РУССКАЯ КУХНЯ ВИПАССАНЫ

— О чём же собственно речь?

Главная алхимия — превращение застывших убеждений в осознанное действие наилучшим образом происходит там, где скапливаются люди и бурлят процессы. Особенно ярко свойственные субъекту реакции проявляются там, где есть дифференциация задач — ступенчатая структура, идущая от «почётных» занятий до самых непритязательных. Проще говоря, там, где есть любая система позиций, объединённых общим делом. Именно в таких структурах, под влиянием обязанностей, человек начинает проявлять своё истинное «я», часто стараясь укрыться за безразличием к тому, что от него не зависит. Кухня в данном случае — то самое место, где мы и находимся.

Итак, вот история готовности понять, принять новое и проникнуть в сферу данного центра уже во второй раз, через год после первого пребывания. Место это, в узких кругах исследователей достаточно известное, и сама практика популярна по всему миру: небольшие центры, где каждый может прийти, пройти онлайн-регистрацию и погрузиться в опыт. Я буду рассуждать об устройстве этого места, о его уникальной среде как прототипе общества будущего, на протяжении всего повествования.

Так, где же я сейчас нахожусь? Что я делаю? Мою посуду. Зачем? Я служу на новом курсе, куда приехали студенты на десять дней. Данное служение — часть моей практики. Я здесь не только для того, чтобы укореняться в технике медитации, но и чтобы пронаблюдать её действие на социальном плане… Поставив себе безусловную цель: находиться здесь с экспериментом наблюдения за собственным существом в действии.

Множество мыслей проносит в голове ум во время однотонной работы. Некий бессознательный антипод осознанности. «Вж-жж… разбился стакан. Вж-жж… разбилась тарелка». Меня порой брал парадоксальный страх, особенно в первые дни, глядя, как мой напарник вдруг начинает ускоряться, словно вспомнив, что куда-то спешит. Но куда ему спешить? Завершить работу ради чего? Дело не в этом. И мне некогда смотреть на него — я чувствую, что что-то резко пошло не так. Волны от него уже не гладкие, пейзаж становится враждебным, очертания рыхлыми, пенясь тьмой в глубине перспективы.

«Почему портится погода?» — Выход из осознанности и потеря контроля над эмоциями. Порывом множество сегментарных чувств накрывает меня всех своим существом, подобно шторму извне. Я представляю собой ничтожную точку, вглядывающуюся в бушующее море. Приятный шёпот дня сменяется скрежетом мглы: рвущимися наружу обидными домыслами и желаниями расквитаться. Это происходит резко, как мутная вода снизу. Она торопит, напирает со всех сторон, заставляет гнаться за тысячей прыгающих мыслей.

Ты сам, понимая своё положение, послушно следуешь потоку, закручиваясь в этот водоворот собственной эмоциональной депрессии. Сознание шарит по углам в поисках прогалин без мути, пытаясь нащупать причину, чтобы найти хоть кого-то виноватым — и объявить состояние личной неприязни ко всему вообще. Перебрав варианты и не найдя опоры, теряешь осознанность. Кричишь: «Где?! За что?! Кто вжж-жух…»? В этот момент происходит движение, летит тарелка из-за агрессивного жеста, олицетворяющего знакомое: «Да пошло оно всё!».

— Несколько патетично, преамбула?

— Возможно. Но мы обязательно проявим её в своём месте и времени. Закрепим этот контекст значения «Удар». Сейчас кажется, что нет веских причин для такого напряжения, лишь последующее рассуждение стоящего за ним. Но мы собираем энергию и смыслсы, чтобы позже олицетворить настоящее действие. Так что, с твоего позволения, продолжим.

Ежесекундный спор всегда приходил к одному выводу: основой успеха любой практики должно быть личное желание коллективного покоя. Покоя, строящегося не на желании выделиться знаниями сложных терминов и поз, чтобы «успокоить» других, принизив их, и выставить себя знатоком. Лишь подкрепляя сказанное авторитетом личности, которая не испытала истину на себе.

