Истинная для оборотня

– Я бы хотела спать в другом месте, – говорю я, глядя прямо в его глаза, рискуя разозлить мужчину, но не собираясь уступать.

– Что?! – в его голосе слышится раздражение, словно я только что нарушила что-то священное, нарушила ритуал, который, возможно, был важен для него. Он резко поворачивается, и в его взгляде — холодная, почти агрессивная усталость.

– Здесь плохо пахнет, – поясняю я, полностью игнорируя инстинкт самосохранения, потому что уже не могу терпеть этот запах — он впитывается в кожу, проникает в ноздри, заставляет думать о том, как она здесь лежала, как он касался её, как она шевелилась под его руками. Я не хочу быть частью этой картины. Я не хочу быть памятником прошлому.

Шумно дыша, он подходит к постели, срывает шкуру одной резкой, почти агрессивной рукой, словно стирает следы. Затем несёт её к двери, молча, с ненавистью в движениях, и выкидывает на улицу — прямо в морозный вечер, где ветер уже начинает сдувать с неё пыль, а морозные капли растекаются по волокнам, как слёзы. Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи, ожидая, что сейчас меня вышвырнут на мороз вслед за той шкурой, что теперь лежит в снегу, как символ утраты, как напоминание о том, кто был раньше.

Но Адриан не останавливается. Он идёт к дальней стене — той, что дальше от входа, от двери, от улицы. Там, где свет лампы падает на полупрозрачный ковёр, а стены — покрыты старыми пятнами, будто кто-то пытался их скрыть. Он останавливается, смотрит на стену, будто вспоминает что-то, что не может выговорить. Потом поворачивается ко мне — и в его глазах, на мгновение, появляется не раздражение, а что-то другое: тень сожаления, или, быть может, усталость.

Я молчу. Я жду. Я понимаю, что это — не приказ, а попытка что-то изменить. Или, может быть, — просто попытка сохранить то, что осталось.

Он открывает большой сундук, который я почему-то не заметила раньше — тяжёлый, с железными полосами по краям, с замком, покрытым ржавчиной, но теперь он просто приоткрыт, будто кто-то давно уже достал оттуда своё. Внутри — пыль, запах древесины и чего-то древнего, почти забытого, как будто сундук пролежал в подвале век. Он протягивает руку, словно ощупью, и из глубины вытаскивает новую шкуру — тёмную, с густым, плотным мехом, чуть блестящим от света, как будто только что снята с животного. Шкура тяжёлая, живая, с запахом свежести, будто только что убито, но без следов крови или гнили — ни раздражающего, ни тошнотворного. Он бросает её на постель — прямо на старое, потрёпанное одеяло, которое, кажется, было когда-то белым, но уже давно стало серо-коричневым от времени и пыли.

– Застели, – отрывисто бросает он, не поворачиваясь ко мне, словно это приказ, а не просьба.

Я опускаюсь на колени, беру шкуру обеими руками, чувствуя, как холодный мех обжигает кожу, но уже через мгновение тело начинает его ощущать — как будто солнце, спрятанное в меху. Расправляю его с осторожностью, будто расправляю кусок ткани, которую когда-то соткала мать, — каждый волокно, каждый изгиб, каждый участок меха. Никаких посторонних запахов — ни плесени, ни дыма, ни старой влаги. Видимо, шкура ещё не пользовалась, осталась нераспечатанной, как будто ждала своего часа. Я киваю себе — хорошо, что хоть что-то новое.

– Можно ещё одну? – прошу я, чуть сдерживая дыхание, потому что не понимаю, как буду спать голой, без одеяла, без покрова, без защиты от холода, который, наверняка, проникнет сквозь стены.

Мужчина хмурится, поворачивается ко мне, смотрит так, будто я сказала что-то странное, — взгляд пронзительный, почти испытующий. Он не понимает, зачем мне ещё что-то. Может, ему кажется, что шкура — это и есть всё, что нужно. А может, он просто устал. Его лицо тут же меняется — губы стянуты, брови сдвинуты, глаза — как у хищника, готового к бою. Он смотрит на меня, не мигая, будто пытается прочитать мои мысли.

– Чтобы укрыться, – говорю я, стараясь говорить спокойно, мягко, — чтобы не мерзнуть. Чтобы было… удобнее.

Замечаю, как темнеет его лицо — не просто тень, а настоящая тьма, как будто что-то внутри него затвердело. Видимо, он устал уже возиться с моими просьбами, с моей неуверенностью, с тем, что я не могу просто принять всё как есть, как он. Я вижу, как он сжимает кулаки, как его пальцы дрожат, словно он хочет что-то бросить, но сдерживается.

