, слегка опустив острие, а Леон плавно перехватил два посеребренных кинжала. Ветераны инквизиции не колебались — они просто прикидывали, как сподручнее разделать эту шестерку.

Стрела Хильды продолжала смотреть в грудь той, что стояла впереди всех, — самой высокой, с длинными черными волосами, перепутанными со звериной гривой на загривке.

— Стоять, — я выставил ладонь назад, удерживая отряд. Голос прозвучал негромко, но жестко. — Всем стоять. Не двигаться.

Вальтер дернул плечом, собираясь перечить, но я уже шагнул вперед, оставляя лошадей позади и выходя на открытое пространство. Между мной и вожаком оставалось не больше десяти шагов. Моё внутреннее зрение фиксировало, как их дикая, первобытная магия, густо пахнущая сырой землей и кровью, щупальцами тянется ко мне, облизывает сапоги, пытается прощупать суть.

Вожак склонила голову набок, точь-в-точь как принюхивающийся волк. Её ноздри хищно раздулись.

— Ты… — её голос оказался хриплым, утробным, с тяжелым рокотом, но слова она выговаривала отчетливо. — Ты не человек. Ты не оборотень. Ты… новое. Что ты?

Я не стал отвечать. Медленно, стараясь не делать резких движений, я запустил руку за пазуху и выудил тяжелый волчий амулет.

Тварь замерла. Сделала один осторожный шаг, затем второй. Остановившись вплотную, почти касаясь меня, она шумно и глубоко втянула воздух, обнюхивая металл.

— Наш запах, — резко обернулась к своей стае, и в её рыке прорезалось глухое удивление. — Старая кровь. Наш брат. Он брат.

Она резко подалась назад, и в ту же секунду воздух заполнил сухой, мерзкий хруст ломающихся и перестраивающихся костей. Серая шерсть на её теле со свистом втянулась в поры, клыкастая морда опала, а звериный хребет выпрямился. Всего три удара сердца — и передо мной уже стояла женщина.

Совершенно нагая, окутанная густым белым паром, который поднимался от её разгоряченной кожи. Высокая, поджарая, с иссиня-черными мокрыми волосами, липнущими к шрамам на плечах. На её груди белели старые следы от когтей. Она стояла босиком на жухлой траве, широко расставив ноги, и в её скуластом лице, в прищуренных глазах всё еще догорали яростные желтые искры. Зверь не исчез, он просто ушел под тонкую человеческую кожу.

— Я Чалаль, — выдохнула она, и её обновленный голос стал глубже. — Предводительница клана Серой Ветви и народа Кхаси.

Ее тяжелый взгляд прошелся по замершему отряду и снова вернулся ко мне.

— Мы чуяли тебя три дня. Идёшь к кхаси. Зачем?

Чалаль сделала слишком быстрый, смазанный шаг в мою сторону, сокращая и без того опасную дистанцию. Я отпрянул назад, прикрываясь мечом.

Хлёсткий, сухой щелчок сорвавшейся тетивы разорвал тишину. Из-за моей спины серебряная стрела Хильды пропела свою короткую песню.

Чалаль даже не успела вскинуть руку. Оперение стрелы мелко задрожало, увязнув в её левом глазу, и предводительница тяжело, как подрубленное дерево, рухнула в грязь.

— Чёрт! — выругался я, выхватывая меч, но мир вокруг уже взорвался яростным воем.

Пять оставшихся оборотней одновременно взревели, превращаясь в серые смазанные тени.

Мимо, со свистом пролетели два кинжала Леона. Две летящие твари захлебнулись собственным рыком и покатились по траве с пробитыми глазницами. Справа глухо ухнула секира Арнольда — тяжелое лезвие с хрустом развалило грудину четвертого оборотня. Следом звякнула сталь Вальтера: капрал уклонился от летящих когтей и выверенным движением полоснул пятую тварь по горлу, заливая жухлую траву черной дымящейся кровью.

Последний выживший оборотень крутанулся на месте и огромными прыжками рванул обратно в степь.

— Хильда! — крикнул я, но лучница уже плавно отпускала тетиву.