— Таким образом поступая, мы лишь лишаем истины авторитета.

— Подобным полудействием?

— Да. Так мы игнорируем смысл самого действия слов личными качествами. Подвинешься ли ты в умении смотреть, видеть и чувствовать, принимая откровенные моменты истины? Или созерцаешь её лишь отдалённо? Пока едва ли мы создаём проекцию истиной себя. Всё ещё пользуемся заимствованной истиной, не открывая своей. Мы просто произносим её, считая произнесение равным проявлению.

В зоне нашей занятости с Миидом возникла спорная точка — зона сгущения облаков безответственностью в понятии заботы и участия. Местом возникновения стала не моющая машина, а стол. Кроме двух рабочих зон у нас был общий стол, куда сносили всю грязную посуду после готовки. Он стал точкой, вобравшей в себя ответственность за наше самочувствие перед всеми.

Прошло несколько дней, прежде чем мы обратили внимание на непроходящий беспорядок. Мы с Миидом пробовали разрешить проблему своими силами, но впустую: упорядочить структуру, напоминавшую диорому разбомбленного города руиниста, было невозможно в одиночку. Каждый предмет надо было ставить осознанно, думая о том, будет ли удобно следующему. Но предметы сваливались хаотично, словно на транспортной ленте утилизации.

И снова, заходя на кухню, хотелось думать: как сделать так, чтобы нам было комфортно? Чтобы, взяв предмет со стола, мы не разбиły ни одной тарелки и не замедляли темп. Как наполнить процесс синхроничностью, наблюдаемой нами и окружающими?

— Звучит как сон.

— Да, это он и есть. Только сейчас мы в нём. И пора туда, где можно увидеть отсутствие той самой необходимой осознанности, явившейся в этой миниатюрной обстановке.

— Что же помешало превратить этот сон в явь?

— Неосознанность окружающих. Всё было словно намазано коллективным «снотворным», которое не давало никому пробудиться и увидеть, как вокруг выстраивается новый мир.

И вот это самое снотворное — мое вселившееся ожидание мгновенного результата от практики — начало душить разочарованием. Снаружи ничего не изменилось: всё оставалось таким же унылым, скучным и равнодушным. Это чуть не пошатнуло мою веру: разве можно ждать улучшения, если практика не даёт немедленного чуда для общего блага? Как получить нечто стоящее взамен хаоса и невнимательности, сродни новым правилам игры?

Мне вспомнилось высказывание друга Аского, которое он однажды произнёс, видимо, будучи увлечённым собственным тонким невежеством: «Суперсила даёт нам шанс иногда всплывать!».

«Суперсила даст нам шанс!» — эхом отозвалось в памяти.

Но теперь, когда от участников пространства действительно требовалась та самая «суперсила» практики наблюдения, я начал ощущать пустоту. Мне не хватало не столько техник, сколько личности, к которой можно было бы обратиться. Возможно, самой Личности пока не хватает жизненного опыта применения этой практики? Да, но личность проявляется слабо именно там, где должна раскрываться суть нового отношения к миру.

— И возможно, мы стали субъектами лишь потому, что не способны на объективное взаимодействие с пространством? В отличие от Индивида?

— Вероятнее всего, да. Индивид и есть тот недостающий инструмент развития социума, на который указывает практика своими новыми свойствами.

— Получается, этот возникающий сегодня новый взгляд и есть элемент уже объективной реальности?

— На мой взгляд, всё так. Этот новый взгляд — наш главный инструмент построения новой общей жизни.

— Но давайте разберёмся с практикой как с инструментом образования себя. Если это доступно каждому, почему результат бывает другим?

— Например, временные ощущения от медитации — это не главный плод практики. Если сместить фокус на качество собственного существа, то само время начинает впитывать эту новую характеристику. Характерность нашего бытия меняется, требуя иного выражения в Личности.

— То есть мы становимся в ногу со временем?