Адриан снова идет к сундуку, с той же резкостью, с которой двигался раньше — шаг, хлопок, удар по дереву. Он роется в глубине, как будто ищет нечто, что давно потерял. Движения резкие, рваные — он явно раздражён. Пыль поднимается клубами, ложится на пол, на его плечи. Наконец, он находит — какую-то ткань, завернутую в тряпку, скреплённую верёвкой. Вытаскивает, резко отбрасывает в мою сторону, будто бросает нечто ненужное.

– Спасибо, – негромко произношу я, беря ткань, чувствуя, как она падает на руки — тяжёлая, грубая, с неровными краями, местами вытертая, будто её уже использовали в поездке, в походе. Но главное — она плотная, толстая, как будто соткана из нескольких слоёв. Сшита из лоскутов разных цветов: серо-буро-зелёных, коричневых, тёмно-синих — каждый лоскут, как кусочек старого мира, как будто кто-то собирал одеяло из обломков былых вещей. Никаких вышивок, никаких украшений — только функционал.

Я разворачиваю «подарок» — и вижу, как ткань ложится на шкуру, словно второе покрывало. Ставлю ноги на пол, заворачиваюсь в неё, как в плащ, сначала — с одной стороны, потом — с другой, плотно, чтобы не было щелей. Подтягиваю к себе колени, прижимаю их к животу, устраиваясь на краю импровизированной кровати — на шкуре, поверх старого одеяла, с укрытием из лоскутного полотна. Чувствую себя как будто в укрытии, как будто в пещере, где можно спрятаться от ветра.

Слышу, как Адриан ложится рядом — тяжело, с грохотом, будто его тело не хочет соприкасаться с воздухом. Он ложится не рядом, а чуть позади, почти на том же месте, где я, но немного дальше. Я напрягаюсь всем телом — не знаю, что будет дальше. Чувствую, как его дыхание сливается с моим, как будто мы уже не двое, а одно существо, раздвоенное.

– Придвинься ко мне, – звучит за спиной его низкий голос, чуть срывающийся, будто он сам не до конца уверен в необходимости этого приказа.

Понимаю, что лучше не спорить — он не просит, а требует. И я не хочу вызывать новую вспышку раздражения. Медленно, с трудом, сдвигаюсь на несколько сантиметров — к нему. Моя рука почти касается его плеча, но я не решаюсь прикоснуться. Он не двигается, не сдвигается — просто лежит, тяжело дыша, и я чувствую, как его тело начинает тёплиться. И тут же — как будто кто-то включил отопление. Холод уходит. Тишина. Только дыхание, только ткань, шуршащая под моим телом. И он — рядом. Не совсем рядом. Но достаточно, чтобы я знала: я не одна.

– Ближе, – нетерпеливо озвучивает он, словно приказ, и, не дожидаясь моей реакции, притягивает меня вплотную к себе, будто пытаясь втиснуть в себя, как плоть в тесный, непреклонный узел. Его рука опускается мне на талию — ладонь тяжёлая, горячая, почти обжигающая сквозь тонкую ткань хлопковой рубашки. Я чувствую каждый изгиб его пальцев, каждый миллиметр давления, словно он не просто касается, а вбирает меня в себя, удерживая в своей власти. Спиной я прижимаюсь к его груди — твердой, сильной, будто высеченной из камня. Каждое его дыхание — как удар по сердцу, ритмичное, тяжёлое, проникающее сквозь кожу, вгрызаясь в мышцы. Пытаюсь хоть немного отодвинуться, изогнуться, выскользнуть — но его рука не даёт сдвинуться, словно стальная петля, плотно стянутая вокруг моего тела.

– Ночью холодно, – снисходительно поясняет он, произнося эти слова с лёгкой насмешкой, будто объясняет ребёнку, что дождь — это не беда, а просто природное явление. – Не бойся. Я не трону тебя сегодня.

Но слова его звучат не утешительно, а скорее как предостережение, как предупреждение, подкреплённое тишиной, которая, казалось, только что обострилась. Сегодня? Его слова ничуть не успокаивают — они лишь усиливают напряжение, как будто он говорит: «Сегодня — нет, но завтра, может, и да». И в противовес сказанному чувствую, как твёрдый, горячий стержень его мужского достоинства, упираясь мне в поясницу, медленно, но неотвратимо нарастает, проникая в ощущения, как тень, охватывающая тело.

