Унесённые ветром

На следующий год родился их первый ребенок – девочка, которую назвали Кэти-Скарлетт в честь матери Джеральда. Сам Джеральд был несколько разочарован, ибо жаждал сына, но всё же так радовался своей черноволосой дочери, что велел выдать ром всем рабам в Таре, а сам напился шумно, счастливо и от всей души.

Если Эллен когда-нибудь и раскаялась в своем поспешном решении, никто об этом не узнал – уж точно не Джеральд, который едва не лопался от гордости всякий раз, когда смотрел на жену. Покинув Саванну, она навсегда порвала с прошлым, и с того мгновения, как она переступила порог дома, северная Джорджия стала её единственным пристанищем.

Уходя из отчего дома, она оставляла жилище, чьи очертания были столь же изящны и плавны, как женское тело или корабль под парусами: нежно-розовый дом со штукатуркой во французском колониальном стиле, парящий над землей с утонченной легкостью, с его изогнутыми лестницами и коваными перилами, тонкими, словно кружево. То был дом богатый, погруженный в полумрак, исполненный любезности, но слегка надменный.

Она покидала не просто изысканный кров, но и всю цивилизацию, стоявшую за ним, попадая в мир столь иной, точно пересекла целый океан. Здесь, на севере Джорджии, была суровая земля, взрастившая суровых людей. Высоко на плато, у подножия Голубого хребта, насколько хватало глаз, катились красные холмы, повсюду из почвы выпирали гранитные плиты, а высокие тонкие сосны мрачно застыли на горизонте. Для её глаз, привыкших к немой, почти тропической красоте морских островов, окутанных серым мхом и дикой зеленью, к белым пескам побережья и долгим равнинам с карликовыми пальмами, всё это казалось диким и необузданным.

То была страна, знавшая как летний зной, так и зимнюю стужу, и в людях её чувствовалась энергия, непривычная для Эллен. Народ здесь был радушный, щедрый, исполненный шумного веселья, но вместе с тем – крепкий, мужественный и скорый на гнев. Жители побережья могли гордиться тем, что ко всем делам – даже к дуэлям и кровной вражде – относятся с нарочитой небрежностью; но в обитателях предгорий жила некая стихийная ярость. На побережье жизнь уже успела пресытиться и созреть, здесь же она была молода, полна сил и новизны.

Все, кого Эллен знала в Саванне, казались отлитыми по одному образцу – так схожи были их суждения и традиции. Здесь же она столкнулась с пестрой смесью судеб. Поселенцы северной Джорджии стекались сюда отовсюду: из Каролины и Виргинии, из Европы и северных штатов. Одни, как Джеральд, были искателями удачи. Другие, как сама Эллен, принадлежали к старинным родам, для которых жизнь в прежних краях стала невыносимой и которые искали спасения в далеких землях. Многие же пускались в путь вовсе без видимой причины – разве что в их жилах еще не утихла беспокойная кровь отцов-первопроходцев.

Эти люди, пришедшие из столь разных миров, привносили в жизнь округа ту простоту и непринужденность, к которым Эллен так и не смогла привыкнуть до конца. Она инстинктивно понимала, как поведут себя её прежние соседи в любой ситуации, но предугадать поступки северных джорджийцев было почти невозможно.

И всё течение жизни в этих краях подстегивал мощный прилив благополучия, катившийся тогда по всему Югу. Мир жаждал хлопка, а девственная, плодородная почва округа рождала его в немыслимом изобилии. Хлопок был пульсом этой земли: его посев и сбор были пульсацией крови красных полей. Богатство поднималось из изогнутых борозд, и вместе с ним росла гордыня – гордыня, вскормленная зелеными кустами и акрами пушистой белизны. Если хлопок мог сделать их богачами за одно поколение, то насколько же могущественнее станут они в следующем!

Эта непоколебимая уверенность в завтрашнем дне придавала жизни особую остроту, и жители округа наслаждались ею с той полнотой, которую Эллен не могла постичь. У них было вдоволь денег и рабов, чтобы оставалось время для забав, а играть они любили беззаветно. Казалось, им никогда не было слишком недосуг, чтобы не бросить все дела ради охоты, скачек или рыбной ловли; едва ли проходила неделя без пикника или бального вечера.

