Истинная для оборотня

Еще некоторое время меня молча перемещают сквозь сумрачный лес, пока сквозь кроны деревьев не пробиваются мерцающие огоньки. Приближаясь, я начинаю различать очертания деревянных сооружений, отдаленно напоминающих жилища. По всей видимости, это и есть их место обитания.

До меня доносятся приглушенные звуки речи, смех, а также улавливается аромат жареного мяса.

– Варго! – разносится крик одного из моих похитителей. – Мы привели дар!

Несколько торопливых шагов, и меня грубо швыряют на землю, прямо к ногам некоего мужчины. Преодолевая телесную боль, я сажусь, обхватив себя руками, пытаясь прикрыть наготу.

За моей спиной полыхает большой костер, на котором вертелась туша неведомого зверя. А вокруг, расположившись на массивных бревнах, сидят… варвары. Полуобнаженные, неопрятные, облаченные в звериные шкуры и мех. В основном это мужчины, но есть и несколько женщин.

У того, кто сидит напротив меня, имеются даже две спутницы. Одна из них игриво водит пальцем по его внушительной груди, покрытой темными татуировками, вторая ласкает его бедро с внутренней стороны.

Нет никаких сомнений – он здесь принимает все решения. – Это вместо оленя? – с явной насмешкой вопрошает он, и присутствующие взрываются хохотом. – Прости, вожак. Добыча не удалась, – с покорностью произносит один из моих пленников.

Вокруг меня безжизненно падают тела зайцев — их шкурки разбросаны по земле, словно обрывки старых тряпок, пропитанных кровью и страхом. Каждый вздох, каждый хруст костей, каждый хлюпающий звук, сопровождающий их падение, будто бьет по мозгам. Я стою на краю этого ужасного, безжалостного поля, и впервые в жизни понимаю, что сама — не просто наблюдатель, а часть этой жуткой, кровавой иерархии. Я — добыча. Я — добыча, которую можно отдать, как мешок картошки, — просто так, без лишних слов. И этот факт заставляет моё тело покрываться липким потом, а сердце — биться, как бешеное, словно хочет вырваться из груди.

Мужчины, собравшиеся вокруг, словно лавочники на ярмарке, где вместо овощей — живые существа, без стеснения разглядывают меня. Их взгляды — не просто оценка, а пристальное, почти жадное обследование. Они оценивают форму, размер, цвет кожи, даже то, как дышит тело. Кто-то оскаливается, обнажая желтые, пожелтевшие зубы, кто-то облизывает губы, словно уже представляет, как будет кусать. Всё это — не просто взгляды, а часть механизма, где человек становится объектом, а не личностью. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается — стыд, смешанный с ужасом, заставляет щеки вспыхивать, будто на них наложили раскалённый железный пресс.

Но среди этой толпы один человек выделяется. Его взгляд не скользит по мне, как у остальных, а прикован ко мне. Он стоит чуть в стороне, чуть отстранённее, но его глаза — как две тёмные ловушки. В них — не жадность, не агрессия, а что-то гораздо более странное: глубокие раздумья, тревога, словно он пытается увидеть за моей кожей не тело, а… душу. Он склоняет голову набок, будто пытается услышать что-то невидимое, что-то, что исходит от меня, — шёпот из прошлого, или предсмертный крик, или просто мысль, которую никто другой не способен прочитать. Его брови сжимаются в тугой узел, а губы — лёгко шевелятся, будто он произносит что-то, что не хочет слышать никто, кроме него.

Его спутница, молодая женщина с резкими чертами лица и холодным взглядом, замечает его реакцию. Она мгновенно прижимается к нему, будто защищая, словно пытаясь заблокировать его внимание. Её пальцы впиваются в его руку, а губы шепчут что-то на ухо — не любовные слова, а предупреждение, завистливое, язвительное. «Не смотри на неё. Она не твоя. Она — чужая. Она — добыча». И в её глазах — не просто ревность, а настоящая угроза. Она видит во мне угрозу своему положению, своей власти, своей безопасности. И это — не просто ревность, это — борьба за выживание.