Подаюсь вперёд, стараясь сбросить его прикосновение, выйти из зоны его влияния, но он не выпускает — и тут же, едва заметно, приподнимает меня за талию, будто проверяя, насколько я уязвима. Слышу, как он шумно, глубоко выдыхает — резко, почти с облегчением, будто его тело само подталкивает его к чему-то, чего он пока не решается сделать.

– Если не перестанешь ёрзать, трахну тебя прямо сейчас.

Голос его звучит тихо, но каждое слово — как удар кнута по нервам. Замираю, будто замороженная. Каждое мышце в теле будто сжимается в кулак, пытаясь не дать ни единого движения. Сердце колотится в груди, будто хочет вырваться наружу, бьётся в такт шуму в ушах, вспоминая каждый шорох, каждый звук, каждый жест. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться — но уснуть не получается. В голове — тьма, пустота, мысли сбиваются в клубок.

Долго лежу, прислушиваясь к его дыханию — тяжёлому, ритмичному, будто он сам не знает, где кончается его тело, а начинается мой. Кажется, каждый вдох он делает не для себя, а чтобы поддержать это напряжение, как будто его дыхание — это мера, по которой он меряет моё безмолвие. Треск огня в камине — то ли трещит дрова, то ли ломается сама тишина. Щепки, падающие в жаркий огонь, — мелкие, но громкие взрывы, будто кто-то тихо кричит в пустоте. За окном — тишина ночного леса, но не спокойная, а живая: шелест ветра в сосновых ветвях, цокот кабаньих копыт где-то вдалеке, тихий писк белки, скользящий между стволами, — всё это смешивается в один нервный фон, будто сама природа ощущает это напряжение, будто она тоже боится.

И только под утро, когда ночь уже почти сменяется сумеречным туманом, когда часы на стене пробили три, мне удается забыться — тревожным, дрожащим сном, в котором я снова и снова возвращаюсь к этому моменту, к его руке, к его дыханию, к его словам, к тому, как он сказал: «Трахну тебя прямо сейчас», — и я не знаю, во сне ли это, или в реальности, — но тело вновь ощущает его прикосновение, как будто он всё ещё держит меня, как будто он всё ещё рядом, как будто он всё ещё ждёт, когда я снова пошевелюсь.

5

Автобус качается на повороте, будто пытаясь вырваться из тоннеля, оставшегося за спиной, и Лерка смеётся, показывая мне фотки в телефоне — сначала селфи в уличном кафе, потом кадр с пляжа, где она позирует на фоне моря, обнимая крошечного песика в шляпке. Аня сзади напевает какой-то трек — не то поп-хит, не то старая ретро-баллада, которую она, кажется, слышала в детстве, — голос звенит, как колокольчик, и даже вибрация сидений отражает ритм. Она специально отсела от нас, чтобы спокойно послушать музыку в своих новых дорогущих наушниках — «Bose QuietComfort Ultra», с подсветкой, которая мерцает синим при каждом такте. Её лицо в полном погружении, как будто она не в автобусе, а в собственной галерею, где каждый звук — часть живописи.

За окном мелькают горы — серые, покрытые зеленью склоны, усыпанные бурыми пятнами скал, между которыми проскальзывает море, сверкая, как раскалённый металл. Внизу — океан, будто сотканный из тысячи кусочков зеркала, отражающих солнце. Красота невероятная, почти неестественная, словно кто-то вырезал этот пейзаж из фильма и вставил в реальность. Я достаю телефон — уже не первый раз за день, но на этот раз, чтобы сделать пару снимков для ВК, где давно не появлялся, потому что последние три года я веду блог в стиле «жизнь без фото» — только текст, мысли, иногда рисунки карандашом. Но сейчас — мгновение, когда хочется запечатлеть, как будто ты часть чего-то большого, хотя на деле — всего лишь один из сотни пассажиров, мчащихся вдоль побережья.

В этот момент автобус резко бросает в сторону — будто кто-то сзади ударил по кузову, и тут же сработали тормоза, — и я хватаюсь за поручень, как за последнюю опору. Телефон вылетает из рук, будто его вырвало из ладони ветром. Он падает, но не на пол — а прямо вниз, в проход, где его уже нет. Звучат испуганные крики пассажиров — кто-то вскрикивает, кто-то хрипло произносит «боже мой», кто-то просто молча смотрит в потолок, будто пытается понять, куда делась земля. И вдруг — визг тормозов, пронзительный, будто сталь рвётся вдоль рельс. Воздух сжимается, будто его выжали, как тряпку.