Эллен так и не удалось полностью слиться с ними – слишком многое в ней по-прежнему принадлежало Саванне, – но она уважала соседей и со временем научилась ценить прямодушие этих людей, лишенных скрытности и ценивших человека за его истинные качества. Она стала самой любимой соседкой во всей округе. Она была рачительной и доброй хозяйкой, безупречной матерью и преданной женой. Всю ту душевную боль и самоотречение, которые она могла бы принести в дар Церкви, Эллен отдала служению детям, дому и человеку, который увез её прочь от воспоминаний и никогда ни о чем не спрашивал.

Когда Скарлетт исполнился год и она, по меткому слову Мамушки, оказалась куда крепче и своенравнее, чем подобает младенцу её пола, на свет появился второй ребенок – девочка, названная Сьюзен-Элинор, но звавшаяся всеми просто Сьюлин. Позже родилась Карин, записанная в семейной Библии как Каролина-Ирэн. Затем последовали трое мальчиков, и каждый угас прежде, чем успел научиться ходить, – трое сыновей, покоящихся теперь под вековыми кедрами на кладбище в сотне ярдов от дома, под тремя камнями, на каждом из которых было высечено: «Джеральд О’Хара-младший».

С того самого дня, как Эллен впервые переступила порог Тары, всё здесь преобразилось. Пусть ей было всего пятнадцать, она оказалась готова к бремени хозяйки плантации. До замужества от девушки требовалось лишь быть кроткой, милой и изящной; но после венчания от неё ждали, что она сумеет управлять хозяйством, где живут сотни людей – белых и черных, – и растили её именно ради этой цели. Эллен получила ту суровую школу жизни, которую проходила всякая благородная барышня, а кроме того, подле неё была Мамушка, способная расшевелить самого ленивого негра. Она быстро привнесла в дом Джеральда порядок, величие и утонченность, даровав Таре ту красоту, которой поместье прежде было лишено.

Дом строился без всякого архитектурного замысла, а впоследствии к нему, по мере того как в этом возникала нужда, то там, то здесь делались новые пристройки. Но благодаря неусыпным заботам Эллен здание обрело то очарование, что с лихвой восполняло отсутствие симметрии. Кедровая аллея, ведущая от тракта к крыльцу – та самая аллея, без которой немыслимо было ни одно помещичье гнездо в Джорджии, – дарила густую прохладу, на фоне которой зелень прочих деревьев казалась еще ярче. Глициния, водопадом ниспадавшая на веранды, хорошо смотрелась на фоне беленого кирпича, а розовые миртовые кусты у входа вместе с белоснежными магнолиями во дворе скрывали несовершенство линий самого дома.

Весной и летом бермудская трава и клевер на лужайке наливались такой манящей изумрудной зеленью, что стаи индюков и белых гусей, которым полагалось чинно пастись на заднем дворе, не могли устоять перед искушением. Предводители этих пернатых воинств постоянно замышляли тайные вылазки на парадный двор, соблазненные сочной травой и нежным цветом гардений и цинний. Чтобы противостоять этим набегам, на передней веранде выставляли маленького черного часового. Негритенок, вооруженный драным полотенцем, сидел на ступенях, являя собой неотъемлемую – и весьма унылую – часть пейзажа Тары, ибо швырять в птиц палками ему строго-настрого запрещалось, и он мог лишь уныло махать своей ветошью да пугать нарушителей окриками.

Эллен поочередно назначала на эту службу десятки маленьких негритят: то была первая ответственная обязанность, которую мог получить в Таре мальчик-раб. По достижении десяти лет их отдавали в обучение к старому Дядюшке, плантационному сапожнику, либо к Амосу, колеснику и плотнику, либо к Филлипу, смотрителю коров, или к Каффи, погонщику мулов. Если же мальчишка не проявлял склонности ни к одному ремеслу, его переводили в полевые рабочие, что в глазах негров означало полный крах всякого общественного положения.

Жизнь Эллен не была легкой, как не была она и счастливой, но она и не ждала от судьбы легкости; а отсутствие счастья она принимала как неизбежный женский жребий. Этот мир принадлежал мужчинам, и она принимала его законы безропотно. Мужчина владел имуществом, женщина же им распоряжалась. Мужчина пожинал плоды признания за ведение хозяйства, а женщина не уставала восхищаться его проницательностью. Мужчина ревел как бык, стоило ему загнать в палец занозу, женщина же скрадывала стоны при родах, боясь нарушить мужской покой. Мужчины бывали грубы в речах и нередко предавались пьянству. Женщины благородно не замечали грубости и укладывали пьяных мужей спать, не омрачая их сна горькими попреками. Мужчины были резки и прямолинейны, женщины же – неизменно добры, учтивы и всепрощающи.

