РУССКАЯ КУХНЯ ВИПАССАНЫ

Сегодня я стремлюсь не падать ниже уровня того лучшего себя, который теперь хранится внутри. Если начинаю возвышаться из ложного — опускаюсь вниз. И всегда опираюсь на тот конкретный пример, задолго до этого заложенный личностью моего друга.

Теперь, по обыкновению, во время нашего очередного разговора, когда Аский возвращался в Москву после курса, он сразу обозначил важное правило: не обсуждать суть практики дословно. Любые расспросы рисковали принять характер непрошеного обучения, что было бы ошибкой с моей стороны, в силу отсутствия опыта и компетентности.

Но даже этих кратких, небезразличных теперь и мне, слов хватало, чтобы понять: место это абсолютно безопасное. Особенно учитывая важный нюанс финансового вопроса. Сегодня, кажется, всем понятно: духовную истину нельзя обременять ценой. Назначение стоимости — будь то фиксированный билет или любая другая форма оплаты — девальвирует саму суть и отсекает от неё тех, кто готов идти к свету без денег, но с горячим сердцем.

Познакомившись с устройством центра и системой его жизнеобеспечения, любой искатель должен испытать удовлетворение:

…В этот момент я вынужден ненадолго прервать наш разговор об Аские и, забежая вперёд, опишу устройство этого места всего в двух словах. Хотя, по моему мнению, такая тема достойна отдельной главы, к которой нам ещё предстоит возвращаться неоднократно.

Итак, как же система центра обеспечивает базовые потребности его гостей?

Здесь есть всё: комфортное жильё, трёхразовое питание, условия для практики. Всё необходимое предоставляется человеку, чтобы он мог спокойно начать путь, независимо от уровня физической подготовки или состояния здоровья.

Появляется резонный вопрос: «Как так? Никто не требует денег? Нет никаких ценников?»

На самом деле есть нечто более существенное. Именно это поможет тебе понять суть происходящего и решить для себя, чему равна эта цена. Ты сам решаешь, чем можешь ответить на оказанную заботу.

Если честно, даже несмотря на то, что ты проводишь здесь около десяти дней совершенно безвозмездно — питаясь, живя и получая полную поддержку каждого студента и служащего, — вопросы не исчезают. Напротив, они переводятся в плоскость любопытства. Правда? Звучит слишком фантастически, особенно в эпоху кризиса капитализма. Разве нет?

Но на деле всё предельно просто: смысл в том, что ты живёшь за счёт средств, оставленных теми, кто пришёл до тебя, и теми, кто успешно завершил курс и захотел подарить такую возможность другим. Так это и работает. Это честно!

— Но это звучит нереально!

— Да. И, учитывая, что этот центр находится неподалеку от столицы России, именно этот экономический нюанс — связь правды и истины, независимость от коммерции, — окончательно убедил меня. Это сняло все сомнения и позволило сделать первые шаги.

…Возвращаясь снова к моему другу, я хочу завершить наше с вами знакомство с ним. Но здесь я делаю небольшое отступление, ведь эти мысли неразрывно связаны с сутью того, что описано — с ощущениями от центра, от практики и от самого Аския.

После каждого его визита у меня оставалось три-четыре чистых дня внутренней работы. И вот, спустя время, я начал замечать перемены в себе: после его отъезда на меня действовало какое-то благостное воздействие, психофизически меняя концепцию восприятия мира. Это ощущалось совершенно явственно сразу после нашего расставания.

И это исходило не просто как приятное послевкусие от общения или от радости видеть старого друга. Мы действительно много говорили обо всем на свете — от житейских мелочей до глобальных тем, гуляли по городу, любили его виды. Мы практически никогда не касались места, откуда он вернулся или куда едет. Суть передавалась иначе. Мне хотелось передать те ощущения, которые помню до сих пор: будто общаешься с самим бытием, которое дарует покой и надежду на то, что все мы — едины.

Менялась повестка дня, смещалось отношение к миру. На меня начинало действовать новое стремление узнать, что же это такое на самом деле. Я хотел подробнее постичь ту действительность, которую он транслировал, каждый раз как энергетический подарок ближнему. Постепенно бессловесные ощущения перерастали в идеи и мысли; ум наполнялся рассуждениями, а я обретал желание действовать.