Нас заносит прямо на ограждение — металлические прутья, которые казались крепкими, как стена, начинают гнуться, как проволока. Слышно, как что-то трещит, хрустит — будто мир ломается по швам. Словно в замедленной сьемке, я наблюдаю, как автобус кренится в бок, резко наклоняясь в сторону пропасти, будто пытается упасть на крыльях. Его задняя часть сначала уходит вниз, а передняя — вверх, как будто пытается встать на дыбы, но тут же срывается. Он проламывает металлические прутья, будто они бумага, и — падает. Падает, не возвращаясь, не останавливаясь, не мечтая.

Оборачиваюсь к Лерке — она сидит на своём месте, держа в руках телефон, будто пытается его защитить. Её глаза — огромные, белые, как у кошки, которая только что увидела призрака. Она смотрит на меня, но взгляд её — не взгляд, а отражение страха, который ещё не успел вылиться в слово. Я пытаюсь что-то сказать, но язык не повинуется. Аню проверить не успеваю — она всё ещё в своём мире, в наушниках, и даже не поворачивает головы. Я вижу, как её пальцы дрожат, как будто она пытается переключить трек, но это — не музыка. Это — сигнал, что мир вокруг неё уже не тот.

Рывок — пальцы соскальзывают с поручня. Я падаю, ударяясь о что-то твёрдое — о край сиденья, о пол, о кого-то — не знаю, кто. Тело разворачивается, будто вращается в центре вихря. А дальше — всё происходит очень быстро: автобус несколько раз переворачивается, будто его бросили в стиральную машинку, и я — внутри. Меня швыряет по салону: сначала — в спину, потом — в голову, снова — в колено, будто кто-то бросает мяч в кабинет, где нет стен. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то молчит — и вдруг — удар. Один последний, сильный, будто кто-то сбил меня с ног, — и мир погружается в темноту. Всё. Ни звука. Ни света. Ни мыслей. Только тишина, как будто я ушлав самую глубину себя — туда, где ничего нет, кроме пустоты.

Распахиваю глаза и резко сажусь на постели, словно от удара током. Сердце бьётся в груди, будто пытается вырваться на свободу. Взгляд упирается в потухший очаг — чёрный, как уголь, с обгоревшими осколками дров, лежащими в каменном лотке. Воздух в комнате пахнет древесной пылью, мокрым деревом и чем-то тонким, едва уловимым — будто в нём ещё висит след последнего дыма. Я всё ещё в доме Адриана, но хозяина здесь нет. Ни звука, ни движения, ни тени. Я одна. Полная, абсолютная тишина, нарушающая даже собственное дыхание.

Делаю глубокий, медленный вдох, стараясь унять дрожь в руках. Меня трясёт не только от холода, но и от ощущения, что я не там, где должна быть. Рубашка на мне — тонкая, серая, с выцветшими краями, как у тех, что носят в старинных домах. Надеваю её на себя, словно щит, и растираю лицо руками — сначала осторожно, потом с силой, будто пытаясь стереть с кожи что-то неприятное, что не сходит с лица. Пальцы скользят по щекам, по скулам, по лбу — кожа холодная, почти липкая. Я чувствую себя как будто вытащенная из какой-то глубокой, забытой реальности.

«Это был сон. Просто сон, — шепчу я себе, — просто кошмар, который привиделся после того, как я упала…»

Но слова застревают в горле. Они звучат неубедительно, как будто кто-то другой говорит их мне издалека. Я понимаю, что это не сон. Это — нечто большее. Воспоминания врываются, будто сбившиеся с рельсов поезда: жаркий день в Абхазии, солнце, падающее сквозь зелёные листья каштана, смех подруг, их голоса, разлившиеся по ущелью. Мы сидели на обочине, пили чай из термоса, смеялись над чем-то глупым. Потом — автобус, дорога по ухабистой дороге, дождь, ветер, бессмысленная поездка, которая, казалось, должна была закончиться уютным вечером в гостинице. Но потом — обвал. Громкий треск, резкий поворот, крики, падение. Я видела, как скала срывается под колесами, как машина, словно марионетка, резко бросает вниз, в темноту. И — тишина. Полная, безвозвратная тишина.