— Ладно, присаживайтесь, — говорит предводитель, громко, с ноткой высокомерия, будто приглашая к столу, где в качестве закуски — человеческие тела. — Угощайтесь. Пусть будет праздник.

Он произносит это так, будто речь идёт о фруктах, а не о людях. Его голос — как у барона, который раздает земли, но не сады, а кости.

— Что касается этой, — он небрежно кивает в мою сторону, — забирайте. Поделите между собой. Кто хочет — тот и возьмёт.

И тут начинается самое страшное. Я не могу пошевелиться. Внутри — паника, как в ловушке, где нет выхода. Меня охватывает липкая, холодная дрожь, словно я уже вовсе не человек, а кусок мяса, подверженный дележке. Толпа гудит, как пчелиный улей, полный яда. Их голоса — это не крики, а ритм, который заставляет дрожать каждый нерв:

— Спасибо!

— Спасибо, предводитель!

— Какая-то она худая…

— На один раз хватит…

— Я первый!

— Эй, в прошлый раз ты первым был!

Каждое слово — как удар топора по кости. «Я первый!» — кричит кто-то, и тут же — насмешливый ответ: «В прошлый раз ты первым был!» — будто кто-то уже пользовался мной, а теперь снова. И это — не просто оскорбление, это — подтверждение того, что я — не личность, а предмет, который можно использовать, снимать, возвращать, снова использовать. Я — не человек. Я — объект.

Глаза закрыты. Но перед глазами — картина: толпа, которая тянется ко мне, как к куску мяса на вертеле. Я вижу, как руки, покрытые грязью и мозолями, тянутся ко мне. Я чувствую, как кто-то уже касается моей щеки, как будто проверяет, не живая ли я. А потом — удар, и боль, и обморок, и снова — толпа, и смех, и крики: «Да здравствует Альфа!»

И тогда — ужас. Он не просто кружит голову. Он — заставляет меня упасть. Я понимаю: это не сон. Это не кошмар. Это — реальность. И я — часть этой реальности. И я — уже не я. Я — то, что можно отдать. То, что можно съесть. То, что можно забыть.

Нет! Не может быть! Это — просто кошмар! Я — не то, чем я была. Я — не то, чем должна быть. Я — не то, чем должна быть!

Но — если это не кошмар, то что же это?

Кто-то тянет ко мне свои грязные руки — липкие, обветренные, с облезлыми ногтями, будто вытаскивающие меня из чьей-то могилы. Я дергаюсь, вскрикиваю, сжимаюсь в комок, словно пытаясь уменьшиться до размеров мелкой дрожащей мыши, и откатываюсь в сторону альфы — крепкого, уверенного в себе, с глазами, полными неприязни и страха. Тот брезгливо отталкивает меня ногой, будто я кусок мусора, — и я падаю, ударяясь спиной о ледяной камень, от которого в жилах мгновенно застывает кровь. Холод проникает сквозь ткань куртки, будто пальцы мёртвых.

Кто-то хватает меня за плечо — с такой силой, что кость будто бы трещит, — и начинает тянуть по земле, цепляясь за одежду, за волосы, за шею. Мерзлые выступы скалы, обломки старых деревьев, обледеневшие корни — всё это терзает кожу, рвёт тонкую ткань рубашки, оставляя кровавые полосы. Каждый метр пройденного пути — как путь через ад. Чьи-то пальцы, холодные, как железо, внезапно сжимают мою грудь — не просто прижимают, а буквально вдавливают, щиплют за сосок, вызывая боль, от которой перехватывает дыхание, будто кто-то вырвал у меня сердце. Я кричу, но голос теряется в ветре, словно его просто нет.

– Нет! Не трогайте меня! Отпустите! Пожалуйста! Я не хочу! Я не хочу!