Это, кстати, говорит о том, что контакт с практикой (или скорее, подготовка к ней) выражается не просто желанием чего-то большего для себя, а тем смыслом, который сама практика несет в своем существе. Она напитала меня важной информацией, не произнося ни слова, через моего друга. И во мне самом зародились слова, объявившие о готовности, которой пока нет у многих. Готовности столкнуться с новым взглядом, который может дать друг, знакомый, брат или сестра. Для этого нужно лишь прислушиваться к тому, что сообщает тебе твое тело через разум. Выяснилось, что ко всему этому я был готов.

И тут нет чудес. То, что я изложу дальше — это не про чудеса, а про опыт, даруемый осознанностью и искренним желанием жить сознательно.

Я шел от сомнений, сквозь страдания и чувство вины перед благом мира. Я захотел ощутить себя тем, кто способен прощать, любить и постигать любовь зримую — настоящую и стоящую того. Приняв всё родное внутри себя, наедине с собой, без иллюзий и внешних практик, опираясь лишь на пример и идеал земного Учителя истины. Его имя — это основа бытия Любви, и само Его имя и есть Любовь.

Я хотел бы сказать о Нем, но пока не буду называть имя, так как сегодня оно часто служит поводом для отрицания. Но суть не в этом. Надеюсь, пояснения хватит, чтобы было ясно: мой рассказ не о чудесах и не о Личности Учителя как таковой, а о Творце, о порядке, который Он учинил в душе человека. О приходящем порядке действий в дисциплине духа — без сложных техник, центров, атрибутов и усечённых религиозных систем.

Именно пройдя через веру в совершаемое над душой, понимая суть Его любви, я оказался готов прийти к этой технике и принять всё то, что рассказывал о себе друг Аския — веру в лучшее в нас самих. Об этом я сейчас много размышляю, стоя у мойки и мою посуду.

О преображении — молниеносном преображении субъекта в личность, личности — в индивидуума, индивида — в Человека. И я понимаю, что не только думаю об этом, но и постигаю это на деле. Не мечтаю, глядя на стоящего спиной парня, который моет огромную посудину в чане с водой, всего в двух шагах от меня — товарища по труду, с которым судьба свела меня именно здесь. Где мне не жалко того, что произошло сейчас, а то, что было раньше, стоит рассказать чуть ниже: «вжжжуууххх» — это звук разбитого стекла...

Забегая вперед, обозначу важный контекст своего повествования: практика — это всего лишь дополнение к становлению Божественного в каждом из нас, но не панацея от невежества, хваткое ради экзистенциального опыта или ради удовольствия. Это временно воплощенное благо, рефлексия естества Любви, свершаемая душой, вмещающаяся на время в душу субъекта.

— Человек — Он и есть тот идеал, к которому хочет прийти большинство. А не к практике ради практики, ради кайфа или рассказов о полетах. Ведь так не так ли?

«Говорю о труде не как о жертве, а как о смирении».

…Итак, это всё, что касается моей готовности понять новое и принять его. Я хочу беседовать с тобой на примерах собственного опыта, значение которого пока, к сожалению, не может разрешиться чем-то абсолютно ясным. Это привело меня, теперь уже во второй раз, в сферу данного центра ровно через год после первого пребывания в его пределах.

Как уже и собирался, в течение всего текста я буду рассуждать об особенностях устройства центра, о его уникальной среде, выступающей прототипом общества будущего.

Но где я сейчас нахожусь! И что я делаю?

Мою посуду. А зачем я это делаю?

Я служу. Я служу на практике нового курса, куда приехали студенты на десять дней для вхождения в практику. Данное служение — часть практики, но уже моей личной. Я здесь не только для того, чтобы продолжать укореняться в технике медитации, но и для того, чтобы пронаблюдать её действие на социальном плане, поставив себе безусловную цель: находиться здесь с экспериментом наблюдения за собственным существом в действии.

Во время однотонной механической работы ум проносит множество мыслей. Некий бессознательный антипод осознанности... вжжух. Разбился стакан. Вжжух. Разбилась тарелка.