А потом — свет. Свет, который не был солнечным. Свет, будто сошедший с экрана старого телевизора. Свет, который не греет, а окутывает, как пелена. Я не чувствую боли. Я не чувствую тела. Я просто… существую. Или, может, уже не существую. Я умерла? Да, наверное. Но почему тогда я здесь? Почему я снова дышу? Почему моё сердце бьётся?

Поднимаю руки, приподнимаю их перед собой, как будто проверяю, есть ли в них сила. Осматриваю. Пальцы — тонкие, длинные, с аккуратными ногтями, покрытыми лаком цвета «шоколадная пыль». Запястья — изящные, почти хрупкие. Я вижу, как кожа тянется к костяшкам, как свет падает на неё под углом — она блестит, будто только что вымытая. Я смотрю на себя — и понимаю: это не моё тело. Не моя кожа. Не мой рост. Не мой стан. Я — стройная, миниатюрная, как будто меня специально сделали для того, чтобы я была легкой, невесомой, чтобы легко проходить сквозь двери, не задевая рамы. Это тело — чужое. Женское. Молодое. И в то же время — как будто из другого времени. Как будто его сняли с портрета эпохи романтизма.

Значит, я умерла. А душа… моя душа — или что от неё осталось — попала в тело другой девушки. Как в переселении. Как в фильме, где человек оказывается в теле другого, но без возможности вернуться. Или… может, это не переселение, а что-то большее? Что-то, что выходит за рамки физики, за рамки здравого смысла.

«Не человека», — проносится у меня в голове, и мозг, словно старый компьютер, моментально вспоминает: ту самую «странную» пробежку. Прошлой ночью. Когда я, не зная зачем, выбежала из дома, в кромешной тьме, в дождь, по лесной тропе. Я бежала, не оглядываясь, будто убегала от чего-то. Но что? Я не слышала погони. Не чувствовала угрозы. Просто бежала — и вдруг остановилась. Оглянулась. А за мной — никого. Но на земле, под кустами, лежали следы. Следы, которые не похожи на человеческие. Они были… слишком узкими, слишком длинными. И шли не вперёд, а… в стороны. Как будто кто-то шёл, не двигаясь вперёд. Или… как будто что-то изменило направление. Я не могла объяснить, что это было. Но тогда, в тот момент, я почувствовала — я не одна. Я — не одна. И не просто в доме. А в чём-то большем. В чём-то, что называется «секта» или «община».

И что теперь делать? Как вернуться домой? К семье? К своим? К тому, что было? Или, может, вообще не возвращаться? Ведь, судя по всему, меня занесло в какую-то заброшенную, затерянную в горах общину. Дом Адриана — не просто дом. Это место, где живут те, кто не хочет быть частью мира. Кто-то, кто отказался от всего. От технологий, от времени, от денег. Кто-то, кто живёт по другому календарю, по другой логике. Кто-то, кто, возможно, верит в переселение душ. Или в нечто большее — в связь с природой, с духами, с чем-то, что невозможно назвать.

Солнечный свет льётся из маленьких, словно осколки стекла, окон. Он пробивается сквозь пыль, рассеивается в воздухе, превращая пылинки в крошечные звёзды. Сколько сейчас времени? Глупый вопрос — ведь здесь нет часов. Нет даже будильника, нет телевизора, нет смартфона. Нет ничего, что бы говорило: «Сейчас два часа дня». Я чувствую только, как солнце движется по небу. Оно поднимается — и теперь, кажется, уже заходит. Оно светит прямо в комнату, падая на пол, как будто указывает на что-то важное. Может, на дверь?

Не сразу я замечаю на краю постели стопку одежды — словно призрачное явление, выросшее из тишины ночи. Адриан не забыл о моей просьбе. Я медленно подползаю ближе, ощущая, как под ладонями скользит прохладная деревянная поверхность пола, а сердце внезапно сжимается от тревоги — что, если это не то, что я думала? Что, если он ошибся? Что, если это чья-то чужая одежда, случайно оказавшаяся здесь? Но нет — всё выглядит слишком аккуратно, слишком целенаправленно. Как будто кто-то специально подготовил этот момент.

Я наклоняюсь, осторожно разворачиваю вещи — и передо мной предстаёт криво скроенное платье из грубой, будто вырезанной ножом льняной ткани, с неровными швами, с потертостью по краю, словно его давно носили. Но — странно — ткань кажется почти новой, несмотря на внешнюю жесткость. Ни одного пятна, ни следа запаха, который мог бы указать на употребление. Никакого следа времени. Возможно, даже не из нашего мира. Я впервые вижу такую одежду — разве что в старинных фильмах, где героини в длинных, с короткими рукавами платьях шагают по улицам провинциальных городов, с гордостью держа в руках пакеты с хлебом и газеты. Это — не то, что носят в современных городах. Это — нечто иное. Древнее. Прямо из прошлого, но не из нашего.