— Если мы понимаем практику как способ выйти в шаг со временем. Но стоит воспринимать её просто как метод убежать от времени (как бы ни выглядела эта проекция), как субъект выпадает из процесса и становится вредным для нового. Он падает в безвременье, за гранью любого творчества.

— Значит, он не связан с творчеством?

— Дело даже не в связи. Пространство не может долго удерживать в себе элементы, которые не содержат и не отражают его самого. Субъект — всего лишь статичный наполнитель пространства, застрявший в постоянстве времени. Не осознавая этого критерия развития, субъект теряет способность действовать. А недействующий человек не может быть по-настоящему счастлив.

— В массе получается тормоз? Застой или метафора упадка?

— Он составляет то самое безвременье. Хотя, конечно, глобального упадка нет — есть лишь замедление движения. Правда, сегодня наше движение кажется стремительным лишь благодаря искусственному ускорению институционального искусства и технократии. Это метафора «костыля времени», ширма, прикрывающая истинную проблему антиразвития. Под капотом происходит обесценивание личности и тотальная субъективизация пространства технологиями. Рано или поздно это приведёт к полной остановке нас самих со временем. Если не начать действовать.

— Действовать — значит начать двигаться со временем вместе. Это выражается в личном стремлении развить новое в себе как личность, создав свой собственный центр сборки. Определив этот центр, мы становимся примером для себя в качествах Идеала.

Тогда как то самое статическое время, рождаемое творчеством человека, стремящегося к Идеалу, для субъекта проявляется лишь как искусственный артефакт или «технология в руке». Подхватывая эту технологию «Институции Искусства», субъект гонится за славой и успехом. Это подобие подражания, которое не является истиной в руках субъекта — это всего лишь побочный продукт действия, свершённого над реальностью самой Личностью. За этим следом субъект волочится уже какое-то время, не умея понять смысла.

Смысл же артефакта искусства состоит вовсе не в нём самом. Он нужен лишь для того, чтобы привести субъекта к познавшему, отбросившему этот искусственный предмет. Просветлённый переходит на другой план, оставляя нам приманку через своё искусство. Этот след развития Творца фиксируется для нас лишь уходящим временем, оставаясь мифом. Пока что единственное, чему способен подражать субъект, — это сам оставаться субъектом.

Но благодаря назиданию таких технологий, как «Институция Искусства», возникает ложное направление: подражание должно быть направлено именно на артефакт. И это создание возможно сегодня только самим субъектом, что заключает его в противоречие с законом саморазвития до настоящей сичности. Так исключается возможность подлинного роста.

Искусство ради искусства, технология ради технологии — это способ самовыражения Субъекта, определяющего свою замкнутость в развитии.

Подражая искусству сегодня, мы создаём целую Индустрию и Институцию Искусства, спекулирующую на его свойствах. Но искусство и эта институция — вещи разные в системе нравственности, выражающей качественные характеристики личности. Всё равно это попытки субъекта найти точки сопряжения с новым качеством творца внутри себя. Производство искусства — это собственные попытки субъекта прикоснуться к прекрасному. Но всегда в прошедшем времени по отношению к самому Человеку-Творцу, оставившему свой след как напоминание.

И только когда Субъект переходит в категорию Индивида, научившись понимать смысл возникновения предмета искусства, он перестаёт быть статичным. Он начинает следовать времени. Значит, он развивает в себе стремление действовать: уже не просто подражая ему в качествах Человека, но являя его время своим собственным инструментом Личности.

Стремление жить в таком выражении — вот характеристика индивида. Такой уже сам становится инструментом времени, укореняясь в нём предтечей Творца собственной действительности. Пока лишь определяясь в качествах Человека, обретая чувство эмпатии.

— С этого начинается осознание себя в реальности? — Определение в качествах нового Идеала?

— Именно так. Новый прозревающий начинает устремление не к Искусству, отождествляя себя с ним, а к истинным качествам Человека — создающего и меняющегося времени. Возводя себя с Ним, становясь творчеством Его руками.