Пытаюсь вырваться, визжать, отбиваться, пытаться убежать — но силы не равны. Они — сильнее, жестче, безжалостнее. Я — дрожащая, обессиленная, запятнанная страхом. Мое тело уже не слушается — только рефлексы, только молитвы, только молчаливый крик души.

И вдруг — гул толпы, наполненный шепотом, хриплыми голосами, тяжёлым дыханием — прорезает раскатистое рычание. Оно не просто звучит — оно пронзает всё: воздух, плоть, кости. В воздухе мелькает тень — огромная, чёрная, как сгусток ночи, — и передо мной появляется огромный черный волк. Его глаза — как раскалённые угли, в них — не просто звериная ярость, а что-то большее — разум, воля, древняя сила. Он стоит, расправившись, как живой щит, и его тень накрывает меня, будто плащ из тьмы.

Голоса моментально стихают. Все, кто только что издевался надо мной, кто тянул, толкал, рвал, — замерли. Даже ветер замер. И тогда — меня наконец отпускают. Руки, сжимавшие моё плечо, упали. Пальцы, щипавшие грудь, исчезли. Я лежу, дыша, дрожа, как лист, — но уже не один. Я — под защитой.

– Адриан?! – в оглушающей тишине, словно из другого мира, звучит шокированный голос альфы. Он смотрит на волка, будто видит призрака, будто не верит своим глазам. Его голос дрожит, как у ребёнка, увидевшего своё прошлое.

Черный волк покрывается дымкой — тонкой, серебристой, будто туман, поднимающийся с земли. Кожа его, казавшаяся жесткой, как броня, мягко меняет форму. Кости смещаются, мышцы перестраиваются, волосы вырастают, тело обретает человеческие очертания. И вот уже передо мной — мужчина. Тот самый. С теми самыми глазами — тёмными, глубокими, с оттенком задумчивости, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня. С лицом, которое кажется вырезанным из камня, но в котором — трепет, усталость, и что-то странное… почти любовь.

Я ошарашенно смотрю на него, не понимая, как такое вообще возможно. Что это — магия? Слияние с природой? Проклятие? Судьба? Я ведь не верила, что такие вещи существуют. Я не верил, что кто-то может быть одновременно и человеком, и волком. Что кто-то может прийти — не спасать, не защищать, а именно — быть.

Видимо, мой мозг решает, что на сегодня потрясений достаточно. Он не выдерживает — ни физически, ни морально. И в следующий миг, когда тень волка всё ещё лежит на мне, а голос альфы звенит в ушах, — тьма милосердно забирает меня в свои объятья. Я больше не чувствую холода, не слышу криков, не вижу лица, которое пугало меня. Я просто падаю — не телом, а душой — в бездонную, тёплую, безмолвную пустоту, где нет боли, нет страха, нет никого, кроме одного — тишины, которая наконец-то стала моим другом.

3

Первое, что вижу, когда прихожу в себя, — это черные макушки деревьев, теряющиеся в бескрайнем ночном небе, усыпанном россыпью ярких, будто выжженных изнутри звезд. Они мерцают, как древние символы, высеченные в ткани Вселенной, и кажутся столь же неприступными, сколь и загадочными. Воздух — холодный, пронизывающий, с легким оттенком хвои и влажной земли, будто ночь только что выдохнула последний свой вздох. Меня снова куда-то несут — но уже не швыряя, не роняя, а бережно, осторожно, словно дитя, которое не хочется уронить даже в самый сильный шторм. Я лежу на руках, прижатая к теплой, твердой груди, и чувствую, как бьется сердце — ровно, мощно, будто говорит: «Ты жива. Ты здесь. Ты в безопасности».

