Моя Милая Гниющая Кукла

Плечи. Слишком широкие. Слишком мощные, как у работяги, как у того парня с лесопилки, которого он видел на старых фотографиях у миссис Бейкер. Кости торчали под кожей грубо, угловато. Линия плеч, совсем не имела той плавности, которой он жаждал. Ломаная, резкая и мужская.

Самое отвратительное – мужская грудная клетка. Она просто анатомически намного более громоздкая, чем у женщин. Юноша глубоко дышал. Рёбра выпирали при каждом вдохе, кожа натягивалась, и Адам видел каждое движение – какое-то механическое, топорное. Словно это тело было собрано на скорую руку неумелым творцом. Юноша слегка повернулся, и окинул взглядом свою спину. Она показалась ему вычурно широкой. С лёгкой горбинкой. Фигура мужчин – прямоугольник. В лучшем случае – перевёрнутый треугольник. Это лишено всякого изящества. Это уродство.

Внутри Адама снова всё свернулось узлом. Это отвращение вывело из равновесия его желудок. Ему стало плохо. Отвращение и слепая ярость – это тоже уродливые чувства. Такие же грубые и сильные, как и его собственное тело. “Я – заложник”, подумал Адам, и нащупал край стула, чтобы не упасть. Кукольник тяжело вздохнул, собираясь с силами, чтобы вновь посмотреть правде в глаза. Окинуть взглядом всё своё тело. Без прикрас. Парень вновь поднял взгляд на большое зеркало. Адам уловил безумие в собственных широко распахнутых глазах.

- Я – жертва и заложник. Парень небрежно провёл ладонями по угловатому контору своего лица. – Не только телом. Но и душой. Он подошёл к зеркалу почти в плотную, уставившись на своё лицо. Которое, в свою очередь, большей частью ему нравилось. По крайней-мере с такой причёской и при удачных ракурсах. Но эта посадка глаз – тяжёлые нависшие веки, странная морщина на лбу… и чёртовы глубоко вытесанные носогубные складки – полностью убивали его любовь к самому себе.

Адам истерически засмеялся, нервным и слегка пищащим голоском, глядя в своё от природы неполноценное лицо. – Это и правда Я? Кукольник в ужасе смотрел своему отражению в глаза. Ему казалось, что зеркало лжёт ему. Адам чувствовал себя совсем иначе, не так, как ему показывало себя его отражение. Кукольник чувствовал себя мягким и изящным. Настолько хрупкая и утончённая натура – что стоит кому-то неаккуратно подступиться, как Адам тут же распадётся в его руках. Он снова подумал так.

- ЛОЖЬ! Обратился парень к самому себе. Его скривило от жуткой агрессии, будто всё его тело с сердца до пят прожгла раскалённая лучина. Его зубы сжались в страшном оскале, а руки истошно задрожали. Ему захотелось разбить зеркало. Расцарапать своё лицо в кровавое месиво. Адаму захотелось умереть.

Юноша натянул рубашку и отошёл от зеркала на свою кровать. Адам обхватил руками колени, как бы сжимаясь в комочек. Ему хотелось исчезнуть. Чтобы какая-нибудь невидимая всемогущая сила, просто стёрла его с лица Земли. Никакой боли, никаких страданий. Никаких страхов.

Адам чувствовал, что ни только его тело, но и его душа не соответствуют его идеалам. Чувства обжигающей ненависти и гнева – чужды тому человеку, каким он хотел бы себя видеть. Ненависть. Злость. Жестокость. Зависть. Страх. Самоуничижение. Агрессия. Это всё! Так уродливо!

Кукольник свернулся калачиком в позе эмбриона, и уставился в пейзаж за окном. На улице бушевал ливень. Где-то вдали грохотал гром, а по стеклу, стекали крупные водяные градины. Адам тяжело дышал. Это был очередной нервный срыв.

- Если у меня уродливое тело. И не менее уродливая Душа… То, что вобще остаётся? Только бредовые идеи, и несбыточные мечты? Из чего я состою? Кто я такой? Эти и многие другие вопросы болезненной дымкой крутились в голове Адама. Его тело пробирала эмоциональная дрожь. – Почему я не правильный? Почему я не могу быть счастливым просто так? Я так ненавижу всё это.

Еще некоторое время Адам молча слушал стук дождя по шиферу крыши. Методичная игра капель, и свежий ночной воздух, поступающий в комнату через приоткрытую форточку, обладали каким-то волшебным успокаивающим эффектом.

