Истинная для оборотня

Когда спина и плечи уже горят огнём, как будто на них сожгли тонкий слой кожи, я снова слышу его голос — резкий, повелительный, без лишних слов:

– Повернись.

Я медленно поворачиваюсь, ощущая, как мышцы с трудом подчиняются приказу, будто всё тело ещё не остыло после предыдущего сеанса. Импровизированная мочалка, сжатая в его руке, снова проходит по ключицам — тяжёлая, влажная, с неприятным запахом старой ванны и незамытой грязи. Каждое движение — как бич по коже, мелкие порезы, ожоги, резь, от которой хочется закрыть глаза и уйти в себя. Но я не могу. Я должна выдержать.

– Дальше я сама, – пытаюсь возразить, но голос дрожит, как лист на ветру, – я не уверена, что справлюсь…

Он хмыкает — коротко, саркастично, как будто я только что сказала что-то настолько наивное, что даже смешно. Его рука сжимает мою ладонь, вкладывает в неё мокрую тряпку, и он отступает — на шаг, на два, будто даёт мне пространство, чтобы действовать, но при этом остаётся рядом, наблюдает, как я двигаюсь, как дышу, как терплю.

Я зачерпываю ещё немного вонючей субстанции — тёмной, липкой, с примесью остатков мыла, засохших волос и чего-то, что, наверное, когда-то было едой. Всё это — результат недели, проведённой в бегах, в грязи, в холоде, в непрерывной борьбе за выживание. Теперь это — мой инструмент очищения. Аккуратно, стараясь не нанести вреда, размазываю смесь по груди, по животу, чувствуя, как кожа реагирует — то жжёт, то щиплет, то просто напрягается от ощущения чужого прикосновения. Глаза невольно скользят в сторону мужчины — проверяю, не смотрит ли он на меня.

Вопреки ожиданиям, он не смотрит. Его взгляд уходит в сторону, будто он не замечает моих движений, не замечает меня. Он берёт другую чашку, опускает её в ведро, наполняет водой из второго — той самой, что была вначале, той, что уже побледнела от грязи, но всё ещё течёт. Струйка воды струится по его телу — крупному, мускулистому, покрытому шрамами, следами от ударов, ожогов, ссадин. Мощное тело, словно выточенное из камня, с рельефными мышцами, которые даже в покое кажутся живыми — дышащими, пульсирующими. Вода стекает по спине, по бёрам, оставляя блестящие полосы, и я невольно задерживаю взгляд — впервые за долгое время чувствую, как сердце начинает биться быстрее, как будто внутри что-то щёлкнуло.

Он тут же перехватывает мой взгляд — резко, как будто угадал, что я смотрю. Глаза его — тёмные, глубокие, безжалостные. Он не улыбается, не смеётся, не делает вид, что ничего не происходит. Он просто смотрит — и от этого смотреть становится ещё тяжелее.

Щеки горят, будто их обожгли. Я отворачиваюсь, будто от укуса, и возвращаюсь к своему занятию — к мокрой тряпке, к грязи, к телу, которое надо очистить, но не от грязи, а от всего, что накопилось внутри. От страха. От страха быть забытой. От страха быть убитой. От страха быть тем, кем я стала.

Должна признать, что, несмотря на противный запах — едкий, будто из старого бочки с кислым молоком, смешанный с привкусом гнили и чего-то химического, — субстанция действительно хорошо мылится. Пузыри образуются быстро, густо, плотно обволакивая кожу, словно тёплый мыльный туман. Наношу её на оставшееся тело — на руки, плечи, спину — и начинаю тщательно смывать, водя руками по коже, стараясь не потерять ни капли. Вода в ведре быстро заканчивается, её и так там было совсем немного — еле-еле покрывает дно, да и та — мутная, с жёлтыми разводами. Смывая, я чувствую, как тело постепенно освобождается от грязи, но часть «мыла» остаётся — липкая, тягучая, почти как желе, — и не смывается полностью. Она ложится тонким слоем на кожу, оставляя ощущение влажности, чуть жирноватости, почти как после нанесения масла.