Всё многозначное определение, ведущее нас от субъекта к индивиду, а затем к Человеку для свершения временем, определено в качествах идеала — если он присутствует в новой реальности. Восхождение, необходимость улучшения личных качеств в отношении с общим — вот та самая творческая основа, которую выставляет идеал для деятельности индивида. Через неё меняются собственные свойства отражения, скреплённые самой жизнью.

— Значит, такой идеал уже существует реально!

— Да. Не ради собственных ощущений, а живя взирая на время — не просто для существования, но ради сосуществования и осуществления. Наполняясь ощущениями от сотворчества с общим, отражаясь в нём самом. Не наоборот, как делает субъект, определяясь лишь желанием нового ощущения.

Если мы снова коснулись темы субъекта, то, следуя логике повествования, возвращаемся к практике. Пока этот «горе-прозревающий» находится в закрытом состоянии, живя ради своих ощущений, он будет неизбежно отдаляться от истинного нового опыта. Ощущения от практики — это лишь временное утешение.

Характеристика такого отношения к миру жестко ограничена рамками самой сессии медитации. Как только процесс завершается, человек остаётся снаружи, пытаясь натянуть эти переживания на жизнь. Он борется за то, чтобы казаться новым через призму этих ощущений, а не отражать себя новизной непосредственно в пространстве действий.

— То есть оставаться на уровне попыток соответствовать новому времени? — Я именно это и фиксирую.

Но главная проблема развития для самого субъекта сегодня заключается в том, что эпоха подражания искусству завершилась. Время более не позволяет жить в старых категориях — оно «выровнялось» и определяется исключительно настоящим.

Просто казаться теперь невозможно. Присваивать чужие идеи, копировать знания без вложения своей личности — равносильно выставлению подделки под оригинал.

— Как и в искусстве?

— Да. Несведущий, искажая истину своим желанием казаться, становится самой этой подделкой. Он распространяет заблуждение, выдавая чужие истины за свои. Человек мечется, порицая отсутствующие качества в других, сам ещё не обретя их. Любой протест без реального внутреннего содержания — это заблуждение. Субъект всегда стремится занять место в иерархии, которое ему пока не принадлежит.

Он пытается приблизиться к сути искусства не через развитие личности, а гонясь за иллюзией могущества и успеха. И пусть само время частично предваряет изменения внутри субъекта (послушание, аскеза), но сегодня этого мало. Чтобы двигаться с новым временем, нужен не внешний модификатор состояния, а инструмент, который сам человек и есть — развивающий в себе личность через воспитание настоящего человека.

Такой формирующий себя в среде индивид уже не декламирует истину во главе с чужим, ушедшим искусством. Он входит в жизнь, отражая её тем, кем является.

— Но разве это не новая творческая категория? Воплощающаяся теперь совсем иначе!

— Безусловно. Это творческо-сотворческая работа внутрь себя при полном контакте со средой.

— Значит, индивид — это характеристика, которая выражает новую способность быть в пространстве времени?

— Именно так. Более того, индивид, определив свой элемент и соотнося себя с центром собственной сборки, становится недоступным для эго в контексте ложной действительности. Вернуться в категорию субъекта, созидающего вокруг себя хаос, будет совершенно неприемлемо.

— Похоже, именно так это и есть.

— Индивид есть инструмент (а возможно, и само орудие добра), которым сейчас проявляется Творец, возводимый собственным стремлением в Абсолют. А значит, устремлен достичь соответствия правде. Он оглашает истину отождествлением идеала и своим бытием, максимальной любовью своего существования. Что, кстати, и есть само определение индивида — пока еще будущего человека.

Именно поэтому подобный инструмент, какой представляет собой практика випассаны, должен служить лишь сопутствующим элементом развития. Его цель — помочь установить внутренний стержень, подготовить индивидуальность к поиску и утверждению того самого «центра сборки». Лишь определив его, мы позволяем субъекту воспитывать в себе среду будущего человека, постигая жизнь во всем ее творчестве. Да, это потребует сил и времени, но разве желание изучать что-то полезное требует меньших затрат?