Подобные приступы не были чем-то редким в жизни болезненного кукольника. Адам работает как проклятый, старается избегать зеркал. Старается не думать и игнорировать свои желания. Это руминация. Страшная патология и неправильное мышление, которое он всеми силами старается избегать. Но это невозможно. Адам был неисправимым нарциссом. Он просто не мог не любоваться теми частями себя, которые ему нравились. Не мог просто избавиться от всех зеркал и отражающих поверхностей в мастерской. Он просто привык время от времени сталкиваться с такими приступами, и относиться к этому не более чем к симптому своего заболевания. Симптому, который нужно просто перетерпеть. От которого можно просто отвлечься, переключившись на что-нибудь другое.

***

Этим “чем-то другим” для Адама, несомненно, были долгие ночные прогулки. Когда ты выходишь на широкие улицы Грей-Харбора, блуждаешь среди стареньких пыльных улочек, вдыхаешь свежий воздух после дождя, который, в такие моменты разряжает устоявшийся запах тины, когда тебя бьют в лицо потоки ветра… В такой чудесной атмосфере отвлечься от навязчивых мыслей не составляет никакого труда. Юноша гулял бы каждый день, если бы однотипные пейзажи не начинали мозолить глаза. В маленьких городах вроде Грей-Харбора очень уютно, есть какая-то своя атмосфера. Но от одних и тех же видов рано или поздно начинает тошнить.

Кукольник наспех натянул на себя брюки с рубашкой, и чуть ли не бегом спустился по крутой лестнице вниз, на трясущихся ногах выскочил из мастерской в главное помещение кукольной лавки. Он был на взводе, его руки схватил тремор, а живот продолжало неистово скручивать в узел. Парень даже не стал брать с собой пальто, обойдясь лишь тёмно-зелёным дождевиком из толстой брезентовой ткани, да сумкой с альбомом и карандашами (на тот случай, если придёт вдохновение).

Адам вышел из мастерской, плотно приперев за собой дверь. Двинулся с места он не сразу, первым делом, он опёрся спиной о свою же дверь, и запрокинул голову к верху. После приступа ему нужно было отдышаться. Хоть немного. В нос ему ударил ночной воздух – очень сырой, тягучий, с примесью какой-то мокрой древесины, и речным оттенком. Адам глубоко вдохнул, пытаясь заполнить пространство в своих лёгких. Затем выдох, и еще раз вдох. Это была самая простая дыхательная практика, которой его научили еще в детском возрасте. Кажется, стало чуть легче. Затем он прислушался к шуршанию дождевика, обдуваемого ветром, и к капели дождя о его материал. Из-за запрокинутой к верху головы, часть дождевых капель, падала ему прямо на лицо, оставляя после себя, на месте падения, приятный холодок.

Прошло какое-то время, должно быть, не меньше пяти минут, прежде чем парень сдвинулся со своего места через туманную гущу. А туман в эту ночь стоял плотный, почти осязаемый, словно Грей-Харбор – это город, живущий внутри облака. Плотная дымка протекала между домами, окутывала фонари, делая их свет похожим на размытые жёлтые пятна. Адам двинулся вверх по Элм-стрит, в ныне уже заброшенную часть Грей-Харбора.

Сопоставимо с тем, как юноша продвигался всё дальше вверх, дома становились всё реже и всё старше. Деревянные фасады, некогда окрашенные в белый и голубой, теперь облупились до грязно-серой шершавой древесины. Крыши кое где просели, а окна почти везде зияли чёрными провалами – стёкла давно выбили дворовые мальчишки, а может быть, они выпали и сами от неумолимости времени. Адам шёл мимо них, и ему казалось, что каждый пустой дом смотрит на него в ответ. Он видел в этом нечто символически пугающее, и в то же время невероятно романтическое.

- Эти дома, думал Адам, - ни что иное как символ скоротечности и неумолимости времени. Они вызывали в кукольнике точно такое же чувство, какое у него вызывают толпы стариков, доживающих свои дни в этом туманном захолустье. Это похоже на вызов, и одновременно с тем на демонстрацию.