Вырваться не пытаюсь — слишком слаба, слишком растеряна. Даже мысль о том, чтобы попробовать встать, вызывает панику: тело будто превратилось в мокрую тряпку, мышцы отказывают, а мозг, кажется, заполнен ватой. Я просто лежу, закрыв глаза, и слушаю — слушаю, как дышит тот, кто меня несет. Слышу шум ветра в верхушках сосен, поскрипывание сучьев, далекий, почти незаметный крик совы. А потом — и тут же — знакомое лицо. Оно появляется перед глазами, как будто вырезано из темного дерева, с резкими чертами, но при этом — удивительно мягкое. Адриан. Он тот самый, кто умеет превращаться в волка. Я видела его в таком обличье — огромного, с шерстью, как у бури, с глазами, горящими огнем, — и тогда мне было страшно. Но сейчас он рядом, человек, и его лицо не вызывает у меня ни ужаса, ни отвращения. Напротив — какое-то странное чувство покоя, будто он — часть моей жизни, хотя мы едва ли когда-либо говорили.

Он пахнет потом — сильным, мужским, как будто только что пробежался по лесу, — и костром — дымом, смолой, сожженной древесиной. Это не запах грязи или пота, а что-то большее — как будто сама природа, впитавшая в себя его тело, излучает этот аромат. И странно, но этот запах не вызывает отторжения. Напротив — он успокаивает, будто говорит: «Я здесь. Я твой. Я — твой защитник». Я чувствую его тепло сквозь ткань куртки, и мне становится легче. Даже если бы он был волком, я бы не испугалась — потому что он — Адриан. И я знаю: он не причинит мне вреда.

Слышу отдаленный гомон голосов — тихий, еле уловимый, будто кто-то шепчет у костра. Голоса перекликаются, звучат по-разному — кто-то смеется, кто-то что-то объясняет, кто-то поет старинную, почти забытую песню. Мы всё ещё в лагере. Но слово «лагерь» звучит теперь странно — слишком воинственно, слишком армейски. Лучше сказать — общинный котел, где люди живут вместе, не подчиняясь никаким законам, кроме своих собственных. Здесь нет начальников, нет распорядков, но есть своя иерархия — по опыту, по уважению, по способности выжить. Это не поселок, не деревня и не тюрьма. Это — нечто большее. Это — община, где каждый — часть чего-то большего, чем просто человек. Кто-то живёт в шалашиках из веток и палой коры, кто-то — в домах из старых деревянных бочек, кто-то — в пещерах, укрытых мхом. И каждый вечер, когда солнце скрывается за горами, они собираются у костров, делятся едой, рассказывают истории, молятся природе. Их мир — не из книг, не из новостей, а из памяти, из уст, из огня, который не гаснет.

Сложно подобрать точное слово. «Община» — ближе всего. Но даже оно — не совсем. Это не утопия, не рай, не арена выживания. Это — место, где люди живут не для того, чтобы выжить, а чтобы быть. Жить — значит дышать, смотреть в глаза друг другу, делиться теплом, знать, что ты нужен. И, возможно, именно поэтому я не боюсь быть в его руках. Потому что здесь — не страх, а связь. И я — часть этой связи.

– Куда вы меня несете? – спрашиваю с осторожностью, чувствуя, как в горле пересыхает от напряжения, а пальцы невольно сжимаются в кулаки, словно пытаюсь удержать хоть какую-то опору в этом непонятном, неподконтрольном мире. Он молчит — только шаги его по бетонному полу звучат ровно, будто метроном, отмеряющий время, которое я не могу оценить. Он идёт вперёд, спиной ко мне, плечи — широкие, напряжённые, как у человека, вынужденного нести тяжесть, которую не должен был бы нести. Его взгляд устремлён прямо перед собой, словно он и правда не слышит вопроса, но, может, просто не хочет отвечать. А может, уже давно не слышит — в голове мелькает мысль: не потерял ли он способность воспринимать мир, как обычный человек?