Обычно я бывало чувствовал, особенно в первые дни, как мой напарник периодически начинает ускоряться. Будто вспоминает, что куда-то спешит. Но куда ему спешить? Закончить работу быстрее? Зачем? Нет, дело не в этом. Но мне некогда смотреть на него — я просто чувствую, что-то резко пошло не так. Сменяется поток или волны, исходящие от него: гладь уже покрывается «барашками», красивый пейзаж становится недружелюбным; его очертания кажутся рыхлыми, а в глубине перспективы будто начинает пениться — темнеть.

— И что же это? Почему портится погода?

Выход из осознанности и потеря контроля над эмоциями. Вот что это! Порывом, множество сегментарных чувств накрывают МЕНЯ одновременно всем своим существом, словно нависая извне. Казалось бы, ничтожные масштабы той точки, вглядывающейся в начавшее бушевать вокруг.

И вот уже слышен не шёпот приятных слуху звуков тихого дня, а скрежет накатывающей мглы: рвущиеся наружу обидные догадки и желания с чем-то расквитаться.

Это происходит резко, будто мутная вода поднимается откуда-то снизу, начинает торопить тебя, напирать со всех сторон. Она заставляет гнаться за тысячей прыгучих мыслей. Ты, хоть и понима своё положение, послушно следуешь ему, закручиваясь в этот мутный и нечистый водовороте собственного эмоционального угнетения.

Ты не сопротивляешься — наблюдаешь. Спасаясь так, как сознание начинает шарить по всем углам, пытаясь найти прогалины без мути. Ты ищешь причину происходящего, чтобы найти виновного — хоть кого-нибудь, лишь бы объявить состояние личной неприязни ко всему вообще, а не только к живому. Опять же, лишь для того, чтобы объяснить себе происходящее с самим собой.

Перепробовав всё возможное и уже не понимая, куда упереть свой мысленный взор, ты теряешь осознание. Ты начинаешь кричать — где же?! За что можно уцепиться в своём лучшем «Я»? Делаешь резкое движение, как бы декламируя небрежность в отношении к бездуховному предмету. Это всё, что доступно тебе сейчас: полуосознанно, догадываясь, что сейчас произойдёт, и считая этот порыв последним спасением с проблеском разума, ты отпускаешь усилие противостоять столь знакомому чувству ненависти. Последним жестом ты роняешь что-то на пол: вжжжжух.

Наконец, как будто очнувшись, ты чувствуешь то же самое угнетение, но уже реальное. Тебя бросает в пот, силы покидают тебя, будто от зноя, пылающего отовсюду. Глядя исподлобья, пытаясь спрятать взгляд, ты понимаешь: все вокруг не так, как нужно тебе. Если бы кто-то сделал так, как хочешь ты, всё было бы лучше. Иначе. В общем, какой в этом смысл? Кого я из себя тут корчу? Разве я такой, разве я добрый? Разве я сейчас не проклинаю этих людей вокруг за их грязную посуду? Зачем я тут?.. Кто вжжжжух…

В этот самый момент происходит нечто подобное. Летит тарелка из-за нарочно не рассчитанного агрессивного движения, олицетворяющее известное: «Да пошло оно всё!».

Так вот, существует такое убеждение: примерно на второй день — а если точнее, именно на второй, — ты начинаешь замечать самые неистовые пробуждения чего-то пугающего. Оно до боли связано с тем, что можно назвать бессилием перед собственным невежеством по отношению к окружающему пространству. Это чувство погружает тебя в бездну обиды и скорби за самого себя. Ты пытаешься осознать: что стоит за этой обидой? За что ты обижен? На кого?

Ты чувствуешь предвестника того, что всегда сопровождало тебя, — пресловутый комок в горле. Это сигнал, торопящий положить всему этому конец. Сознание шепчет: всё это не нужно тебе, вредно. А всё вокруг кажется чужим, чуждым тому, кто когда-то лишь слышал слово «любовь».

Так постепенно, находясь в центре всего этого хаоса, ты начинаешь понимать: начинается выход. Погружение в необъятные недра собственной жалости к себе. Всё, что происходит внутри тебя сейчас, похоже на смесь тяжелых, агрессивных чувств, приходящих из крушения немыслимых заблуждений. Они оголяют твой субъект до полного ничтожества, воплощая явление слабого и озлобленного существа, которое искусственно проявляется в реальности, оборачивая весь мир против всех.