Юноша приблизился к полуразбитой раме одного из домов. Адам медленно прислонился худощавой ладонью к гниющей деревянной доске. Плита, которая всего каких-то пятнадцать лет назад, имела красивую окантовку, и своей изысканностью красила оконное стекло, ныне превратилась в дряхлое разложившееся подобие себя прежней. Кукольник только лишь взялся, приложил совсем немного усилий…и уже почувствовал, как вязкая жижа обволокла всю его руку. Запах сырости вот-вот пропитает всю ладонь, а мерзкая древесная каша сейчас забьётся в узенькую щель между ногтями. Адам устремил взгляд сквозь полуразбитое стекло. Большая его часть, была покрыта крупными и глубокими трещинами. Достаточно было просто толкнуть, чтобы сломать и то, что осталось. Он увидел там своё отражение и более ничего. Юноша, смотревший на него из зазеркалья, был каким-то неестественным. Из глубоких трещин – вырисовывались морщины. А тёмно-серый пыльный налёт – отбрасывал на его кожу несколько матовый оттенок, который неумолимо старил его. Окно, словно служило неким порталом в будущее и в прошлое одновременно. Адам смотрел на себя из будущего, постаревшего с виду лет на десять-пятнадцать, и в то же время, там же он видел собирательный образ любого пожилого жителя Грей-Харбора. Юноша открыл рот, и принялся разговаривать сам собой от лица всех этих наваждений.

- Посмотри, Адам! Мы всю жизнь провели в этой захудалой деревеньке.

- Мы здесь родились! – прохрипел юноша скрипучим старческим голосом.

- Нас здесь построили! – почти пропел он басом от лица всех этих разрушенных домиков.

- И мы здесь умрём. – медленно, спокойным размеренным тоном вытянул Адам предложение, строя цепочку слово за словом. Юноша видел в каждом старике, и в каждом домике демонстрацию того, что всё бесполезно. Зазеваешься раз – и вот тебе уже за тридцать. А твои “мечты”, которые ты даже не смог толком сформулировать, остались где-то далеко-далеко позади. Потом ты поддашься потоку, позволишь рутине завладеть тобой, и вот ты уже старый дед. Дряхлая развалюха, разбазарившая свою жизнь понапрасну…

Но нееет… Нет! Они шепчут другую, куда более страшную идею. Жуткая мысль, после полного осознания которой, твоя жизнь неумолимо превратится в Ад.

- Они все мечтали! И каждый делал то, что было в их силах. Адам сам не заметил, как из го глаз хлынули слёзы. Затем очередная вспышка ярости.

- Бах! Дззынь! Сначала раздался глухой удар, а затем ему вторил резкий звук бьющегося стекла.

- Почему?! С шипящей злостью выдавил этот вопрос юноша себе под нос, слегка прикусив губу, - Почему люди вобще должны стареть и умирать?! Неужели всё это бессмысленно? Адам сделал несколько шагов назад, оступился о камень, и шлёпнулся на попу. Его наплечная сумка немного закрутилась, и упала ему прямо на колени. Она была слегка приоткрыта, и на торчащий оттуда уголок альбома, с его дождевика капали крупные капли воды. Парень молча смотрел на картину того, как все его заветные мечты утопают в болоте скоротечности жизни. Страницы пропитываются водой… а Ева… Ева так навсегда и останется лишь очередной неисполненной мечтой. Рой разношерстных мыслей, больше походил на ползание тысячи тараканов, сколопендр и жуков по его телу. От этих мыслей, всё его лицо покрылось кожным салом, и будто загорелось огнём. А руки и ноги чесались как после укуса комара. Адаму хотелось непременно расчесать их в кровь. Юноша слегка приподнял рукав, и взялся за запястье другой рукой, как он и думал, на том месте ничего не было. Сначала он принялся тереть его ладонью, но увидев, что это не помогает, вцепился уже ногтями, оставляя тоненький след, какой оставляют игривые котята, когда пытаешься позабавиться с ними.

- Хватит убегать, Адам. Если ничего не сделаешь – просто сдохнешь. Подбодрил парень сам себя. В этот момент одна фраза вспыхнула яркой вспышкой в его взбаламученном тысячей надоедливых мыслей-мошек сознании. После неё, парень испытал спокойствие, словно находится в самом центре моря посреди штиля. Ему всего-то надо было решиться и дать обещание самому себе. Адам поднял руку, устремив растопыренную ладонь к едва заметному лунному диску, изо всех сил старающемуся пробиться сквозь грозовые облака. Он повторил вслух.