Память, как верный, но беспокойный слуга, немедленно возвращается к последним секундам до обморока — острая боль в виске, шум в ушах, хруст кости, ощущение, что кто-то резко ударил по голове, а потом всё поплыло, как будто мир сжался в крошечную точку, и я провалилась в чёрную пропасть. Я вспоминаю, как падала, как в последний раз видела свет — тусклый, желтоватый, от старой лампы на потолке. А теперь — тишина, холодный пол, дрожащее дыхание, и, главное — ничего не болит. Ни шея, ни голова, ни рёбра. Никаких ссадин, никаких внутренних повреждений. Это странно. Это слишком странно. Если бы меня избивали, я бы, по крайней мере, чувствовала боль. А тут — ни синяков, ни порезов, ни даже следов крови. Даже одежды нет. Я — голая. Совершенно, абсолютно голая. И это не просто неудобно — это пугающе. Как будто кто-то снял меня с кожи, как снимают с тела одежду, не оставив и следа. Или... я вообще не существую в этом мире — только тень, которая не может быть прикрыта.

– Как долго я была без сознания? – уточняю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в голове уже крутятся тревожные мысли: не прошло ли уже суток? Не была ли я в коме? А может, это просто минуты? Пять? Десять? Или — ужас — часы? Я не знаю. Не могу определить. Всё, что остаётся — это его голос, его тело, его шаги. И его лицо.

Он оборачивается. Наконец. Глаза — тёмные, будто поглотившие свет, взгляд — усталый, измождённый, как у тех, кто давно не спал, кто не знает, где кончается ночь, а начинается день. Он смотрит на меня — долгим, тяжёлым взглядом, словно оценивает, жив ли я ещё, или уже умерла, но кто-то забыл убрать тело. И, наконец, произносит:

– Недолго.

Голос — низкий, хриплый, будто вырезанный из камня. Он проникает сквозь кожу, застаивает дыхание, и, как будто, впивается в живот, вызывая странное, тянущее ощущение — не боль, а что-то вроде внутреннего сжатия, как будто что-то внутри меня неожиданно застыло. Я не могу понять, что это — страх, тревога, или что-то большее. Может, это реакция на его слова. А может — на его лицо. Перед тем как он снова отворачивается, я замечаю — на его лице несколько свежих ссадин. Одна — на скуле, как будто оцарапало о бетон. Другая — на подбородке, почти не кровоточащая, но видно, что только что. А ещё — шрам, еле заметный, на виске, тянущийся по волосам. Словно он сам когда-то прошёл через то же самое. Или — нечто похожее. И, возможно, это не просто следы — это признаки борьбы. Или — усталости. Или — того, что он тоже был в беде.

И в этом моменте я понимаю: он не просто несёт меня. Он — выживший. Или — тот, кто выжил. А я — то, что он несёт. Не для себя. Не ради себя. А потому что не может оставить. Или потому что не может убить. Или — потому что я — часть чего-то большего. Или — просто потому что я жива. И он — тоже.

Облегченно выдыхаю, собираясь с мыслями, — каждый вдох кажется тяжёлым, будто воздух внутри меня не просто тяжелый, а пропитан пеплом и страхом. Он ведь помог мне — спас от толпы насильников, сбив их с ног, резко, будто призрачный удар из тьмы. Но зачем? Зачем ему было рисковать, выходить на улицу, становиться мишенью для ярости тех, кто, казалось бы, уже добил меня? Вряд ли он сделал это по доброте душевной, по милосердию или жалости — такого, как у него, не бывает. У него есть цель. У него есть своя, личная причина, и, скорее всего, она связана со мной.

Но что?

«То же, что и другим», — раздается в голове чужое, будто чьё-то шепотом сказанное, и это словно раскалённый нож, вонзающийся в мозг.

Господи, да что ж это за игра такая? Кто он? Кто эти «другие»? Зачем мне это нужно?

Неприятная догадка царапает сознание, как осколок стекла, медленно врезающийся в кожу. Липкий, тяжёлый страх расползается внутри, окутывая тело, словно тонкая плёнка, пропитанная влагой и отчаянием. Казалось бы, я жива — но живая ли я, если каждый мой шаг, каждый вдох, каждый взгляд на мир теперь пропитан подозрением?