Это тот самый момент, когда готовность «харкать кровью ради успеха» исчезает, оставляя после себя лишь давление, сдавливающее все фибры тела. Это то, что упорно бьётся изнутри о стенки давно треснувшего сосуда, сдавленного жалостью к себе. Теперь это ощущается физически: напряжение пронизывает каждую клетку организма.

Но затем в воздухе начинают звенеть осколки. Восставшее царство эго, ума и физической оболочки рушится. Как царь своей земли, ты теряешь власть над собственным разумом. Тебе становится странным и даже необходимым узнать, кто и что делал в тот момент, пока ты механически перемыл посуду для сотни человек. И вот, глядя на всё это издалека, стоя у мойки, ты внезапно забываешь, где находишься, и сам спрашивает себя:

— Что я тут делаю?

Тело реагирует рефлекторно. Уперев запястья в края огромной серебристой чаши из нержавеющей стали, ты давишь весом. Это прямоугольная ёмкость со странным варевами внутри: горячей водой, грязной посудой и остатками пищи. Всё это приправлено образованиями, извивающимися в плоскости жидкости, слипающимися границами мыльного янтаря. Они плывут, будто застывшие в воздухе разноцветные кольца вздутого моющим средством и подсолнечного масла.

Меняя форму, они то похожи на грушу, то на апельсин, то становятся чем-то вовсе несхожим ни с чем, кроме, пожалуй, водяных хороводов мыльных пузырей, танцующих с кольцами масла. Теперь они синхронно увлекаются растягивающейся поверхностью воды к воронке у сливного отверстия. Маслянистые кругляшки улепётывают прочь, словно насмехаясь над смыслами в твоей голове, пугая своей непринужденностью и уносясь к сингулярности земного бытия. Они оставляют тебя стоять на месте, хотя вокруг всё ещё создается новый мир. Эти капли, словно дети, радостно предвкушают побег: они дразнят приятными глазу формами, притворяясь, что не спешат покинуть эту странную емкость. Эту емкость, благодаря которой посуда снова становится идеально чистой — той самой, которая в часы личного усердия становилась такой же отмытой, но до поры вмещала лишь недра мутной смеси.

И вот он, весь напряженный, опираясь на собственные запястья, вроде бы вдавливая их в плоские края чаши. До тех пор, пока конструкция не начнет стонать под давлением веса, умоляя прекратить истязание. Потом ты выдыхаешь и плавно возвращаешься на место, ослабевая. Затем поворачиваешь голову туда, где, наверное, другой человек смотрит так же, видя тот же вопрос, который ты продолжаешь себе задавать:

— А что он тут делает? Что мы тут делаем... Что я тут делаю?

...Гнев достигает максимальной точки от чувства поражения: снова проиграл, сделав себя объектом, выдавшим свою слабость. Тебе ничего не остается, кроме как крепко стиснуть кухонное полотенце, пережить катарсис гневной атаки и двигаться дальше, разгребая дюжину за дюжиной запачканных предметов.

Разбитый предмет или звон железа об пол стали хорошим звоночком, чтобы снова собраться с силами. Так восставало ложное от инъекций истины, которая пока вызывает страшную эмоциональную боль.

Миид (так звали моего напарника) и я в такие минуты могли наблюдать воздействие ЭГО. Проявляясь, субъект прослеживается в реальности, выдавая себя на пустяках — например, в попытках напасть на самого близкого, как на безобидного. Мы же старались узнать причину конфликта, зарождающегося в нас, связанных ничем, кроме работы и места. Мы наблюдали, где его основа и в кого метит тот проглядывающий субъект сквозь щели трескающейся осознанности. Без любви и с легкостью каждый из нас мог бы перекинуться претензией на друга-напарника. Возможно, успев задать себе один вопрос: «Чем ты можешь быть недоволен им? Чем он тобою?»

Как вообще может выглядеть всё то, чем ты готов прикрыться в реальности? Оправданием самого себя в лучшем виде, представляя всё так, как хочется видеть.