- Я просто хочу посмотреть, как высоко я смогу взобраться на пути к своей мечте. Стоило ему это сказать, и твердо поверить своим словам, как перед собой он увидел несчетное количество переливающихся мыслеобразов, словно кто-то запустил быстро сменяющийся коллаж из воспоминаний. Адам увидел, как Ева пришла к нему во сне, такой яркой и отчетливой как сейчас, он видел её разве что в тот роковой день. Юноша, теперь будто со стороны наблюдал за тем, как он сам одиноко сидел часами в забегаловке с чайником кофе и альбомом в руках, стараясь собрать её цельный образ по обрывистым кусочкам. Ева была его музой. Девушкой его мечты. Единственной и неповторимой в своём роде. Она не стареет. Она лишена любой чужеродной идентичности, потому что на все сто процентов являлась плодом его сознания. Адам точно знал её характер. Ева никогда не бросит его. Никогда не оставит одного и всегда укроет ранимого юношу от враждебного внешнего мира. Только Адам и Ева – одно целое, против пугающего внешнего мира.

- Я не побоюсь сломаться, сгореть или погибнуть на пути к своей цели. Если это случится – я приму смерть с достоинством ни о чём не жалея.

Но Адам не знал, что ему делать дальше. Он смог сформулировать желание, и изъявил твёрдое намерение его исполнения. Но что дальше?

- Пусть даже я и смогу сделать куклу в точности, повторяющую образ из моих видений. Это всё равно будет всего-навсего пустышка из пластика и фарфора. Но не Ева. Если бы я только…

Из раздумий юношу вытащил внезапно раздавшийся из ниоткуда лай. Адам осторожно поднялся на ноги, отряхнул перепачканный в уличной слякоти дождевик, поправил свою сумку, и оглянулся. Собаки нигде не было. Домой идти ему не хотелось. Там нет Евы, нет бессмертия и нет настоящего чуда. Только мёртвые бездушные куклы.

В конце концов Адам свернул налево, на улицу Торн-поинт. Раньше здесь был торговый ряд. Но теперь всё заброшено. Как и везде в Грей-Харборе. Остались только бетонные плиты, в прошлой жизни бывшие тротуарами, да проржавевшие каркасы вывесок. Одна из них всё еще качалась на ветру, издавая металлический скрип, похожий на жалобный писк. Он остановился и на секунду прислушался к нему. На самом деле совершенно не важно куда идти. В этом городе счастья для Адама просто нет. Только утешение, которое хуже смерти.

Он двинулся дальше, выше по склону. В ту часть города, которая строилась на холмах. Дышалось там чуть спокойнее, но вместо этого дули неприятные холодные ветра. Сквозь трещины на асфальте пробивались клочья травы, а по всюду были громадные разросшиеся кусты, которые когда-то были чьими-то палисадниками. Дикие и колючие, они захватывали территорию метр за метром. В этой части Грей-Харбора природа потихоньку отвоёвывала у промышленности часть исконно своих территорий.

Северный ветер неприятно обдувал Адаму лицо и руки. Юноша поморщился. Потирая пальцы друг о друга, он спрятал их под широкие рукава дождевика. Адам прошёл мимо здания, где раньше был кинотеатр. Над входом всё еще висела выцветшая афиша какого-то древнего фильма. Парень отлично помнил этот кинотеатр. Парень…! Ха! В душе Адам всё еще считал себя маленьким мальчиком. Ничем не отличающимся, в сущности, от того, который каких-то пятнадцать лет назад посещал этот кинотеатр вместе с классом.

Адам почти не смотрел под ноги. Они вели его через разбитый тротуар, мимо заросших дворов, мимо ржавых качелей в детском парке. Теперь качели скрипели на ветру, пустые и равнодушные. Одна из них качнулась, когда Адам проходил мимо, будто кто-то невидимый только что спрыгнул с неё. Он не обратил на это внимания. Ночная улица давно стала для него вторым домом, наполненным многообразием знакомых звуков.

Адам приближался к школе. Она была видна издалека — даже в тумане: массивное здание из серого кирпича, стоящее на самом верху холма. Три этажа. С самого верха на юношу смотрел флагшток, лишившийся своего флага. Ржавый и одинокий, как одно единственное дерево, стоящее посреди голого поля.

Адам остановился у подножия холма и посмотрел вверх. Дорога к школе была крутой, асфальт местами обвалился, обнажая щебень и корни деревьев, которые пробивались снизу. Наверху виднелся силуэт здания — тёмный и массивный, с плоскими крышами, на которые даже стало можно подняться после закрытия школы.