Голова идёт кругом — не только от мыслей, но и от духоты. Здесь, в этом заброшенном, полуразрушенном помещении, царит жара, словно внутри печи. Воздух въедается в лёгкие, не давая дышать. Пахнет гарью, старыми тряпками, чем-то горелым и прокисшим — как будто здесь когда-то кипятили нечистоты, а потом бросали на пол, не вымыв.

Подхожу к лавке — криво сколоченной, с потрескавшейся краской, покрытой пылью и пятнами. Рассматриваю утварь: три чашки, одна из которых — с комками мутной, тягучей субстанции, похожей на высохшую слизь, смешанную с остатками чего-то похожего на жир. Что это? Кто это оставил? Может, кто-то пытался пить, но что-то пошло не так… Или это просто отбросы?

Склоняюсь, чтобы понюхать — и нос щиплет от едкого, прогорклого запаха, будто вдыхаешь дым от сожжённого мяса. Фу!

Остальные две чашки — пусты. Ни капли. Ни следа. Как будто их использовали только для вида, чтобы показать, что здесь кто-то жил. А рядом — три тряпки, сваленные в кучу. Выглядят они грязными, обвисшими, с пятнами, которые, возможно, не выстирались. На них — следы, похожие на отпечатки пальцев, или что-то более странное… Не трогаю. Ни за что. Даже прикоснуться — и мне будет казаться, что я снова чувствую чужие руки.

А вот в ведре — вода. Настоящая, прозрачная, хотя и не блестящая. При таком скудном освещении, едва пробивающемся сквозь разбитое окно, трудно определить, чиста ли она. Но она — тёплая. Слишком тёплая для такой погоды, словно её недавно нагрели на огне.

Помыться и правда нужно. Не ради приказа того мужчины, не ради его требований, не ради чистоты — хотя о ней я тоже думаю, как о почти мечте. Прежде всего, мне нужно избавиться от чужих прикосновений. Смыть их с кожи, с волос, с ногтей, с лица. Смыть — и, может быть, тогда станет чуть легче. Смыть — и, может быть, останется хоть какая-то надежда, что я всё-таки не стала частью этой системы, не стала частью его игры.

Я не хочу быть куклой. Я не хочу быть вещью. Я — человек.

И всё же…

Когда я опускаю руку в воду — она не холодная, не тёплая, а… живая. Как будто вода помнит, кто в ней был раньше. И я чувствую, как кожа начинает дрожать, будто от страха, а не от холода.

Я не знаю, кто он.

Я не знаю, зачем он спас меня.

Но я знаю — я должна выжить.

Иначе — я стану тем, кого он хочет видеть.

Тем, кого он уже давно готов.

Первым делом умываюсь — ладони омываю холодной водой из крана, словно проверяя, не обманула ли меня тишина утра. Потом беру одну из пустых чашек, изготовленных из глины, с тонкими изъянами на краю, — они, как и всё в этой избе, выглядят простовато, но служат верой и правдой. Зачерпнув воду из ведра, стоящего у порога, с улыбкой на губах, я поливаю себя — сначала снизу, по ногам, потом по бокам, как будто стираю с себя зимнюю пыль. Вода, тёплая, но не горячая, скользит по коже, оставляя после себя лёгкое ощущение прохлады, будто кто-то провёл по телу влажным мешком. Щели в полу, где раньше заселились трещины, впитывают воду, как губка, и тут же исчезают, будто их и не было. Может, это и есть примитивная, но настоящая баня — без парилки, без двери, только солнечный свет, что пробивается сквозь запотевшее окно, и душ, который приходит не из крана, а из ведра и камней.