Воспитанная в традициях истинных леди, Эллен умела безропотно нести свое бремя, не теряя при этом природного очарования, и намеревалась воспитать такими же и трех своих дочерей. Со своими младшими она достигла успеха: Сьюлин так жаждала внимания, что внимала материнским наставлениям с примерным послушанием, а Карин была от природы застенчива и податлива. Но Скарлетт, плоть от плоти Джеральда, осваивала науку быть леди с великим трудом.

К вящему негодованию Мамушки, она предпочитала играть не со своими благонравными сестрами и не с чинными девочками Уилкс, а с негритятами с плантаций и с окрестными мальчишками; она лазала по деревьям и швыряла камни ничуть не хуже любого из них. Мамушку до глубины души тревожило, что дочь Эллен выказывает подобные наклонности, и она без устали твердила ей: «Ведите себя как маленькая леди». Но Эллен смотрела на это с большей терпимостью и дальновидностью. Она знала, что из друзей детских игр со временем вырастают кавалеры, а первейшим долгом девушки является замужество. Она убеждала себя, что девочка просто переполнена жизненными силами и что еще придет время обучить её тем искусствам и грациям, которые делают женщину неотразимой в глазах мужчин.

Ради этого Эллен и Мамушка объединили свои усилия, и в этой науке – хотя едва ли в какой другой – Скарлетт со временем оказалась весьма способной ученицей. Невзирая на череду сменявших друг друга гувернанток и два года, проведенных в женской академии Фейетвилла, её образование оставалось весьма поверхностным, зато ни одна девица в округе не танцевала столь грациозно, как она. Она в совершенстве знала, как улыбнуться, чтобы ямочки заиграли на щеках; как ставить носки чуть внутрь, чтобы широкие юбки кринолина колыхались особенно соблазнительно; как вскинуть взгляд на мужчину, а после стыдливо опустить очи и часто-часто затрепетать ресницами, создавая видимость глубокого смущения. А главное, она научилась искусно прятать свой острый ум под маской невинного и кроткого младенца.

Эллен – мягкими наставлениями, Мамушка – бесконечным ворчанием – стремились привить ей те качества, которые превратили бы её в по-настоящему желанную жену.

– Ты должна быть мягче, дитя мое, спокойнее, – убеждала Эллен дочь. – Негоже перебивать джентльменов, когда они ведут беседу, даже если тебе кажется, что ты сведуща в предмете лучше их. Джентльмены терпеть не могут строптивых девиц.

– Барышни, которые вечно хмурятся, выпячивают подбородок и твердят «я хочу» или «я не желаю», редко находят себе мужей, – мрачно пророчила Мамушка. – Истинная барышня должна потупить взор и молвить: «Как вам будет угодно, сэр» или «Быть может, вы и правы, сэр».

Вместе они обучили её всему, что подобает знать благородной женщине, но Скарлетт усвоила лишь внешнюю сторону благородства. Внутреннего изящества души, из которого должны рождаться эти манеры, она так и не постигла, не видя в нем никакой нужды. Видимости было вполне достаточно, ибо личина леди приносила ей желанную популярность, а большего ей и не требовалось. Джеральд не без гордости хвастал, что она первая красавица пяти округов, и в словах его была доля истины: почти все молодые люди в округе уже просили её руки, а многие искатели удачи наведывались и из более дальних краев – из Атланты и самой Саванны.

В шестнадцать лет, благодаря стараниям Мамушки и Эллен, она казалась самою кротостью, очаровательной и беззаботной, в действительности же оставаясь своенравной, тщеславной и упрямой. От ирландца-отца она унаследовала пылкий нрав и легко вспыхивающие страсти, от матери же ей достался лишь тончайший налет самоотверженности и терпения. Эллен так никогда до конца и не осознала, что это лишь тонкая пленка, ибо Скарлетт неизменно являла матери свое лучшее лицо, таила проказы, сдерживала гнев и старалась в её присутствии казаться тише воды: один укоризненный взгляд матери мог пристыдить её до слез.

Но Мамушка не питала на этот счет никаких иллюзий и неусыпно следила за каждым ее шагом. Глаза Мамушки были куда зорче материнских, и Скарлетт не могла припомнить случая, чтобы ей удалось всерьез обвести её вокруг пальца.