«Наверняка потом будет щипать и чесаться, — думаю я, — особенно на руках и в складках. А может, ещё и раздражение появится. Но что поделать — не вымыться, значит, не вымыться». Возвращаю пустое ведро на лавку — деревянная поверхность давно уже обветшала, на ней — следы старых пятен, крошащиеся осколки, а у самого края — кольцо, где когда-то стояла бочка. Краем глаза замечаю, как мужчина, стоявший у края, скользит по мне изучающим взглядом — медленно, оценивающе. Его глаза останавливаются на моих руках, потом — на шее, потом — на спине, где кожа уже почти вся вымыта, бледная, влажная, с лёгким розовым отливом от воды. Он делает шаг вперёд, наклоняется, схватив за край ведра — и щедро, почти с размахом, выливает остатки своей воды прямо на меня. Вода бьёт по телу, обжигая, льётся по спине, стекает по ногам. Я машинально вскрикиваю, сжимаю кулаки, но не отступаю — просто стою, как вкопанная, ощущая, как холодное обжигает кожу.

– С-спасибо, — негромко говорю я, стараясь не смотреть на него, хотя внутри всё сжимается. Голос дрожит, словно я только что вышла из воды, но не той, что в ведре, а из глубокого, не до конца понятного страха. Он подходит вплотную — его тень падает на меня, он стоит так близко, что я чувствую его дыхание, его тепло, его тень. Он наклоняется, ведёт носом по моей шее — осторожно, почти ласково, будто пытается что-то унюхать. От этого движения у меня по коже пробегает дрожь, мышцы напрягаются, я обнимаю себя руками, будто защищаясь от чего-то невидимого. Делаю шаг назад — и тут же понимаю, что это бессмысленно. Мы одни. Здесь, в глухом уголке заброшки, за деревянной лавкой, за старыми досками, за пыльными бочкими, — никого. Он сильнее, выше, шире, сильнее, чем я. Если захочет взять меня прямо здесь и сейчас — в этом тихом, заброшенном пространстве, где никто не услышит, не увидит, не поможет — ничто не сможет ему помешать. Даже мой страх, даже сопротивление.

Он хмыкает — коротко, саркастично, как будто что-то подтверждает. Затем берёт с лавки сухую, потрёпанную тряпку — тёмную, с пятнами, с обрывками ниток, — и начинает обтирать меня. Сначала — спину, потом — руки, потом — шею. Движения резкие, почти жестокие, но при этом — с какой-то странной аккуратностью. Он не спешит, не торопится, словно проверяет, как я выгляжу после воды, какая у меня кожа, как она реагирует. Я снова пытаюсь взять тряпку — протягиваю руку, стараясь дотянуться, но он резко отводит свою — с такой силой, что я чуть не теряю равновесие. Его пальцы, сильные, с обломанными ногтями, словно вцепаются в мою ладонь, а потом отводят — не жестоко, но точно, как будто говорят: «Ты не туда тянешь. Я — здесь, и я решаю, что делать дальше». Я замерла, не дыша. В голове — пустота, но внутри — буря. Он смотрит на меня, не отводя взгляда, и я вижу в его глазах не просто равнодушие, а что-то большее — ожидание, проверку, возможно, даже наслаждение.

Его молчание напрягает — оно не просто тишина, а тяжёлый, насыщенный смыслом паузой, будто он держит в себе целую бурю, медленно разворачивающуюся в моём сознании. Он смотрит на меня, не отводя взгляда, и в этом взгляде — холодная, почти жестокая выдержка, словно он уже давно продумал каждый мой жест, каждый жест её тела, каждый шаг. Я чувствую, как внутри меня что-то сжимается — не столько от страха, сколько от ощущения, что я не в своей власти, что моя воля тут же, как и моё тело, становится частью его игры, в которую он играет без правил.

Я машинально прижимаю руки к груди, будто защищаясь от чего-то, что ещё не произошло, но уже присутствует в воздухе. Голову опускаю вниз, к плечам, словно хочу стать невидимой. Мне хочется, чтобы он понял: я не желаю его прикосновений. Я не хочу, чтобы он трогал меня. Но, кажется, ему всё равно. Он не спрашивает, не уточняет, не останавливается. Он просто продолжает — как будто я не человек, а предмет, с которым можно обращаться, как ему угодно.

Сухая, потрёпанная ткань снова скользит по моему телу — лёгкая, почти незаметная, но оставляющая след: кожа мгновенно покрывается морозным ознобом, будто её только что вытерли холодной водой. Влага уходит, оставляя ощущение пустоты, нехватки, чего-то важного, что было утрачено. И мне остаётся только ждать — ждать, пока закончится эта изощрённая пытка, ждать, пока он наконец отпустит меня, или, наоборот, — когда всё-таки произойдёт то, чего я так боюсь.

Он тщательно вытирает мои плечи — каждый сантиметр, как будто я — драгоценный артефакт, который нужно бережно очистить от любого следа. Его пальцы, сильные и уверенные, двигаются по коже, словно оставляя на ней невидимые следы. Затем — живот. Он не торопится, не спешит. Каждое движение — с расчётом, с намерением. Он знает, как дрожит кожа, как реагирует тело на лёгкое прикосновение, какое напряжение скапливается в мышцах, когда ты пытаешься не дать себе выдать себя.

Потом — спина. Он обходит меня сзади, и я чувствую, как его тело приближается, прижимается к моему, хотя сам он не касается меня — только ткань. И тут я вижу, как его член, словно живой, наливается кровью, набухает, вытягивается, становясь тяжёлым, почти неподвластным контролю. Я закрываю глаза — не потому что хочу убежать, а потому что не могу больше смотреть. Не могу видеть, как его тело, его желание, его власть — всё это сосредоточено во мне, вокруг меня, в этом мгновении.

Сердце начинает биться в груди, будто хочет вырваться наружу. Каждый удар — как удар по барабану в пустой комнате. Живот сжимается от страха — не просто от страха, а от того, что это ощущение, что всё, что я чувствую, — это только начало. Что он может сделать со мной, что-то, чего я не могу предсказать, не могу остановить. Неужели это случится прямо сейчас? Здесь? В этом мгновении, когда я стою, прижав руки к груди, а он — за спиной?

Тряпка исчезает. Просто — уходит. И в следующий миг — резкий, глухой рык, будто из глубины его тела вырывается что-то неукротимое. Я не успеваю ничего понять — его руки уже обхватывают меня, подхватывают, как будто я ничего не весу, как будто я — всего лишь кусок ткани, который можно унести с собой. Меня выносят на улицу — и в тот же миг, как только я попадаю в морозный воздух, — меня охватывает дрожь. Лёгкие хватают воздух, будто я долгое время пряталась под водой. Кожа вздрагивает, мурашки ползут по телу, оставляя после себя холод. В голове мелькает странная, почти абсурдная мысль: *А ведь он ещё не обсох, а уже выносит меня — значит, он не просто тело, а нечто большее…* Но размышлять не успеваю — через секунду я снова оказываюсь в каком-то помещении.

Здесь просторно — потолки высокие, с деревянными балками, покрытыми старой, потрёпанной краской. Окна большие, с тяжёлыми шторами, задёрнутыми на ночь. Справа — огромный камин, в котором пылают дрова, отражая огонь в стенах. Рядом — деревянный стол, покрытый трещинами, с кувшином воды и парой глиняных кружек. Напротив — возвышение, сложенное из шкур: оленьих, медвежьих, даже, кажется, волчьих. И на нём — лежит женщина. Абсолютно голая. Тело — мускулистое, сильное, с татуировками, которые, возможно, когда-то были символами, а теперь — следами прошлого. Её глаза — тёмные, острые, как ножи. Она сидит, привалившись спиной к стене, и вдруг — резко подскакивает, будто её только что разбудили.

— Адриан! — кричит она, и голос у неё — не просто возмущённый, а с оттенком страха, сожаления, обиды. — Что она здесь делает?

4

Меня резко опускают на холодный, каменный пол, от которого веет древним холодом, будто из глубин земли. Холод проникает сквозь кожу, заставляя содрогнуться, и я машинально прижимаю руки к телу, пытаясь хоть немного укрыться от чужого взгляда. Отступаю в сторону — к очагу, где тлеют уголья, а дым от костра медленно струится по потолку, окутывая всё вокруг тревожной, дымной мглой. В комнате царит напряжённость, будто воздух уже не дышит, а просто лежит, тяжёлый и неподвижный.

Мужчина — Адриан — смотрит на меня, но не глазами, а чем-то другим: взгляд его проходит сквозь меня, как будто я — лишь тень, проецируемая на стену. Его глаза — как стальные лезвия, холодные, безжалостные, не вмещающие ни капли тепла. Он словно изучает меня, разбирая на части, — каждую черту, каждый жест, каждое движение. Потом поворачивается к гостье — женщине, что стоит у порога, будто застыла между двумя мирами.

– Зачем ты пришла, Минни? – спрашивает он, и его голос звучит так, будто его вырезали из камня — резко, резко, без эха, как будто сама тишина боится откликнуться.

– Я… – начинает она, но слова застревают у неё в горле. Она оглядывается, словно ищет спасения в тени, в углах комнаты, в чём-то своём — в прошлом, в воспоминаниях. Её взгляд блуждает по полу, по дверному косяку, по краю стола, но не встречает поддержки. Она явно не ожидала такого приёма. Её поза — напряжённая, будто она готова в любой момент броситься бежать, но не может — тело не слушается, словно застыло в панике.

А я вспоминаю — да, её знаю. Она была тогда с Адрианом, когда я только пришла в себя. Было ли это что-то большее, чем просто дружба? Или просто совпадение? Я не знаю. Но сейчас — она здесь, в его доме, в его пространстве, и это — как вторжение.

– Я принесла твою одежду, – наконец говорит она, и голос её дрожит, как утром на льду. Она машет рукой в сторону входа, где, вероятно, лежит корзина или пакет — что-то, что она принесла. – Думала, ты вернёшься один и… понадобится.

Она не договорила. Но я вижу — она думала, что он вернётся. Что она — его. Что этот дом — их дом. Что он вернётся, и она будет ждать у камина, как когда-то. Что она — часть его жизни. Но теперь — всё иначе.

– Хорошо, – отвечает Адриан, и в его голосе — ровная, почти механическая ровность, как будто он просто констатирует факт. – Теперь уходи.

Пауза наступает мгновенно — тяжёлая, гнетущая, будто кто-то встал на шею. Всё вокруг будто замерло. Даже огонь в камине перестаёт трещать. Дым не уходит — он висит, как тень, и кажется, будто сама комната дышит в такт её сердцебиению.

Женщина смотрит на него — глаза полны страха, растерянности, боли. Взгляд её — как у тех, кто только что увидел, что его любовь — это иллюзия. Она не плачет. Но я вижу, как её пальцы сжимают край пледа, который она держит в руках, — белый, тонкий, с вышитыми узорами, как будто он когда-то был подарком. Она — не та, что была. Её уверенность исчезла. Ушла. Осталась только дрожь в голосе, в руках, в глазах.

– Но… – она запинается, словно пытается вспомнить, кто она. Кто была. Кто могла бы быть. – Я же здесь живу. Мы же... мы...

Она произносит «мы» — как будто это — целая история. Как будто они жили вместе, делили кров, думали о будущем, смеялись у костра, говорили о детях, о доме. Как будто это — их дом. Как будто она — часть его. Но Адриан не слышит. Он не хочет слышать.

– Нет, – говорит он, и в этом слове — окончание. Не "не сейчас", не "не сегодня", а именно — "нет". Как приговор. Как удар.

И тут — шаг. Он делает шаг вперёд. И от этого шага женщина — будто подпрыгивает, отступает. Её голова опускается, будто её сжимает невидимая рука. Она не может посмотреть ему в глаза. Она не может сказать больше ничего. Она — не та, кем была. Она — не та, кем могла бы быть.

– Это мой дом, и я тебя сегодня не звал, – повторяет он, и слова падают, как камни, — тяжёлые, чёткие, без возврата.

А потом — голос, тихий, но пронзительный, как нож:

– Но, Адриан, – она снова пытается, — я ведь... я ведь…

Она хочет сказать — я ведь люблю тебя. Я ведь ждала. Я ведь не хотела уходить. Но слова застревают. Они не могут выйти. Ибо любовь — не то, что можно требовать. А любовь, которую забыли — не то, что можно вернуть.

Чувствую себя лишней, но уйти не могу. Мои волосы ещё мокрые, капли воды медленно стекают с кончиков, оставляя на плечах тяжёлую, липкую пелену. Каждое движение — это боль, потому что тело дрожит от холода, пронизывающего до костей. Воздух в комнате влажный, сырой, как будто за окном — зимний ливень, а не тихий вечер в старинном особняке, где каждый камень хранит свои тайны. Я стою на коленях, прижавшись спиной к холодной каменной кладке, не смею пошевелиться, боясь нарушить мёртвую тишину, наступившую после слов. Я — часть картины, которую никто не хочет видеть, но которая, кажется, не может быть удалена.

Передо мной — лицо Минни. Оно искажено яростью, как будто кто-то выжимает из неё всю душу, оставляя только гнев. Губы плотно сжаты, глаза — как раскалённые угли, взгляд устремлён прямо в моё сердце. Я чувствую, как по коже пробегает лёгкая дрожь, — не от холода, а от того, что вижу в ней не просто обиду, а настоящую ненависть, выстроенную годами верности, любви и потерь.

– Пусть эта тоже уходит! – резко выпаливает она, словно выстреливает из пистолета. Её палец, длинный, как кремень, указывает прямо на меня, будто я — враг, который должен быть уничтожен. Даже воздух вокруг будто сжимается от этого жеста.

– Она останется здесь, – тихо, но твёрдо произносит Адриан. Его голос — как каменная стена, непроницаемая, непоколебимая. Он стоит спиной к двери, огибая её своей фигурой, словно защищая что-то, что не может быть потеряно. Он не поворачивается, не смотрит на меня — его взгляд прикован к Минни, но в нём — не злоба, а усталость, глубокая, измождённая, как будто он уже прошёл через тысячу таких же сцен.

Минни замирает. На мгновение — и в её глазах появляются слёзы. Не от боли, а от горечи. От осознания, что всё, что было — исчезает. Она смотрит на Адриана, как будто пытается прочитать в его глазах что-то, что осталось незамеченным: любовь, благодарность, хоть что-то, что бы объяснило, почему она — последняя, кого он оставляет, а не первую, кого он увольняет.

Её рука медленно опускается, будто сброшена с небесного трона. Казалось бы, ничего страшного — но в этом движении — вся трагедия: она не может больше держать палец на мне, потому что больше не может быть тем, кем была. Она — не просто женщина, она — часть истории, часть его прошлого, часть его силы.

– Я была с тобой, хотя могла выбрать любого, – шепчет она, и в этом шепоте — весь её путь: тайные встречи, долгие поездки, ночи, проведённые у камина, когда он рассказывал ей о своих снах, о страхах, о том, как боялся потерять контроль. Она была его опорой, его тенью, его голосом, когда он не мог говорить. И вот — теперь, когда он нашёл волка, — она не нужна.

– А теперь, когда ты обрел волка, — продолжает она, — ты просто выгоняешь меня?

Адриан поворачивается, наконец. Его взгляд скользит по мне — коротко, почти незаметно, но в нём — что-то большее, чем просто равнодушие. Может, сожаление. Может, вина. Но больше всего — усталость. Он не смотрит на меня, не произносит слов, но я чувствую, как внутри что-то трещит — будто хрупкая нить, которую уже нельзя поднять.

– Ты была со мной, потому что я брат альфы, – говорит он, и в этих словах — весь ответ. Он не говорит, что любил. Не говорит, что ценил. Он просто констатирует факт: она была рядом, потому что он — лидер, потому что она — часть его системы. Не по воле, а по необходимости.

– Уходи, Минни. Пока я не вышвырнул тебя силой.

Последние слова — как удар. Не грубость, а приговор. Она знает, что он не шутит. Он не станет сдерживаться. Он — альфа. Он — закон.

Женщина резко наклоняется. Её движения резкие, как удар молота. С пола, где лежит меховая накидка — тёплая, тяжёлая, с отпечатками пальцев, словно кто-то только что ушёл, — она поднимает её, будто собираясь укрыться от мира. Накидка — не просто одежда. Это символ: она была частью его семьи, частью его мира. И теперь — она уходит, забирая это с собой.

На секунду её взгляд встречается с моим. Я вижу в нём — не страх, не презрение, а нечто гораздо более тяжёлое: обида, которая не уйдёт, даже если она будет жить десятилетиями. Взгляд — как лезвие, пронзающее душу. Я невольно съёживаюсь, прячу лицо за широкую мужскую спину — не потому что боюсь, а потому что не могу выдержать этой боли. Это не просто взгляд. Это — приговор.

Она выходит. Дверь хлопает так сильно, что по стенам пронеслось эхо. Кажется, сам дом вздрагивает. Воздух снова становится тяжёлым, как будто после ухода Минни в комнате осталась пустота — огромная, безымянная, необитаемая. Я — единственная, кто остался. Я — та, кого оставили. Я — та, кого не выгнали. Я — та, кто не знает, кто она. Кто я. И почему — именно я.

Адриан поворачивается ко мне и внимательно рассматривает — взгляд его, тяжёлый, как камень, медленно скользит по моему лицу, глазам, рукам, шее, будто пытаясь прочесть что-то скрытое в этих чертах. В воздухе висит напряжённая, почти физически ощутимая тишина, будто кто-то выключил свет в комнате, а мы остались в тёмном пространстве, где каждый вдох звучит громче, чем нужно. Я молча жду — не знаю, что будет дальше, не знаю, чего ожидать от этого странного человека, что явился ко мне словно из чьего-то сна, не объяснив ни откуда пришёл, ни зачем.

– Как тебя зовут? – наконец спрашивает он, и голос его звучит ровно, без эмоций, будто задаёт вопрос в опроснике, а не человеку, что только что очнулось в незнакомом месте.

– Марина, – негромко отвечаю я, словно боюсь, что даже это имя может нарушить хрупкое равновесие, которое и так кажется хрупким.

– Мар-ри-на, – повторяет он, словно пробуя имя на вкус, выговаривая каждую букву с паузой, будто проверяя, ложится ли оно в рот естественно. — Ты странно разговариваешь. Откуда ты?

Я на мгновение замерла. В голове — пустота. Ни воспоминаний, ни следов прошлого, кроме имени. Но я вспоминаю — я очнулась в маленьком домике, обнесенном старыми деревянными заборами, с затхлым запахом сырости и пыли, с единственным окном, за которым был только снег, белый и безмолвный. Я лежала на полу, завернувшаяся в старую одежду, не помня, как туда попала, не понимая, кто я и что со мной случилось. И всё же — стоит ли говорить об этом? Может, он захочет отправить меня обратно? А вдруг там снова тьма, холод, и я снова потеряюсь в себе?

Я смотрю на него — на его руки, которые, кажется, слишком большие для тела, на мрачный взгляд, будто он знает больше, чем говорит. Он не смеётся, не улыбается, не делает движений, которые могли бы успокоить. Просто смотрит — и я понимаю: он не просто хочет узнать, откуда я. Он хочет понять, кто я.

– Я… я не помню, – говорю я, и это — чистая правда. Я действительно ничего не помню. Ни имени родителей, ни города, ни даже того, как выглядела моя жизнь до тех пор, пока не очнулась в том доме. Даже собственное тело кажется мне чужим — как будто я пришла сюда, как сон, который не закончился.

Адриан молча смотрит на меня, будто впитывает каждое слово, каждое колебание моих век. Его взгляд — не гневный, не жестокий, но и не добрый. Это взгляд того, кто ищет, что-то скрытое за внешностью. Он, возможно, не поверил — но не спорит. Просто кивает, словно подтверждая: «Ладно. Пусть будет так».

– Хорошо. Ложись в постель, – говорит он, указывая на возвышение из шкур, накиданных на пол, словно койку, сделанную из звериных шкур, покрытых пылью и пятнами, от которых пахло кожей, древесиной и чем-то тёплым, но незнакомым.

Я поворачиваюсь к нему взглядом, но не двигаюсь. Стою, обнимая себя руками, словно защищаю себя от холода, который, кажется, исходит не только от пола, но и от самого воздуха. Мне неуютно. Не потому что холодно — а потому что я чувствую себя обнажённой, даже несмотря на то, что на мне ничего нет. Я не могу спать голой. Это — не просто привычка. Это — чувство собственного достоинства, уважения к себе. Я не знаю, кто я, но уже сейчас понимаю: быть обнажённой — значит быть уязвимой, быть уязвимой — значит быть беззащитной.

– Можете дать мне какую-нибудь одежду? – наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем чувствую.

Адриан на мгновение смотрит на меня, как будто не понимает, о чём речь. Потом вздыхает — тяжело, почти с раздражением.

– Зачем? – удивляется он. – Мы же будем спать.

– Я не привыкла спать голой, – настаиваю я, стараясь не терять спокойствия, не смотреть вниз, не опускать глаза, будто это — признак слабости. – Это важно. Я не могу… так.

Он смотрит на меня — впервые за всё время, как будто видит по-настоящему. В его глазах мелькает что-то — искреннее недоумение? Или, может, сочувствие? Но не успеваю я разобраться — он уже качает головой.

– Завтра что-нибудь поищу, – нехотя соглашается он, словно отказывается от чего-то важного, но вынужден. – А сейчас ложись.

Я молча киваю. Иду к возвышению, медленно, как будто шагаю по грани между двумя мирами. Кладу руки на шкуры — они тёплые, шершавые, с запахом, который невозможно назвать. Всё равно — это лучше, чем спать на голом полу. Ложусь, свернувшись калачиком, и закрываю глаза. Адриан стоит рядом, молча, смотрит на меня — не знаю, что он думает. Может, считает, что я сумасшедшая. Может, — что я опасна. А может, просто — что я чужая. Но главное — я здесь. Я жива. И, возможно, впервые за долгое время, я чувствую, что хоть что-то из моего прошлого — хотя бы это — существует.

Я вздыхаю и послушно подхожу к возвышению, где ещё недавно лежала Минни — та самая, чьё тело, казалось, ещё не успело остыть, а её дыхание, наверное, растеклось по воздуху, как тонкий ароматный дымок. Невольно принюхиваюсь, и мне кажется, что в воздухе до сих пор витает её сладкий, чуть терпкий запах — будто кожа, волосы, даже душа, пропитались чем-то личным, интимным. Мех на шкурах, тёплый, пушистый, отягощённый памятью — пахнет ею, ею целиком, её теплом, её близостью с Адрианом. И от этого становится противно, тяжело, как будто я — не просто гостья, а нечто вроде замены, какая-то подстилка, на которую он укладывает свои желания, как будто я — просто очередной кусок кожи, который можно сбросить, не глянув.