Ветер донёс запах гнилой листвы, земли, сырости. Туман здесь был мягче, чем внизу — он стелился по земле, лишь едва заметной дымкой. Адам сделал шаг наверх. Потом второй. Третий…

К тому моменту как он добрался до входа, ноги его уже успели изрядно устать. Но он наконец-то добрался к месту своего назначения. К месту – разбитой колыбели его воспоминаний, и бесконечному источнику его вдохновения.

Юноша бегло прошелся взглядом по старому каменному крыльцу. Толстые полы, к которым ведут небольшие ступеньки. Грубые металлические перилла, с уже облезлой краской… Парадная дверь с выбитыми стёклами. Адам встал подле неё, и положил ручку на дверь, пробегаясь пальцами по её пыльным очертаниям. Перед тем как входить, парень обернулся, чтобы еще раз окрестить взглядом крыльцо. В его памяти оно вновь расцвело и вспыхнуло красками. Время словно отмотали на десяток лет вспять. Тут, с дворовыми детишками он играл в снежки, а здесь, с этого холма, они носились на перегонки, катались на санках, или просто сбегали с уроков… Сколько же чудесных воспоминаний было похоронено здесь под неумолимыми песками времени. Сколько трагедии, и одновременно с этим романтики видел здесь Адам. И пускай сердце обливается кровью от горечи, но пока эта школа еще стоит – кукольник не перестанет заниматься своим искусством. Ну полно… Он дёрнул на себя ручку двери, металлическая конструкция с небывалым скрипом поддалась, и призрачное здание словно проглотило парня в одно мгновение.

***

Школьный коридор встретил его тяжёлым и сухим запахом старости, с нотками гнили и отсыревшей штукатурки. Казалось, время в этих стенах не просто остановилось, а буквально разложилось вместе со всем, что было внутри.

Свет просачивался сквозь грязные окна, оставляя на полу длинные бледные прямоугольники. В этом свете словно хлопья снега, кружили серые комки грязной пыли. Адам постоял мгновение, пытаясь привыкнуть к полумраку. Сердце билось ровно, а дыхание было спокойно. Юноша был не редким гостем в этой заброшенной школе. Будучи художником, чувственной натуры человеком, он с ранних лет облюбовал практически все заброшенные места Грей-Харбора. Помимо старой школы, ему нравилось бродить и по уже упомянутому выше заброшенному кинотеатру. А старый заброшенный парк с громадной вышкой – вобще одно из самых часто посещаемых им мест. Оттуда – Грей-Харбор виден ему как на ладони…по крайней мере так ему казалось в детстве, когда ему приходилось тайком залазить туда вместе с одним непоседой одноклассником. Словом, Адам был завсегдатаем таких специфических мест.

Чуть-чуть привыкнув к новой обстановке, юноша двинулся по коридору в левое крыло. Он искал нечто определённое. “Начальная школа 1-4 классы”, гласила старая табличка, висящая под потолком. Здесь он когда-то учился. Адам узнал это место, он словно смотрел через волшебную призму сквозь время и пространство. Прямо в прошлое. А вот и тот самый кабинет… “3.1”. Тот самый кабинет, в котором он впервые влюбился, завёл первого друга, где впервые сблизился с кем-то “взрослым”, кто не являлся его семьёй. Классный руководитель – старый добродушный старичок Николай, которого они называли Николасом или Никсоном. Он вспомнил, как в третьем классе его поставили в угол за то, что он рисовал на парте вместо того, чтобы слушать учителя. Ах…как жаль, что он совсем забыл, что же он тогда с таким усердием малевал.

Адам переступил через порог и оказался в родном его сердцу месте. Классная комната была уже много лет как заброшена. Парты стояли в каком-то беспорядке. Нет, они не были перевёрнуты, не валялись в горе мусора и пивных бутылок. Сюда точно не лазали наркоманы, чтобы уколоться и не спали бичи. К слову, ни первых ни вторых в этой маленькой захолустной дыре не было. Парты просто были небрежно кем-то переставлены, а в самом кабинете висела плотная дымка из пыли. Чтобы это увидеть – фонарик был не нужен. Весь кабинет был хорошо освещён кристально-холодным лунным светом, всё-таки, не без боя, пробивающимся через грязные облака.

Адам медленно перемещался по рядам, оставляя на каждой парте пересекающую полосу от своей ладони. За этой партой – он в начале года сидел рядом с отличницей Катей, и они соревновались друг с другом за оценки. А вот в этой части класса, стояло несколько полок с какой-то древней скучной литературой, и сюда же сдвигали парты во время чаепитий, или других внеклассных мероприятий. Сколько же времени прошло с тех самых пор? Ни что не остаётся прежним.