Двух любящих наставниц тревожили вовсе не жизнерадостность и не живость Скарлетт – этими чертами южанки привыкли гордиться. Их пугала в ней отцовская строптивость и необузданность; порой они всерьез опасались, что не сумеют скрыть эти опасные качества до тех пор, пока ей не подыщут достойную партию. Но Скарлетт твердо намеревалась выйти замуж – и именно за Эшли, – а потому готова была казаться скромной, покладистой и легкомысленной, раз уж именно такие девицы по вкусу мужчинам. Почему мужчины устроены столь нелепым образом, она не знала. Она лишь знала, что этот путь ведет к цели. Ей и в голову не приходило задумываться о причинах, ибо она решительно ничего не смыслила в тайных пружинах человеческой души – даже своей собственной. Она усвоила лишь одно: если совершить определенный жест или произнести нужные слова, мужчина неизбежно ответит ожидаемым образом. Это было сродни математической формуле, и давалось ей ничуть не труднее, тем более что математика была единственным предметом, в котором она преуспела в школьные годы.

Если о мужском складе ума она знала немного, то о женском – и того меньше, ибо женщины занимали её воображение еще меньше мужчин. У неё никогда не было подруг, и она ничуть не тяготилась этим одиночеством. Для неё все женщины, включая родных сестер, были заклятыми врагами, вышедшими на тропу охоты за одной и той же добычей – мужчинами.

Все женщины – за единственным исключением: её матери.

Эллен О’Хара была иной, и Скарлетт глядела на неё как на существо святое, стоящее особняком от остального рода людского. В детстве она порой путала мать с Пресвятой Девой, и теперь, став взрослее, не видела причин менять свое мнение. Для неё Эллен воплощала ту абсолютную надежность, которую способны даровать лишь небеса или мать. Она знала: её мать – само воплощение справедливости, правды, любящей нежности и глубокой мудрости – истинная леди.

Скарлетт всем сердцем желала стать похожей на мать. Трудность заключалась лишь в одном: если быть справедливой, правдивой и бескорыстной, то жизнь проходит мимо, а вместе с ней – и большинство кавалеров. А век человеческий слишком короток, чтобы лишать себя подобных радостей. Она еще успеет потом, когда выйдет замуж за Эшли и состарится, когда у неё найдется на это достаточно времени, она непременно станет такой, как Эллен. Но до тех пор…

Глава четвертая

В тот вечер за ужином Скарлетт, заменяя мать, исполняла обязанности хозяйки стола, но мысли её пребывали в полнейшем смятении из-за удручающего известия об Эшли и Мелани. Она с нетерпением поджидала возвращения матери от Слэттери: без неё она чувствовала себя беззащитной и покинутой. По какому праву эти Слэттери со своими бесконечными хворями отнимали Эллен у семьи именно сейчас, когда она, Скарлетт, так остро в ней нуждалась?

На протяжении всего томительного ужина громовой голос Джеральда не умолкал, и Скарлетт казалось, что еще немного – и она не выдержит этого напора. Отец совершенно позабыл об их дневном разговоре и вел нескончаемый монолог о последних вестях из Форт-Самтера, сопровождая свои речи ударами кулака по столу и размашистыми жестами. Джеральд привык верховодить за столом, и обычно Скарлетт, погруженная в свои девичьи думы, почти не слышала его; но сегодня она не могла отгородиться от этого рокота, как ни старалась, напряженно вслушиваясь в темноту за окном: не скрипнут ли колеса повозки, возвещая о приезде матери.

Разумеется, она не помышляла открыться матери в том, что так тяжко лежало у неё на душе: Эллен пришла бы в ужас и глубоко огорчилась бы, узнав, что её дочь вздыхает по человеку, обрученному с другой. И всё же в этой первой подлинной трагедии своей жизни Скарлетт жаждала хотя бы простого утешения материнским присутствием. Когда рядом была Эллен, она всегда ощущала себя в безопасности: не было такой напасти, которую мать не сумела бы смягчить одним своим появлением.

Она внезапно вскочила со стула, уловив скрежет колес по гравию аллеи, но тут же поникла и села обратно, когда звук покатился дальше, огибая дом к заднему двору. То была не Эллен: мать непременно велела бы остановиться у парадного входа. Вскоре из ночной тьмы долетел оживленный говор слуг и пронзительный, заливистый смех. Подойдя к окну, Скарлетт увидела Порка, который только что покинул столовую: он высоко держал пылающую смолистую лучину, а некие смутные фигуры спускались с повозки. Смех и обрывки фраз то взмывали, то затихали в прохладном ночном воздухе – привычные, домашние, беззаботные звуки, гортанно-мягкие и музыкально-певучие. Затем по заднему крыльцу застучали шаги, прошли по крытому переходу к главному зданию и замерли в холле за дверью столовой. На миг воцарилась тишина, прерываемая лишь шепотом, а затем вошел Порк; его привычное величие куда-то испарилось, глаза возбужденно вращались, а зубы сверкали в широкой улыбке.