Рядом, на полу, стоят парные ботинки — тёплые, мягкие, с узорчатой подошвой, напоминающие угги, но с более утончённой формой, будто вылепленные не из кожи, а из какого-то другого материала — тёмного, бледно-серого, с лёгким отливом, словно подсвеченные лунным светом. На ощупь — тёплые, почти живые. Я сажусь, снимаю с ноги старые, порванные тапки, и надеваю их. Каждый шаг — как будто вхожу в другой мир. Подошва плотно прилегает к ступне, будто обувь сделана специально для моего тела. Настоящая, настоящая, не искусственная.

Затем — платье. Сначала натягиваю его на себя, стараясь не задеть кожу. Ткань колется, как сухой пень, цепляется за каждый волосок, раздражает, жжёт. Но я терплю. Даже если кожа покраснеет, даже если останется след — лучше так, чем разгуливать голой, словно зверь в клетке. Я не знаю, где я, не знаю, кто я, не знаю, кто этот Адриан. Но я — не безымянная тень. Я — женщина. И я должна выглядеть как таковая. Даже если выгляжу странно.

Чувствую себя хорошо. По крайней мере, лучше, чем вчера. Нет боли в голове, не кружится голова, не тянет в сон. Нет озноба, не ломит мышцы. Сердце бьётся ровно, как будто оно снова научилось дышать. Я — жива. И это — уже победа.

Накидываю меховую жилетку — длинную, до колен, с густым, тёплым мехом, который, кажется, живой, словно дышит. Он тяжелый, но не тяжелее, чем должен быть — скорее, он будто держит внутри тепло, как будто сам излучает его. Я натягиваю её, закрываю шею, чувствуя, как тепло проникает в грудь, в спину, в ладони. Готова выйти. Осмотреться. Узнать, где я.

И в этот самый момент — дверь открывается. В комнату заходит женщина. Высокая, статная, с такой осанкой, что кажется, будто она не идёт — а плывёт по воздуху. Её волосы — густые, тёмные, как уголь, собранные в простую, но аккуратную косу, которая, казалось, не просто висит, а словно держит её голову на месте. Взгляд — пристальный, холодный, как лезвие, — она смотрит на меня, будто оценивает не одежду, а самого меня — моё тело, позу, дыхание, даже то, как я держу руки.

– Проснулась, наконец, — говорит она, и голос её — будто камень, упавший в тихий пруд. — Вижу, моя одежда подошла.

Что? Это её вещи? Я моргаю, пытаясь осознать. Но — логично. Где Адриан мог за ночь добыть такое платье? Не мог же он купить его в магазине. Да и вряд ли кто-то в городе носил бы такую одежду. Значит — одолжил. У кого-то. У кого-то, кто живёт здесь, рядом. У кого-то, кто знает, как выглядит настоящая одежда. У кого-то, кто — как она — высок, строен, с косой, как у неё.

И тут — я понимаю. Это не просто любовница. Это — кто-то более близкий. Кто-то, с кем Адриан связан не только телом, но и чем-то другим — обещаниями, обязанностями, древними правилами. Может, она — жена? Или — сестра? Или — та, кто держит ключи от этого дома?

Кожа под платьем горит сильнее, словно ткань пропитана кислотой. Я не могу объяснить, отчего. Может, потому что это — её одежда. Может, потому что я — чужая. Может, потому что я — не та, кого она ждала. Но я — здесь. И она — здесь. И между нами — тишина, полная неразговорённого.

– Брат просил присмотреть за тобой, пока он на охоте, – продолжает женщина, и мне становится стыдно за недавние мысли. В голове мелькает образ того, как я сидела на краю пустого балкона, сжимая колени, глядя в безмятежное небо, представляя, как быстрее убежать от этого места, от этой тишины, от себя самой. А теперь — её взгляд, пронзительный, как взгляд тех, кто давно знает, что такое жить вдали от всего.

– Я Инесса.

– Марина, – выдавливаю я, чувствуя, как горят щеки, будто я только что вышла из жаркой печи. Голос дрожит, словно я не сказала «Марина» — а выговорила «помоги», и это слышно каждому, кто стоит поблизости.

– Пойдем, накормлю тебя. У Адриана можно с голоду помереть.