Дверь вдруг распахивается с треском, будто её кто-то резко вышибил. Врывается морозный воздух, несущий с собой запах хвои, дыма и чего-то древнего — будто сама природа ворвалась в дом. За дверью появляется он — мой «спаситель», как я его теперь называю в мыслях. В руках — всё то же ведро, но теперь оно до краёв наполнено водой, почти до самого края, и, кажется, даже немного шевелится от тяжести. Он стоит, не снимая шапки, смотрит на меня взглядом, в котором — и тревога, и лёгкая усмешка, будто знает, что я уже не одна такая, кто пытается обойтись без чистки.

Он окидывает меня быстрым, пронизывающим взглядом — словно оценивает, насколько я испачкана, насколько нужна помощь. Потом, не говоря ни слова, ставит ведро на плиту, как будто это обычная посуда, и шагает к очагу. Там, в глубине, горят уголья, а поверх них — камни, потемневшие от времени, с трещинами, как у старых костей. Он берёт их руками — голыми, без перчаток, без страха, будто эти раскалённые куски — всего лишь деревянные палочки. И вдруг, с лёгким хрустом, бросает их в ведро. Вода мгновенно начинает шипеть, бурлить, вздыматься пеной, выбрасывая вверх плотные струи пара. От этого взрыва пара мне становится душно, но не от жары — от того, что я впервые в жизни вижу, как кто-то делает это так… естественно. И почему-то мне кажется, что ему совсем не больно. Никакого жжения, никакого дрожания — только тихий шепот камней, которые, кажется, сами по себе говорят: «Мы уже были здесь, мы знаем, что делать».

– Почему ты ещё не помылась? – в сознание врывается его хриплый голос, будто из-под земли. Он говорит резко, но не грубо — скорее, с тревогой, будто я нарушила какую-то древнюю традицию. Я хочу что-то возразить, но слова застревают в горле, как кость, которую невозможно проглотить. В следующую секунду он шагает ко мне — медленно, уверенно, словно знает, куда идти. Его шаги по земляному полу — тяжёлые, но аккуратные, как удары сердца.

– Повернись, – командует он, и я подчиняюсь. Поворачиваюсь к нему спиной, чувствуя, как кожа покрывается мурашками — от страха, от неожиданности, от того, что я снова в его власти, но уже не как пленница, а как та, кого нужно очистить.

Он подходит к лавке, где лежит старая, потрёпанная тряпка — она уже не ткань, а скорее сгусток, покрытый пятнами, похожими на следы от земли и масла. Он берёт её, опускает в чашку, где плавает тёмная, зловонная жидкость — отвар коры, трав, соли, может, даже мочи, что-то, что пахнет так, будто его готовили годами. Затем, с усилием, начинает тереть меня — не по коже, а по телу, будто стирая с него не только грязь, но и прошлое. Каждое движение — резкое, но не жестокое. Он не спешит, но и не теряет ни секунды. Каждая черта его лица — от шрама на скуле до бороды, слегка посеревшей от дыма — говорит о том, что он не просто человек, а тот, кто живёт по другому календарю — не по дням, а по смене времён года, по мере накопления грязи, по мере того, как тело требует очищения.

Я чувствую, как под тряпкой что-то сдвигается, как будто внутри меня что-то разжигается — не боль, а что-то большее. Очищение. Не просто телесное, а... внутреннее. И, может быть, именно это — настоящая баня. Не в парной, а в этом пространстве между мной и ним, между холодом и жаром, между тем, кем я была, и тем, кем стану.

Жесткая ткань, будто наждачная бумага, оставляет по коже едва заметные, но ощутимые полосы — резкая боль пронзает плечо, заставляя вздрогнуть. Шумно втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, морщусь, прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать от жгучей боли, — от этого звука, от его хрипловатости, от того, как тело вспыхивает огнём, словно каждый нервный окончание кричит от обиды. Кожа горит, будто её только что вытащили из печи, и даже дыхание кажется слишком тяжёлым, чтобы вынести это без дрожи.