— И выходит, что все это должно проявиться в реальности как новая вовлеченность в круг новой ответственности?

— Именно. Ответственность здесь — это осознанность, проявленная действием. Широта этого круга определяется пределами того, что вверено творческому видению индивида. Это намерение всегда остается в границах реальной возможности что-либо изменить, исходя из нравственной воспитанности в отношениях с реальностью.

Теперь этот круг начинает естественно расширяться благодаря развитию — мы учимся видеть шире и воспринимать тоньше. Уровень ответственности всегда соответствует творческому запросу и потенциалу индивида, однако базовая нравственная ответственность существует всегда. Неважно, понимаешь ты свой реальный круг влияния или игнорируешь его в аспекте общего творчества; моральный долг перед другими остается неизменным.

Такое осознание уже само по себе становится целью — выравнивать настроение и действия ради общего процесса. Эта ответственность реальна и никогда не вредит твоим прямым обязанностям, будь то профессия или служба. Но если она уходит в сторону, становясь вторичной, это наносит ущерб развитию личности и убивает способность к настоящему творчеству.

— И тут, как я понял, само занятие в жизни перестает иметь значение?

— Так же, как и социальное положение, и любые другие факторы, касающиеся социальной оценки, пытающейся расставить людей по классам.

— Само время выровняло всех?

— Сегодня любая искусственная специфика определения ничего не стоит с точки зрения качества человека.

— Значит, это не является для него критерием? Поскольку погоня за социальным положением без учета специфики нового времени совершенно второстепенна?

— Да, нас настала эпоха чистого творчества!

— Получается, первостепенен факт личного отражения?

— Всё так! Отражение — главный фактор достижения. То, о чем мы говорим как о росте, связано с элементами творчества самонаблюдения, настроенного через пространство и его зеркало. Теперь мы присутствуем там, где пространство отражает нам наши собственные негативные черты и недоработки через образы в действии других людей. Так жизнь дарит нам возможность расти до уровня материальной истины нашего духовного плана. Или разрушать себя, игнорируя эту истину.

— Слышишь? Вот оно: ты уже там, где внимание обращено к правде — к тем деталям, которые вызывают у тебя отрицательную реакцию.

Теперь быть собой — значит не оказываться в месте, несоответствующем твоей проекции. Или, находясь вне круга своей ответственности, не пытаться разобраться в себе через навязанные значения.

Положение этой «лжи с истиной» меняется, когда меняется твое отношение к вещам, встречаящимся на пути. Здесь важна широта восхождения по уровню освоения себя. Есть черта характера, которую необходимо исправить, приняв ее в себе, но не отвергая и не вступая в прямое противостояние.

Это означает отсутствие внутреннего противоречия. Оставаясь собой, находясь в устойчивом положении — ровно стоя и глядя на то, что видишь перед собой, — ты можешь действовать осознанно.

Единственно верное обращение здесь направлено не вовне, а внутрь. Оно останавливает любую претензию вопросом: «Почему я это вижу или чувствую?» Сопоставляя совершённое с тем, что возникло сейчас, через взгляд из прошлого, ты понимаешь, как именно следует относиться к происходящему.

Мир каждого является зеркалом его собственного достоинства, скрытым за ложью. И каким бы великолепным ни считал себя тот, кто слышит лишь эту ложь, он будет вечно недопонимать проблемы личности. Субъект априори отрицает ориентир, выраженный во внешних проявлениях, считая их чуждыми собственному величию. Определяя своё достоинство через эго, он требует смирения от окружающих и удовлетворения своих желаний, порождая негативную реакцию ответным ударом.

— Получается, эго конфликтует само с собой? Проблема в отрицании, но чего именно?

— Подобное происходит сплошь и рядом. Там, где действительность якобы притесняет твой «талант» — придуманный тобой образ достойного человека, — ты выступаешь как субъект, существующий в рамках своего воображаемого величия. Сегодня каждый выстраивает отношения с пространством исходя из претензии: несогласия с мнимым собой или с кем-то другим. Часто мы принимаём свою ущербность за умысел мира. Но в финале мы предъявляем лишь то мнение о себе, которое поставило нас выше обыденности.