В эти два дня мы искали причину, по которой радость от причастности к благому приносит столько боли. Для меня, впервые в жизни увидевшего такую борьбу внутри со стороны. Воочию увидел своё Ложное Я — то самое, требующее к себе особого отношения. Не такого, как к другим. Теперь похожее особое отношение показало всю свою красу, словно желая лицезреть мои потуги в укрощении этого зверя. Смеясь, глядя мне прямо в лицо, не веря в другой исход.

Миид, мой напарник по мойке, был субъектом в портрете славянского ангела-воина, сосланного на век. Он обретался заново в своём начале, для поиска правды в настоящем времени новой эры — эры человека-творца истины. Внешне суровый объект личности таил внутри множество приятных, почти романтических предрассудков. Вот он, рядом со мной, но по отдельности, ведет борьбу за существование в покое на этой маленькой мойке. Ради того, чтобы справиться со своим ложным восприятием действительности. Ради того, чтобы закончив работу, более не роняя ни единого предмета, дружно взглянуть на чисто убранное помещение, отправиться дышать свежим воздухом, сидеть рядом, попивая чай на солнышке, грустя о прекрасном и не потеряв нить искренности в стихийной дружбе.

— Скажи, но есть ли в описанном нечто такое, чего не мог бы повторить никто другой, кто не связан с випассаной?

Нет? Верно!

Но суть не в том, мог бы кто-то это повторить или нет. Суть в том, понимаешь ли ты, для чего всё это делается, почему это важно и как именно это следует делать? Ведь лишь сейчас я начинаю лучше осознавать, как практика работает, чего она требует и как проявляется в действии: это сознательное действие, вытекающее из реальности каждого момента. Иными словами, это и есть её плод.

В дальнейшем повествовании я надеюсь, ты затронешь те аспекты бытия, которые интересуют меня лично. Практика наблюдения помогла мне выявить своё отношение к общему, пока я был внутри этого центра.

Мне хочется сместить фокус темы на организацию процессов: рассказать об эго, взаимном уважении и внимании, перерастающем в заботу, основанную на эмпатии. О том, как это выглядит в реальных условиях и почему випассана не искореняет хамство и невежество, а лишь учит не реагировать на них так, будто они пришли извне. Всё это — не по волшебному мановению, а вследствие конкретного восприятия действительности, обретаемого здесь.

— О чём же собственно речь?

Главная алхимия — превращение застывших убеждений в осознанное действие наилучшим образом происходит там, где скапливаются люди и бурлят процессы. Особенно ярко свойственные субъекту реакции проявляются там, где есть дифференциация задач — ступенчатая структура, идущая от «почётных» занятий до самых непритязательных.

Проще говоря, там, где есть любая система позиций, объединённых общим делом. Именно в таких структурах, под влиянием разного рода обязанностей, человек начинает проявлять своё истинное «я», часто стараясь укрыться за безразличием к тому, что от него не зависит. Кухня в данном случае — то самое место, где мы и находимся.

Чтобы ввернуть рабочее пространство в русло нашего повествования, опишу его кратко. Мои рабочие места с Миидом — это два компактных участка: зона механической мойки и зона ручной мойки. Каждым занимается whoever из нас в зависимости от настроения и желания занять тот или иной пост. Этот выбор диктуется не судьбой, а эмоциональным состоянием.

К примеру, работа на механической мойке приятнее не потому, что она легче, а благодаря самому названию. Кроме того, посудомойка ограждает от появления огромных, так нами прозванных, «царь-кастрюль». Кастрюля из-под супа или с подгоревшей кашей на дне (после готовки на сто человек), ёмкости разного калибра — это всегда задача для ручного труда. Чайные стаканчики, плоские тарелки и столовые приборы — это удел механики.

День начинается рано и заканчивается в шесть вечера, с перерывами на медитации и вечерние лекции. Ложимся спать в десять часов ночи. Важно засыпать, не отвлекаясь на суету, ведь доброе утро — важнейший элемент практики осознания.

Прямо сейчас я нахожусь в центре.

Это может быть центр земли, вселенной, галактики, или, может быть, центр ума, души — центр центров. Центр — прекрасное слово, оно обретает новые смыслы, когда начинаешь по-настоящему ощущать это единство множества в целом. Об этом целом, об его обнаружении через призму собственного «Я» во Вселенной Мира идет речь. Я осмысляю любовь к этому «Я», мысленно беседуя сам с собой уже второй день.

Стоя у огромной чаши, куда без остановки сильной струей льется теплая вода, или у механизма, зовущегося посудомоечной машиной, я понимаю: эти десять дней, находясь тут, «Я» будет говорить со мной, или я с самим собой. А значит, и с кем придется.

— А потом?

Потом уже будет совсем иначе. Но говорить об этом с каждым просто не получится. Туда, где я вернусь, нужно быть внимательным вдвойне, впятеро. Пространство ошибок бессознательного отношения к ближнему здесь не прощает. И хотя сознание непрерывно стремится унестись куда-то прочь, увлекаемое ложью максимы просветления, заманивая превосходством личности, пока не способной равноценно развивать чувство реальности, — я выберу остаться на земле еще немного, чтобы рассказать о ЦЕНТРЕ медитации. Вернусь ли я туда через восемь дней — неизвестно.

— Духовная практика? Медитация?

Зачастую сложно и даже прямо интригующе-лукаво: тихим голосом, стоя на кромке божественного пейзажа, эти «чеширские коты» в рясах и балахонах излагают истину. Они вселяют уважение своей немощью, позируя так же, как этот «кот» с бархатистым голосом и просветленной улыбкой, чья поза кричит о таланте к искусственному просветлению.

Но судьба, а я называю это моим путём, привела меня в сторону от них — через другое медиумическое поле. Через конкретного человека, своего друга. Он уже прошел этот курс, служил там неоднократно и приобщил к практике свою мать, побывав вместе с ней в центре. Постепенно крутящийся барабан судьбы повернул и меня. Тут не было рекламы, возможно, она присутствовала, но носила исключительно нативный характер.

Дело в том, что мой друг, проезжая из Сочи на курс и обратно, всегда останавливался у меня на пару дней. В один из таких приездов, когда он отправлялся домой из центра, я заметил изменение. После его отъезда взгляд на мир казался мне иным. Это чувствовалось особенно остро в дни его отсутствия: казалось, я стал четче мыслить, тоньше чувствовать. Рацион стремился к чистоте, вредные привычки уходили на второй план, ощущался прилив сил — словом, я наблюдал какое-то эмоциональное парение. Появилась уверенность в правоте этого нового опыта. Меня начало терзать внутреннее любопытство, граничащее с недоверием к любой догме о счастье и нирване.

— Можно ли добыть нечто, ничего не делая? Может, это просто уловка для «майнеров кайфа»? Спрашивал я себя. Неужели новая практика предлагает опираться лишь на чужое пребывание в экзальтации, возведенное в догму освобождения?

— Примерно так я и считал. Не понимая, зачем всё это, кроме получения удовольствия. Практика казалась всего лишь завлекающим искусством прозрения, разношёрстной теорией из эклектики мудрости, вырванной из контекста и оторванной от живых источников любви. Опирающейся сегодня лишь на костыли искусства просветлённых, которым мы пока не можем подражать творчески. Мы лишь имитируем ритуалы без веры, словно насмехаясь над тем мифическим персонажем, чей прах давно переродился в основу жизни, но кого мы продолжаем изображать пустыми обрядностями.

— Аскеизм и естественность

И вот одно такое утро хочется описать в простом, поэтическом тоне того, кто там оказался:

Утро. Прекрасная погода.

Снова я смотрю на природу теми же глазами, что и тогда. Год спустя я стою на краю того же периметра, рядом с той же преградой из стальных прутьев — высоким металлическим забором, растворяющимся в дымке и убегающим вокруг моего местопребывания. Оказавшись сейчас тут, после утренней медитации, которая больше не отделяет меня от будущего ожидания самого раннего часа, я наблюдаю начавший разливаться по округе прозрачный свет. Пока он еще не беспокоит ничто живое, нетерпеливо ждущее новый день. Солнце пока так снисходительно к ночи: не гонит её прочь, а лишь напоминает о себе нежным наступлением. Мягко намекает на приход, подавая знак едва зардевшейся полосой на горизонте, уже смягчившей полумрак лучистым светом пробуждающегося из иной вселенной солнца.