На одной из парт лежала уже пожелтевшая от старости тетрадка. Адам, глубоко погружённый в вереницу мыслей и ностальгии, неосознанно начал перелистывать страницы. Обычная детская тетрадь, очень аккуратная стоит подметить. У её хозяина был очень красивый почерк для ребёнка, а конспекты были написаны очень грамотно и полно. Кукольник перелистал тетрадь до самой последней страницы – именно там обычно дети рисуют каракули. Адам не прогадал, на последней странице был небрежный чернильный рисунок, исполненный в виде комикса. Заголовок гласил: “Я хочу стать полицейским”. А сам комикс был о том, как молодой юноша в полицейской форме, с пистолетом и отполированной жёлтой именной звёздочкой на груди, ловит банду грабителей, восстанавливает спокойствие, и получает много слов благодарности, и целую коробку любовных писем от девушек. “Интересно, стал ли этот парень полицейским? И нравится ли ему его работа?” – подумал про себя Адам.

- Ах, точно! Когда мы учились в первом классе…Никсон попросил нас написать на листочке два имени: лучшего друга из класса, и второе – одноклассника, который вам больше всех нравится. Также там мы должны были указать и работу мечты. Потом это всё складывалось в кубышку, чтобы по окончанию младшей школы Никсон зачитал нам всё это. Но потом, старый дурак, конечно, просто позабыл об этом. Да и дети видимо тоже… Только Адам вспомнил, да и то, только сейчас.

Кукольник пошёл дальше бродяжничать по школе. Остальные кабинеты не вызывали у него особых эмоций. Всё-таки в средней школе здесь он не проучился и года, как весь его класс быстро перевели в школу поновее. Он посетил класс по биологии, в котором, если его память ему не изменяет, когда-то стоял большой аквариум с рыбками. Посмотрел на карты в кабинете географии. Побродил по старым коридорам, и решил сходить в столовую.

Он спустился по лестнице что по правому крылу, и оказался возле массивной двухстворчатой двери. Металлические петли напрочь проржавели, и звонким скрипом поприветствовали ночного гостя. Перед глазами Адама предстала родная широкая комната с высокими потолками. Окна были почти что панорамными и доставали до самого верха. Кукольник прошёл внутрь, направляясь к длинным столам. Шаги от его галош гулко разносились стуком о керамическую плитку полов.

Адам расположился за одним из столов и закрыл глаза предаваясь воспоминаниям. Ему казалось, словно он до сих пор слышит гулкий детский смех, и чувствует аромат постной столовой еды. Чувственному парню нравилась атмосфера знакомых ему зданий, которые превратились в заброшенные руины еще при его жизни. Можно сказать, что Адам был своеобразным Богом смерти – человеком, который видит красивое в естественном разложении и увядании вещей. Смерть – она подлинная, искренняя и необратимая. И пускай Адам до дрожи боялся состариться или лишиться рассудка сам, наблюдение за смертью в отрыве от самого себя – приносило ему некоторое удовольствие. Не извращённое, и не садистское…скорее какое-то эстетическое. Более сходное тому, какое он испытывает, смотря на красивое обнажённое женское тело. У этих двух созерцательных опытов, разительно отличающихся объектами наблюдения – намного больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

***

В ту роковую ночь Адам решил не идти на крышу. Всё-таки слишком часто он посещает это место. А в атмосфере главное ведь, чтобы она не приедалась. Полезно делать перерывы, хоть иногда. Юноша уже успокоился, и собрался было уже возвращаться в мастерскую. Но идя по широкому холлу, он остановился возле лестницы в раздевалку. Последняя, в свою очередь, была этажом ниже – в подвале. Поэтому стоя возле перилл и смотря вниз, создавалось ощущение, словно заглядываешь в тёмную бездну. Из-за этой темени, хоть глаз выколи, Адам никогда и не спускался туда лишний раз. Магия как будто бы пропадала. А на её место приходил какой-то жуткий хоррор из детских страшилок. Место – напрочь лишённое романтизма… Но в ту ночь, Адама словно сам Чёрт дёрнул залезть именно туда. Юноша вынул из наплечной сумки небольшой фонарик, щёлкнул тумблер, и бледно-жёлтый свет на мгновение ослепил ему глаза. Он принялся медленно спускаться по каменным ступенькам в пугающую темноту подвала. Его будто поглотило бездонно-чёрное море.