Однако бесталанность часто маскируется под способностью! Но почему-то каждый такой «поднявшийся» забывает простую формулу перехода в новый этап творения: его составляющая способности есть способность каждого, просто дополненная временем. А значит, это обязанность стать ответственным перед обязательством развиваться сообща, поднимаясь по спирали вверх. Результат этого процесса — однородные ощущения радости осознания блага, даруемого присутствием каждого участника.

— То есть благо не обретается там, где общий процесс жизни заканчивается неоднородно? Где, например, никто не чувствует радости от участия в общем деле — иначе чем при единоличном успехе?

— Похоже, что так. Это и есть само настроение жизни. Речь уже не об искусственных процессах самовыражения навыками, которые лишь раздувают хвалу эго. В новом контексте желание успеха и славы больше не рассматривается как повод к достижению. Ведь такая выгода обусловлена косностью в эмпатии, что свойственно лишь псевдоличности, чья суть ограничена присвоением искусственных навыков.

Как только такие критерии отходят на второй план, истинные процессы творения становятся важны. Разум больше не может подменить их вымыслом достоинства. Это состояние полного отождествления с искусственным предметом обременяет ложным самоопределением: человек принимает свободу за необходимость подражать чему-то, становясь тем, кем хочет казаться, лишь для собственного воображения.

— Я понимаю степень этого отрицания и его влияние на социум. Но позволь добавить бытовую оболочку к этой идее. Например, проявление искажения в нашей практике на кухне: если где-то происходит «перегрев», когда ты замыкаешься в круг собственных интересов и вымышленных обязанностей, не беря реальных обязательств…

— Продолжай, это важный переход.

— Так происходит отождествление с ложным в процессе жизни. Мы бросаем процесс, выстраивая который мы никогда не прекращаем, даже если думаем, что не участвуем в нём. Запираясь в мнимой обязанности, мы перестаем обращать взгляд на то, что происходит вокруг. Делая что-то лишь исходя из личной выгоды, не соприкасаясь с общим делом, мы искажаем весь жизненный процесс. Элементы начинают перегреваться экзистенциальным дискомфортом. Так выглядит жизнь на моейке сегодня — процесс, в котором мы упустили контроль, потому что находились в субъективной резонности, вотчине лжи. Выражаясь потерей качества жизни для всего живого.

– А это на секундочку, единственное из того, на что нам суждено влиять своим творчеством.

И означает всё вышесказанное для начатого нами примерно следующее: сначала любого конфликта идёт личный дискомфорт от ощущений личного прикосновения через ложный контакт с пространством. Такие ощущения переходят в реакцию и порождают отражение, воспринимаемое как негативные проявления жизни. Это усугубляет отношение к ней, порождает конфликт с ней. А уже потом, на фоне этого порождённого конфликта, строится противодействие, разрушающее живое в субъекте. Так субъект, укореняясь в начале пути, зачинает внешнюю вражду — борьбу с внешним миром.

Для него наступает потеря социального качества. Как следствие, ослабление интереса к процессу определения себя для множества в значении «Мы». Происходит нечто, купированное самой сущностью, невозможность обретения качеств личности без прохождения порога преломления ЭГО. И наступает последнее — рождение изгоя. Что впоследствии приводит к стереотипам субъекта относительно самой жизни и её устройства справедливости, особенно через призму честности.

— Такой нечестен?

— Это тебе, по правде говоря, самому решать, посмотрев на себя в отражении...

Ну а сейчас, пожалуй, общаюсь с тем, кто теперь всегда возникает, проявляясь внутренним взором. Надеюсь, и во время твоих медитаций. А если нет — представь: сейчас внутри тебя, словно в огромном поле, находится маленький субъект. И он почему-то кричит. Если отлететь от него так, чтобы он стал точкой, ничего не слышно. Но если притянуть его вплотную, чтобы различать в деталях то, во что он одет, — ты услышишь, как он орёт: