Унесённые ветром

– Кое-кто, видать, воображает, будто у меня крылья выросли, – проворчала Мамушка, тяжко поднимаясь по ступеням.

Она вошла в комнату, запыхавшись, с тем видом человека, который готов к сражению и даже предвкушает его с неким удовольствием. В её мощных руках был поднос, над которым клубился пар: два крупных ямса в масле, стопка гречневых оладий, плавающих в сиропе, и внушительный кусок ветчины в соусе. Едва завидев это подношение, Скарлетт из раздражения перешла в состояние ярой воинственности. Увлекшись примеркой, она позабыла о незыблемом правиле Мамушки: перед любым празднеством дочерей О’Хара следовало накормить дома до отвала, дабы в гостях они не притронулись ни к единому кусочку.

– И не надейся. Я не стану это есть. Можешь нести всё обратно на кухню.

Мамушка поставила поднос на стол и воинственно уперла руки в бока.

– Нет уж, будете! Я не позволю повториться тому, что вышло на прошлом пикнике, когда я сама слегла от тех потрохов и не смогла вовремя подать вам поднос. Вы съедите всё до последней крошки.

– И не подумаю! Подойди лучше и затяни меня потуже, мы и так уже опаздываем. Я слышала, как к крыльцу подали экипаж.

Голос Мамушки сменился на вкрадчивый и уговаривающий.

– Ну же, мисс Скарлетт, будьте паинькой, отведайте хоть малость. Мисс Карин и мисс Сьюлин уже всё свое съели.

– Еще бы, – презрительно фыркнула Скарлетт. – У них духу не больше, чем у крольчат. А я не стану! С меня довольно этих подносов. Я отлично помню, как однажды послушалась тебя, а у Калвертов подали мороженое из настоящего льда, который везли из самой Саванны, и я смогла проглотить лишь ложечку. Сегодня я намерена веселиться и есть столько, сколько моей душе угодно.

От подобной дерзкой ереси брови Мамушки сошлись на переносице. В её сознании границы между тем, что дозволено барышне, и тем, что запретно, были прочерчены столь же резко, как грань между черным и белым; никакой середины она не признавала. Сьюлин и Карин были в её руках точно мягкая глина, они почтительно внимали её поучениям. Но Скарлетт то и дело приходилось вдалбливать, что большинство её природных порывов решительно не подобают леди. Победы над Скарлетт давались Мамушке с трудом и достигались лишь той хитростью, что недоступна белому уму.

– Если вам безразлично, что станут болтать про нашу семью, то мне – нет, – прогудела она. – Я не буду сидеть сложа руки и слушать, как на празднике станут шушукаться, будто вас не учили обхождению. Я вам сотню раз толковала: истинную леди сразу видно по тому, как мало она ест. И я не допущу, чтобы вы у мистера Уилкса набрасывались на еду, точно полевая девка или голодная свинья.

– Но ведь мама же – леди, а она ест в гостях, – возразила Скарлетт.

– Вот выйдете замуж, тогда и будете есть, – отрезала Мамушка. – Когда мисс Эллен была в вашем возрасте, она в гостях и крошки в рот не брала. И тетушка Полина, и тетушка Юлали – тоже. И все они, заметьте, вышли замуж. А барышни, что много едят, чаще всего так и кукуют в старых девах.

– Не верю. На том пикнике, когда ты захворала и я не стала есть заранее, Эшли Уилкс признался мне, что ему нравится видеть у девушки здоровый аппетит.

Мамушка многозначительно и зловеще качнула головой.

– Что джемпмены говорят и что они при том думают – это, милочка, две большие разницы. И что-то я не приметила, чтобы мистер Эшли просил вашей руки.

Скарлетт нахмурилась, уже готовая вспыхнуть, но вовремя сдержалась. Здесь Мамушка прижала её к стене, и крыть было нечем. Заметив её упрямое выражение лица, Мамушка подхватила поднос и с той мягкой хитростью, что была присуща её расе, сменила тактику. Направляясь к двери, она тяжело вздохнула.

– Ну что ж, воля ваша. Я как раз говорила кухарке, пока она этот поднос собирала: «Сразу видать настоящую леди по тому, от чего она отказывается». И еще я сказала: «Я в жизни не видела белой леди, которая ела бы меньше, чем мисс Мелли Гамильтон, когда она в прошлый раз гостила у мистера Эшли… то есть, я хотела сказать, у мисс Индии».

Скарлетт метнула в неё острый, подозрительный взгляд, но на широком лице Мамушки не отразилось ничего, кроме невинного сожаления о том, что её подопечная так далека от идеала, коим являлась Мелани Гамильтон.

– Поставь поднос и затяни меня потуже, – раздраженно бросила Скарлетт. – А после я постараюсь съесть хоть немного. Если я поем сейчас, мы не сможем зашнуровать корсет как следует.

Скрывая торжество, Мамушка опустила поднос на стол.

– И что же моя деточка решит надеть?

– Вот это, – ответила Скарлетт, указывая на пышное облако зеленого муслина в цветочек.

Мамушка мгновенно запротестовала:

– Нет, ни за что! Для утреннего выезда оно совсем не годится. Негоже барышне до трех часов пополудни плечи да грудь показывать, а у этого платья ни воротника, ни рукавов толком нет. К тому же вы непременно обгорите на солнце, и весь мой труд пойдет прахом: я же всю зиму вас пахтой мазала, чтобы извести эти веснушки, что вы в Саванне на пляже нагуляли. Я непременно всё матушке вашей доложу.

– Если ты пикнешь хоть слово, пока я не оденусь, я и крошки в рот не возьму, – невозмутимо отрезала Скарлетт. – А когда я уже буду в платье, мама не станет заставлять меня переодеваться – времени не останется.

Мамушка тяжело вздохнула, признавая поражение. Из двух зол она выбрала меньшее: пусть уж Скарлетт едет утром в неподобающем наряде, лишь бы не набрасывалась на еду в гостях, точно полевой работник.

– Ухватитесь за что-нибудь и затаите дыхание, – приказала она.

Скарлетт послушно ухватилась за столбик кровати и напряглась. Мамушка дергала и затягивала шнуровку со всей своей недюжинной силой, и по мере того как талия, закованная в китовый ус, становилась всё тоньше, в глазах старухи загоралось гордое и нежное одобрение.

– Ни у кого в округе нет такой талии, как у моей деточки, – с удовлетворением пробормотала она. – Стоит мне затянуть мисс Сьюлин хотя бы на двадцать дюймов, как она тут же в обморок валится.

– Пф! – выдохнула Скарлетт, едва подбирая слова. – Я в жизни ни разу чувств не лишалась.

– А вовсе не помешало бы, если б время от времени падали, – наставительно заметила Мамушка. – Уж больно вы порой наглы, мисс Скарлетт. Я давно собиралась вам сказать: совсем нехорошо, что вы не визжите и не лишаетесь чувств при виде змей, мышей и всякого такого. Я не про дом говорю, а когда вы на людях. Я же вам сотню раз повторяла…

– Ох, скорее! Перестань болтать. Увидишь, я всё равно найду себе мужа, даже если не визжу и в обмороки не падаю. Боже, до чего же тесно! Надевай платье.

Мамушка осторожно опустила двенадцать ярдов зеленого муслина поверх каскада нижних юбок и застегнула на спине плотно облегающий, глубоко вырезанный лиф.

– Шаль с плеч не снимайте, пока будете на солнце, и шляпку берегите, если припекать начнет, – распоряжалась она. – А не то вернетесь домой бурой, как старая миссис Слэттери. А теперь ешьте, деточка, только не спешите. А то весь мой труд насмарку пойдет.

Скарлетт послушно уселась перед подносом, гадая, сумеет ли она проглотить хоть кусок и при этом не задохнуться. Мамушка взяла полотенце с умывальника, аккуратно повязала его Скарлетт на шею и расправила белую ткань по её коленям. Скарлетт начала с ветчины, которую любила, и заставила себя проглотить ломтик.

– Как бы я хотела поскорее выйти замуж, – с обидой произнесла она, с отвращением принимаясь за ямс. – Смерть как надоело вечно притворяться и не сметь ни шагу ступить по своей воле. Тошно изображать, будто я ем не больше птички, чинно вышагивать, когда хочется бежать, и жаловаться на усталость после вальса, хотя на самом деле я могла бы протанцевать двое суток кряду. Надоело твердить этим мужчинам: «Ах, как вы чудесно это сказали!» – только чтобы вскружить им голову, хотя у большинства из них и половины моего ума не наберется. Надоело прикидываться дурочкой, чтобы они могли мне что-то объяснять и чувствовать себя важными особами… Всё, больше ни кусочка в меня не влезет.

– Отведайте оладью, – неумолимо потребовала Мамушка.

– И отчего это девушка должна строить из себя идиотку, чтобы заполучить мужа?

– Видать, оттого, что джемпмены сами не знают, чего хотят. Они лишь думают, будто знают. А если дать им то, что они воображают пределом своих мечтаний, можно избежать кучи хлопот и не остаться в старых девах. Им грезится, будто по душе им тихие мышки с крошечным аппетитом и пустыми головами. Ни один джемпмен не захочет взять в жены леди, если заподозрит, что она смыслит больше его самого.

– Неужто они не дивятся после свадьбы, когда открывают, что у жен всё-таки есть ум?

– Так поздно уже. Дело-то сделано, они уже женаты. Да и к тому же со временем джемпмены начинают ждать, что у жены голова будет на плечах.

– Когда-нибудь я стану делать и говорить всё, что мне вздумается, и пусть людям это не нравится – мне будет всё равно.

– Не станете, – мрачно отрезала Мамушка. – По крайней мере, пока я жива. Ешьте оладьи. Макайте их в подливку, деточка.

– А вот янки, по-моему, вовсе не обязаны так кривляться. Когда мы прошлым летом гостили в Саратоге, я видела немало девушек, которые вели себя вполне разумно – и при мужчинах тоже.

Мамушка презрительно фыркнула.

– Янки! Истинно так, они режут правду-матку, что на уме, то и на языке. Только что-то я не приметила, чтобы в Саратоге за ними очередь из женихов стояла.

– Но ведь янки как-то женятся, – возразила Скарлетт. – Они же не на деревьях растут. Стало быть, и замуж выходят, и детей рожают. Вон их сколько развелось.

– На них женятся ради денег, – убежденно промолвила Мамушка.

Скарлетт обмакнула оладью в подливку и отправила её в рот. Пожалуй, в словах Мамушки была доля истины. Должно быть, в этом действительно есть смысл, раз Эллен твердит почти то же самое – разве что другими, более тонкими словами. В сущности, матери всех её подруг внушали своим дочерям необходимость казаться беспомощными, робкими созданиями с кротким взором. А ведь, если вдуматься, нужно немало хитрости, чтобы постоянно держать такую маску. Быть может, она и впрямь вела себя слишком вызывающе. Бывало, она вступала с Эшли в споры и открыто высказывала свое мнение. Быть может, именно это, а также её явная любовь к верховой езде и долгим прогулкам оттолкнули его и заставили обратить взор на хрупкую Мелани. Если бы только она вела себя иначе… Но ей казалось, что если бы Эшли поддался на столь грубые женские уловки, она не смогла бы уважать его так, как уважает теперь. Любой мужчина, настолько недалекий, чтобы попасться на жеманство, мнимые обмороки и притворные восторги, вообще не стоил её внимания. И всё же, похоже, именно это им всем и было нужно.

Если прежде она избрала с Эшли неверную тактику – что ж, прошлого не воротишь. Сегодня она пустит в ход иную, верную. Он был ей нужен, и на то, чтобы завоевать его, у неё оставалось всего несколько часов. Если потребуется лишиться чувств – или искусно это изобразить, – она упадет. Если нужно будет жеманничать, кокетничать или строить из себя дурочку – она с радостью исполнит роль прелестной пустышки и будет еще бестолковее, чем Кэтлин Калверт. А если понадобится нечто более дерзкое – она пойдет и на это. Сегодня – её решающий день!

Рядом не было никого, кто мог бы сказать Скарлетт, что её собственная натура – пугающе живая и сильная – куда привлекательнее любой личины, которую она могла бы примерить. Услышь она подобное, она была бы польщена, но ни за что бы не поверила. Да и вся цивилизация, породившая её, не поверила бы тоже, ибо никогда еще женская естественность не ценилась столь низко.

Пока коляска катилась по красной дороге к поместью Уилксов, Скарлетт упивалась, не без некоторых угрызений совести, тайным восторгом оттого, что ни матери, ни Мамушки не было рядом. На пикнике не окажется никого, кто мог бы одним движением брови или неодобрительно выпяченной губой расстроить её планы. Конечно, завтра Сьюлин непременно примется ябедничать, но если всё сложится так, как Скарлетт задумала, то переполох в семье из-за её помолвки с Эшли или тайного побега перевесит любое недовольство. Да, она была искренне рада, что Эллен пришлось остаться дома.

Джеральд, подогретый утренним бренди, всё-таки уволил Джонаса Уилкерсона, и Эллен осталась в Таре, чтобы окончательно свести с ним счета до его отъезда. Скарлетт простилась с матерью в её маленьком кабинете, где та сидела за высоким бюро с бесчисленными ячейками, забитыми бумагами. Джонас Уилкерсон стоял подле неё, сжимая в руках шляпу; на его желчном, натянутом лице едва скрывалась лютая ненависть – его бесцеремонно вышвырнули с лучшего места надсмотрщика во всем округе. И из-за чего? Из-за какой-то пустячной любовной интрижки! Он без конца твердил Джеральду, что отцом ребенка Эмми Слэттери с тем же успехом мог быть любой из доброго десятка мужчин, – и в этом Джеральд был с ним солидарен, – однако в глазах Эллен это ровным счетом ничего не меняло. Уилкерсон ненавидел всех южан. Ненавидел их ледяную учтивость и глубокое презрение к его положению, которое эта самая учтивость так плохо маскировала. Но пуще всех он ненавидел Эллен О’Хара, ибо она была самим воплощением того, что он так презирал в обитателях Юга.

Мамушка, как главная надзирательница за порядком, тоже осталась помогать Эллен, а на козлах рядом с Тоби сидела Дилси, бережно прижимая к коленям длинный короб с бальными нарядами барышень. Джеральд следовал за коляской на своем могучем охотничьем коне; он был в превосходном расположении духа, довольный тем, что так ловко разделался с неприятным делом Уилкерсона. Всю дальнейшую ответственность он с легкостью переложил на плечи Эллен, и мысль о том, что из-за этого она лишилась праздника и встреч с друзьями, даже не посетила его голову. День стоял ослепительный, весенний, поля радовали глаз, птицы заливались на все лады, и он чувствовал себя слишком молодым и полным задора, чтобы сокрушаться о ком-то еще. Время от времени он затягивал «Пегги в тележке» и другие ирландские напевы, а порой переходил на скорбную жалобу по Роберту Эммету: «Она вдали от той страны, где спит её герой».

Джеральд был совершенно счастлив, предвкушая, как проведет день в жарких спорах о янки и войне; он не без гордости поглядывал на своих троих дочерей в ярких, широко расходящихся кринолинах под кокетливыми кружевными зонтиками. О вчерашнем разговоре со Скарлетт он и не помышлял – тот совершенно выветрился у него из памяти. Он лишь находил, что старшая дочь чудо как хороша, что считал своей несомненной заслугой, и что глаза у неё сегодня зеленые, точно холмы далекой Ирландии. Последняя мысль привела его в еще больший восторг: в ней угадывалось нечто поэтическое, и он вознаградил девочек громогласным, хоть и не слишком верным исполнением песни «Зелень на шляпе».

Скарлетт, глядя на него с тем ласковым снисхождением, с каким матери глядят на расшалившихся сыновей, знала наперед: к закату он будет изрядно пьян. Возвращаясь домой в сумерках, он, по своему обыкновению, попытается перемахнуть верхом через каждую изгородь между «Двенадцатью Дубами» и Тарой и, стоит надеяться, лишь по милости Провидения и благодаря здравому смыслу коня не сломает себе шею. Мостом он, как всегда, пренебрежет, погонит лошадь вплавь через реку и ворвется в дом с победным ревом, после чего Порк, дожидающийся его в прихожей с лампой в руках, уложит хозяина спать на диване в кабинете. Он непременно испортит новый серый сюртук из тонкого сукна, а наутро примется божиться и долго втолковывать Эллен, будто конь оступился на мосту в темноте, – ложь столь шитую белыми нитками, что она никого не проведет, но которую все примут как должное, позволяя Джеральду чувствовать себя невероятным хитрецом.

«Папа – просто душка, эгоистичный и безответственный душка», – подумала Скарлетт, и сердце её переполнилось нежной теплотой. В то утро она была так взволнована и счастлива, что готова была любить весь мир. Она была ослепительна – и сознавала это; не пройдет и дня, как Эшли будет принадлежать ей; солнце ласкало теплом, а перед глазами расстилалось всё великолепие весны. По обочинам дороги заросли ежевики нежной зеленью укрывали багровые овраги, размытые зимними ливнями, а на гранитных валунах, выступающих из красной земли, уже сплетались ветви черокских роз, среди которых прятались бледно-лиловые лесные фиалки. На лесистых холмах над рекой цветы кизила сияли такой белизной, словно в листве еще задержался нерастаявший снег. Дикие яблони раскрывали бутоны, переливаясь от нежнейшего белого до густого розового, а там, где солнце играло на сосновой хвое, дикая жимолость устилала землю пестрым ковром алого, оранжевого и пурпурного цветов. Ветер приносил тонкий, дурманящий аромат душистых кустарников, и мир благоухал так сладостно, что его, казалось, можно было пить глотками.

«Я буду помнить этот дивный день до самой смерти, – подумала Скарлетт. – Быть может, это день моей свадьбы!»

И сердце её сладостно замирало при мысли о том, как она с Эшли, быть может, уже сегодня днем – или ночью, под сенью луны, – во весь опор поскачет сквозь это буйство зелени и цветов к священнику в Джонсборо под венец. Конечно, после им придется венчаться еще раз, по всем правилам, у священника в Атланте, но это станет заботой Эллен и Джеральда. Она немного поежилась, представляя, как побледнеет Эллен от стыда, узнав, что её дочь сбежала с суженым другой девушки, но знала наперед: мать простит её, когда увидит, как она счастлива. А Джеральд поворчит и пошумит, но, невзирая на вчерашние речи, будет несказанно горд союзом своего дома с Уилксами.

«Но об этом я стану беспокоиться уже после венчания», – решила она, отбрасывая тревоги прочь.

Невозможно было чувствовать что-либо, кроме трепетного восторга, под этим ласковым солнцем, в самом сердце весны, когда трубы «Двенадцати Дубов» уже показались на холме за рекой.

«Я проживу здесь всю жизнь, увижу еще пятьдесят таких весен, а может, и больше, и стану рассказывать детям и внукам, какой прекрасной была эта весна – прекраснее любой, что им доведется увидеть».

От этой мысли она пришла в такое ликование, что подхватила последний куплет «Зелени на шляпе», заслужив громкое одобрение Джеральда.

– Не приложу ума, чему ты так радуешься с самого утра, – сердито бросила Сьюлин. Ей не давала покоя мысль, что в зеленом шелковом платье Скарлетт она выглядела бы куда выигрышнее законной владелицы. И отчего Скарлетт вечно такая жадная, когда речь заходит о нарядах и шляпках? И отчего мама всегда ей потакает, твердя, будто зеленый – совсем не её, Сьюлин, цвет? – Ты ведь не хуже меня знаешь, что сегодня объявят о помолвке Эшли. Папа сам утром обмолвился. И я прекрасно знаю, что ты уже который месяц по нему сохнешь.

– Вот и всё, что тебе известно, – парировала Скарлетт, показав сестре кончик языка и не желая омрачать свое доброе настроение. Как же изумится мисс Сью к завтрашнему утру!

– Сьюзи, ты же знаешь, что это неправда, – возразила Карин, совершенно потрясенная. – Скарлетт любит Брента.

Скарлетт обратила к младшей сестре смеющиеся зеленые глаза, дивясь, как можно быть столь наивной. Вся семья отлично знала, что тринадцатилетнее сердце Карин безнадежно отдано Бренту Тарлтону, который не замечал её вовсе, видя в ней лишь младшую сестренку Скарлетт. В отсутствие Эллен все О’Хара безжалостно дразнили её этим до слез.

– Душенька, мне и дела нет до Брента, – заявила Скарлетт, слишком счастливая, чтобы не быть великодушной. – И ему до меня – тоже. Он просто дожидается, когда ты подрастешь!

Круглое маленькое лицо Карин залилось румянцем: удовольствие в ней боролось с недоверием.

– Ах, Скарлетт, неужели, правда?

– Скарлетт, ты же прекрасно знаешь: мама говорила, что Карин еще слишком мала, чтобы забивать голову кавалерами, а ты сама лезешь к ней с такими мыслями! – вставила Сьюлин.

– Ну, так иди и нажалуйся, если охота, – отрезала Скарлетт. – Ты просто хочешь придержать Сисси, потому что знаешь: через год-другой она станет куда красивее тебя.

– Будете сегодня держать языки поучтивее, не то я вас хлыстом угощу! – пригрозил Джеральд. – Тише! Это не колеса ли слышны? Должно быть, Тарлтоны или Фонтейны.

Когда они приблизились к перекрестку, где в гуще леса дорога сбегала с холма от Мимозы и Фэрхилла, стук копыт и скрип колес сделались отчетливее, и из-за деревьев долетели звонкие женские голоса, весело спорившие между собой. Джеральд, ехавший впереди, натянул поводья и подал Тоби знак остановить повозку там, где дороги сходились.

– Это дамы Тарлтон, – объявил он дочерям, и его румяное лицо расплылось в улыбке, ибо, после Эллен, не было во всем округе женщины, которую он любил бы больше, чем рыжеволосую миссис Тарлтон. – И сама она на козлах. Ах, вот у кого истинное чутье на лошадь! Руки легкие, точно перышко, крепкие, как сыромятная кожа, и при всем том достаточно хорошенькие, чтобы их хотелось поцеловать. Жаль только, ни у одной из вас таких рук нет, – добавил он, бросая на дочерей ласково-укоризненные взгляды. – Карин боится бедных животных, у Сью руки на вожжах, точно чугунные утюги, а ты, кошечка…

– Зато меня, во всяком случае, никогда не сбрасывали! – возмущенно вскричала Скарлетт. – А миссис Тарлтон падает на каждой охоте.

– И ломает себе ключицу, как мужчина, – заметил Джеральд. – Ни обмороков, ни суеты. Ну, полно об этом: вот и она.

Он приподнялся на стременах и широким жестом сорвал шляпу, когда из-за деревьев показалась карета Тарлтонов, битком набитая девушками в ярких платьях, с зонтиками и развевающимися вуалями; на козлах и впрямь восседала сама миссис Тарлтон. При четырех дочерях, их мамушке и длинных картонных коробках с бальными нарядами места для кучера попросту не осталось. Да и, кроме того, Беатриса Тарлтон никогда не позволяла никому – ни черному, ни белому – держать вожжи, пока её собственные руки не были на перевязи.

Хрупкая, тонкокостная, наделенная такой белизной кожи, что казалось, её пылающие волосы вытянули из лица всю краску и сосредоточили её в своей горящей, лоснящейся массе, она, тем не менее, отличалась завидным здоровьем и неуемной энергией. Она произвела на свет восьмерых детей – таких же рыжих и полных жизни, как она сама, – и, как говаривали в округе, воспитала их блестяще, поскольку обращалась с ними точь-в-точь как с жеребятами, которых разводила: с любовью и суровой дисциплиной. «Укороти, но не ломай духа» – таков был неизменный девиз миссис Тарлтон.

Она обожала лошадей и могла говорить о них бесконечно. Она понимала их и управлялась с ними лучше любого мужчины в округе. Жеребята высыпали из загонов прямо на парадный двор, подобно тому как восемь её детей переполняли большой беспорядочный дом на холме; и жеребята, сыновья, дочери и охотничьи псы неизменным шлейфом тянулись за ней, когда она обходила плантацию. Своим лошадям, особенно рыжей кобыле Нелли, она приписывала почти человеческий разум; и если хозяйственные хлопоты задерживали её дольше обычного, лишая возможности совершить ежедневную прогулку, она вручала сахарницу какому-нибудь негритенку и наказывала: «Дай Нелли горсть сахара и скажи, что я выйду сию минуту».

За редчайшими исключениями она всегда носила амазонку, ибо – поехала она верхом или нет – с самого утра она ожидала такой возможности и облачалась в костюм сразу после пробуждения. Каждое утро, будь то ненастье или солнце, Нелли седлали и водили перед домом в ожидании часа, когда миссис Тарлтон сможет выкроить хоть мгновение. Но Фэрхилл был тяжелой плантацией, свободного времени почти не оставалось, и чаще всего Нелли часами вышагивала без всадницы, а Беатриса Тарлтон весь день носилась по дому, подхватив подол амазонки, из-под которого виднелись блестящие сапоги.

Сегодня на ней было строгое платье из черного шелка поверх непривычно узких кринолинов, но и в нем она казалась одетой для скачки: покрой платья был столь же суров, как у амазонки, а маленькая черная шляпка с длинным пером, лихо сдвинутая набок, была точной копией её старой, поношенной охотничьей шляпы.

Завидев Джеральда, она взмахнула хлыстом и осадила пару своих резвых рыжих лошадей, а четыре девушки в глубине коляски так дружно закричали от радости, что упряжка тревожно заплясала. Стороннему наблюдателю почудилось бы, что Тарлтоны не видели О’Хара целую вечность, а не всего лишь два дня. То была семья общительная, души не чаявшая в соседях, особенно в девочках О’Хара. Вернее, Сьюлин и Карин они искренне любили. Ни одна девушка в округе, за исключением, быть может, легкомысленной Кэтлин Калверт, не питала добрых чувств к Скарлетт.

Летом в округе устраивали пикники и балы едва ли не каждую неделю, но для рыжеволосых Тарлтонов с их неистощимым жизнелюбием каждое торжество было столь же волнительным, как если бы случалось впервые. Все четверо были статными, цветущими, миловидными; в карете им было так тесно, что кринолины и воланы наплывали друг на друга, а зонтики беспрестанно сталкивались над широкими соломенными шляпами, украшенными розами и бархатными лентами. Под этими шляпами можно было разглядеть все оттенки рыжих волос: просто рыжие локоны Хетти, клубнично-светлые – Камиллы, медно-каштановые – Ранды и морковную макушку маленькой Бетси.