– Мистер Джеральд, – провозгласил он, тяжело дыша, и на его лоснящемся лице сияла гордость новобрачного, – ваша новая женщина прибыла.

– Новая женщина? Я никакой новой женщины не покупал, – возразил Джеральд, напуская на себя суровость.

– Никак нет, сэр, купили, мистер Джеральд! Истинно так! И она здесь, желает выразить вам свое почтение, – отозвался Порк, хихикая и в волнении ломая руки.

– Что ж, вводи свою суженую, – милостиво разрешил Джеральд.

Порк обернулся и поманил из холла свою жену, только что приехавшую из поместья Уилксов, чтобы отныне принадлежать дому Тары. Она вошла, а за ней, почти теряясь в складках её широких ситцевых юбок, проскользнула двенадцатилетняя девчушка, испуганно прижимаясь к материнским ногам.

Дилси была высока и держалась с поразительной прямотой. Ей можно было дать и тридцать, и шестьдесят лет – настолько неподвижным и лишенным морщин казалось её бронзовое лицо. В её чертах отчетливо читалась индейская кровь, возобладавшая над негритянскими приметами. Медный оттенок кожи, высокий узкий лоб, резко очерченные скулы и орлиный нос с горбинкой, чуть расплющенный над тяжелыми губами, – всё выдавало смешение двух рас. Она обладала редким самообладанием и двигалась с достоинством, превосходившим даже величие Мамушки, ибо если Мамушка свою важность приобрела годами службы, то у Дилси она была врожденной.

Когда она заговорила, её речь не была столь невнятной, как у прочих негров, а слова она подбирала с заметной осторожностью.

– Добрый вечер вам, мисс, и вам, мисс. Мистер Джеральд, прошу простить, что тревожу вас, но я не могла не прийти и не поблагодарить за то, что вы выкупили и меня, и мою дочурку Присси. Многие джентльмены, верно, купили бы меня одну, но не стали бы тратиться еще и на ребенка лишь ради моего спокойствия. И я вам бесконечно признательна. Я стану трудиться не покладая рук, чтобы доказать: я не забываю доброту.

– Гм… кхм, – замялся Джеральд, прочищая горло; его всегда смущало, когда его уличали в милосердии.

Дилси перевела взгляд на Скарлетт, и тень подобия улыбки скользнула в уголках её глаз.

– Мисс Скарлетт, Порк поведал мне, что именно вы упросили мистера Джеральда выкупить меня. В знак моей благодарности я отдаю вам свою Присси в личные горничные.

Она вытолкнула девочку вперед. Та была смуглокожая, худосочная, с тонкими, точно у птицы, ножками, а из головы её торчал целый частокол косичек, туго перетянутых бечевкой. Глаза её были острыми, всеведущими, они ловили каждое движение, хотя на лице застыло нарочито глупое выражение.

– Благодарю тебя, Дилси, – отозвалась Скарлетт, – но боюсь, Мамушка воспримет это в штыки. Она нянчит меня с самой колыбели.

– Мамушка стареет, – невозмутимо произнесла Дилси, и в этой её спокойной уверенности было нечто такое, что привело бы Мамушку в неистовство. – Она нянька отменная, спору нет, но вы теперь барышня на выданье, и вам надобно иметь ловкую горничную. Моя Присси уже год прислуживает мисс Индии. Она и шьет искусно, и волосы уложит не хуже взрослой мастерицы.

Подталкиваемая матерью, Присси внезапно присела в глубоком реверансе и оскалилась в улыбке; Скарлетт невольно улыбнулась ей в ответ.

«Ах, шустрая девчонка», – мелькнуло у неё в голове, но вслух она произнесла:

– Спасибо, Дилси. Мы обсудим это, когда мама вернется.

– Покорно благодарю, мэм. Доброй вам ночи, – проговорила Дилси и удалилась вместе с дочерью, сопровождаемая сияющим Порком.