Стрела догнала беглеца в двадцати шагах. Оперение исчезло в его затылке, тварь ткнулась носом в землю и затихла, подняв облако пыли.

Сбивчивое бормотание Корнелия оборвалось. Арнольд стоял, опустив секиры, его плечи тяжело ходили ходуном, а с лезвий на землю лениво капало бурое месиво.

— Готовы, твари, — хрипло выдохнул он, сплевывая под ноги.

Вальтер повернул ко мне залитое каплями крови лицо и коротко кивнул на распластанные тела:

— Командир, не злись на девку. Я за всю службу не слышал, чтобы с тварями беседы вели. У нас на них рефлекс: серебро в шею и голову с плеч. Да и дёрнулась эта сука так, что кто её знает.

Я медленно перевел взгляд на Хильду. Она стояла у седла, опуская лук. В её широко раскрытых, застывших глазах, направленных на труп Чалаль, не было ни капли раскаяния. Степная трава вокруг мертвой предводительницы быстро темнела от расползающегося пятна.

— Дальше — лагерь, — я резко вогнал клинок в ножны, стараясь не смотреть на изуродованное лицо женщины-вождя. — Если тела найдут раньше времени, сюда сбежится вся их стая. Живее по коням.

Через час мы уже лежали у самого края редкого перелеска. Внизу, в просторной чаше долины, раскинулось становище кхаси.

Кожаные конусы шатров, серые струйки дыма, поднимающиеся к блеклому небу. Женщины в длинных меховых безрукавках носили воду, у костров звенел детский смех — мальчишка лет пяти с коротким деревянным копьем гонялся за облезлым псом. Обычная, мирная жизнь.

— Красиво, — едва слышно выдохнул Вальтер, не отрывая взгляда от лагеря.

— Да, — отозвался я.

Рядом со мной шумно, со свистом втянула воздух Хильда.

— Там, — её голос сорвался на сиплый шепот. — Смотрите.

Я проследил за ее вытянутым пальцем. У самого края лагеря, возле раскидистого куста облепихи, на бревне сидел мужчина. Высокий, с широким разворотом плеч и густой копной светлых волос — точь-в-точь как у Хильды, только черты лица казались грубее, словно их вытесали топором. На его коленях устроилась маленькая девочка, не старше двух лет. Смуглая, черноволосая, в крохотной меховой курточке. Мужчина со смехом подбрасывал её вверх, ловил, и до нашего пригорка долетал ее тонкий, счастливый визг.

Эйнар. Не измученный раб в кандалах, а живой, здоровый и абсолютно свободный человек.

— Ждем, — я перехватил Хильду за локоть, чувствуя, как её бьет крупная дрожь. — Не смей дергаться.

Мы замерли. Минут через десять из ближайшего шатра вышла молодая смуглая женщина. Она что-то ласково крикнула, забрала цепляющуюся за него девочку и скрылась под пологом. Эйнар поднялся, с хрустом потянулся, закинул на плечо пустой глиняный кувшин и не спеша зашагал по тропинке вниз, к каменистому ручью, который петлял в паре сотен шагов от леса.

Хильда скользнула вперед прежде, чем я успел её остановить. Нам ничего не оставалось, кроме как двинуться следом, держа оружие наготове.

Когда мы вышли к ручью, Эйнар уже сидел на корточках, погружая кувшин в журчащую воду. Услышав шорох гальки, он резко обернулся, вскидывая руку для защиты, и… застыл. Глаза его округлились. Клинок, висевший у него на поясе, так и остался в ножнах.

— Хильда? — кувшин выскользнул из его пальцев, с глухим стуком покатился по камням, и вода лениво потекла обратно в ручей.

Они стояли друг напротив друга. Я видел, как у Эйнара задрожали губы, как он сделал нерешительный шаг вперед, словно не верил собственным глазам. Хильда рванулась к нему. Оружие было забыто. Брат сгреб её в охапку, прижал к себе так крепко, что послышался хруст её кожаного доспеха. Они молчали, только плечи Эйнара судорожно вздрагивали.