Когда ужин был окончен, Джеральд вновь принялся за свои речи, но теперь они не доставляли удовольствия даже ему самому, не говоря уже о слушателях. Его грозные пророчества о неизбежности войны и патетические вопросы о том, долго ли Юг будет сносить издевательства северян, натыкались на вялые: «Да, папа» и «Нет, папа». Карин, примостившаяся на низкой подушке под большой лампой, с головой ушла в чтение романа о девице, принявшей монашеский постриг после гибели возлюбленного; она тихо роняла слезы наслаждения, воображая себя в белоснежном чепце. Сьюлин, склонившаяся над вышивкой для своего «приданого», прикидывала, не удастся ли ей завтра на пикнике переманить Стюарта Тарлтона и пленить его своей кротостью и женственностью – теми качествами, коих Скарлетт была лишена. Сама же Скарлетт изнывала от мыслей об Эшли.

Как мог отец без конца разглагольствовать о Форт-Самтере и янки, когда он видел, что сердце её разрывается? Свойственная юности эгоистичность заставляла её дивиться тому, как люди могут оставаться столь слепы к её страданию и как мир продолжает свой привычный бег, невзирая на её несчастье.

В её голове точно бушевал вихрь, и оттого мирный покой столовой казался ей странным и даже пугающим. Тяжелый стол из красного дерева, массивные буфеты, серебро, пестрые коврики на натертом до блеска полу – всё стояло на своих местах, будто ничего не переменилось. Обычно Скарлетт любила этот уют и тихие вечерние часы в кругу семьи, но сегодня само это зрелище было ей ненавистно. Если бы она не опасалась, что отец окликнет её и начнет расспросы, она давно бы ускользнула прочь, в маленький кабинет матери, и выплакалась бы там на старом диване.

Эту комнату Скарлетт любила больше прочих. Там Эллен каждое утро склонялась над высоким бюро, ведя счета и выслушивая отчеты надсмотрщика Джонаса Уилкерсона. Там семья часто коротала время, слушая скрип пера матери: Джеральд в своем кресле-качалке, девочки – на продавленных подушках дивана, слишком поношенного, чтобы стоять в парадных залах. Скарлетт неистово желала оказаться там сейчас – наедине с Эллен, прижаться головой к её коленям и дать волю слезам. Неужели мама никогда не вернется?

И в этот миг колеса резко проскрежетали по гравию аллеи, и до столовой долетел мягкий голос Эллен, отпускавшей кучера. Сидящие в комнате разом встрепенулись. Эллен вошла стремительно, её кринолин едва заметно покачивался, лицо казалось бледным и измученным. Вместе с ней в комнату вплыл едва уловимый аромат лимонной вербены, неизменно исходивший от её нарядов; для Скарлетт этот запах был неотделим от образа матери. Следом, в нескольких шагах позади, шествовала Мамушка с кожаной сумкой в руках; губа её была обиженно выпячена, на лбу залегли хмурые складки. Мамушка что-то недовольно ворчала себе под нос – достаточно тихо, чтобы нельзя было разобрать слова, но вполне отчетливо, дабы каждый понял: её возмущению нет предела.

– Простите, что я так задержалась, – промолвила Эллен, снимая с поникших плеч клетчатую шаль и передавая её Скарлетт; по пути она ласково погладила дочь по щеке.

Лицо Джеральда при её появлении преобразилось, точно по волшебству.

– Младенца окрестили? – поинтересовался он.

– Да. Но он умер, бедняжка, – ответила Эллен. – Я всерьез опасалась, что и Эмми не доживет до утра, но теперь, полагаю, она поправится.

Девочки уставились на неё с испугом и немым вопросом, а Джеральд лишь философски качнул головой.

– Что ж, пожалуй, оно и к лучшему, что малютка преставился, бедное безотцовское…

– Уже поздно. Нам следует немедля приступить к молитве, – так мягко перебила его Эллен, что не знай Скарлетт мать столь хорошо, это вмешательство осталось бы вовсе незамеченным.

Скарлетт сгорала от любопытства: кто же отец ребенка Эмми Слэттери? Но она прекрасно понимала, что от матери правды не добьешься. Сама Скарлетт подозревала Джонаса Уилкерсона, поскольку не раз видела, как тот в сумерках прогуливался по дороге под руку с Эмми. Джонас был северянином и холостяком, а одно то, что он служил надсмотрщиком, навсегда отсекало его от приличного общества округа. Не нашлось бы ни одной достойной семьи, которая приняла бы его в качестве зятя, и не было людей, с кем он мог бы водить знакомство, кроме Слэттери и им подобных. А так как по своему образованию он стоял на несколько ступеней выше этого семейства, было вполне очевидно, что связывать себя узами брака с Эмми он не желал, сколько бы ни любезничал с ней в тишине вечеров.