Мы взрослые, но это не точно

— Роллы? — переспросила Настя, чувствуя, как начинает дергаться правый глаз. — Мы только что съели килограмм медовика, половину мясного рулета бабки Аграфены, оливок больше, чем население Греции, и ты хочешь добавить туда клейкий рис и сырую рыбу? Твой желудок — это братская могила углеводов! — Желудок расширяется, я проверял анатомический атлас, — парировал Женя, возвращаясь к сыру. — И потом, нам нужны силы. Ты же сама сказала — писать. Мозг потребляет глюкозу. Рис — это чистая, дистиллированная космическая энергия. Мы закажем сет «Фудзияма». Там много угря. Угорь полезен для мозгового кровообращения. Будешь выдавать по три главы в день. Издательство рыдать будет.

Настя развернулась на вращающемся кресле. Старый механизм скрипнул, осыпав спину сухой краской. Евгений выглядел умиротворенным. Он нарезал сулугуни неровными, толстыми ломтями и отправлял их в рот один за другим, прикрывая глаза от удовольствия. Рядом с ним, на полу, спал спасенный мешок кошачьего корма. Вся эта композиция напоминала картину сюрреалиста «Одиночество потребителя».

— Посмотри на себя, — она махнула рукой в сторону окна. За стеклом сгущались октябрьские сумерки, окрашивая комнату в цвет старой гематогенной плитки. — Нам тридцать два и тридцать пять. Наши ровесники покупают кофемашины в ипотеку. Они ездят в Сочи бизнес-классом. У них есть подушки безопасности! — Подушки безопасности неудобные, шея затекает, — отозвался Женя с набитым ртом. — И вообще, перестань сравнивать наш внутренний мир с чужой внешней отделкой. Их квартиры пахнут новым кредитом и страхом увольнения. Наша квартира пахнет приключениями, плесенью и премиальным белком. Что выбираешь ты?

Это был запрещенный прием. Настя втянула носом воздух. Пахло действительно странно: смесью катастрофы и сытости. Но главное — домом. Впервые за долгое время этот заброшенный угол панельного дома ощущался именно крепостью, пусть и с мокрым рвом в прихожей.

— Я хочу выбирать направление ветра, Женя, — тихо сказала она. — Я устала плыть по течению в нашем озере отношений. Куда мы дрейфуем? К финансовому краху? К тому, чтобы в шестьдесят лет просить милостыню у метро, играя на баяне те песни, которые ты сочиняешь для своего несуществующего подкаста?

Евгений перестал жевать. Ломтик сулугуни трагически повис на нижней губе. Он снял его пальцем, внимательно осмотрел и отправил обратно в рот.

— Баяном я владею плохо, пальцы короткие, — задумчиво сообщил он. — Но мысль интересная. Можно купить калимбу, она дешевле. Слушай. Давай разложим всё по полочкам. Как инженеры систем.

Он поднялся с пола. Сыр крошился на его коленях, оставляя белые следы на джинсах, похожие на карту звездного неба. Женя подошел к столу, взял банку малинового варенья, понюхал ее, поставил на место. Прошелся взад-вперед по узкому пространству между диваном и стеной, задевая плечом сохнущие обои.

— Пункт первый: карьера, — начал он, загибая палец. — Твоя. Писательство. Чтобы тебя издавали в твердой обложке с тиснением, нужно либо умереть, либо иметь связи. Умереть мы всегда успеем, связей нет. Значит, план такой: ты пишешь то, что тебе нравится. Про маяк, мертвецов и депрессию. Выкладываешь в сеть. Собираешь секту фанатов. Они носят твои цитаты на кружках. Мы живем на пожертвования. Патреон. Бусти. Назовем это «Фонд спасения котиков имени Насти». Звучит солидно.

— То есть проституция словом, — констатировала Настя. — Цифровая панель. — Высокотехнологичный гранж, — поправил он. — Пункт второй: дети.

При слове «дети» Настя инстинктивно подобрала ноги в кресло, словно тема могла материализоваться на ковре и потребовать грудь.

— Я вчера чуть не утонула в кухонном сифоне, — напомнила она. — Мой материнский инстинкт спит. Возможно, он коматозник. Если я не могу спасти булку с маком от плесени, как я спасу человека от сквозняка? — Нормально спасешь, — отмахнулся Женя. — Дети живучие. Статистически. Главное — вовремя менять подгузники. Я смотрел видеоуроки. Там ничего сложного, просто липучки. Проблема детей не в детях. Проблема детей в квадратных метрах.

Он остановился. Лицо его вдруг стало серьезным, почти торжественным. Таким оно бывало редко — обычно перед тем, как он собирался разобрать розетку под напряжением или признаться в покупке очередной ненужной детали для компьютера.

— Вот смотри, — сказал он тише. — Сейчас мы здесь. Двое. Диван-книжка, который бьет пружиной в почки. Кухня размером с телефонную будку. Где ставить кроватку? Между вентилятором и твоим отчаянием? Ребенок вырастет неврастеником с идеальным загаром на одной половине лица.

Настя молчала. В словах мужа, перемазанных сыром, было больше здравого смысла, чем во всех мотивационных книжках, которые ей советовали на тренингах личностного роста.

— Поэтому, — продолжил Женя, рубанув воздух ладонью. — План меняется. Никаких ипотек. Ипотека — это добровольное рабство у бетонных стен. Мы идем другим путем. Через пять лет мы будем жить в доме на колесах.

Повисла пауза. Было слышно, как старый холодильник «Стинол» издал протяжный металлический стон, похожий на крик умирающего кита.

— Дом на колесах? — переспросила Настя. — Женя, у нас прав нет. И машина — это ржавый велосипед моего дедушки, который стоит на кирпичах в гараже и служит пристанищем для паутины. — Права выучим, — уверенно кивнул он. — Машину продадим. Ну, то есть сдадим в металлолом вместе с паутиной. Получим тысяч двадцать. Плюс твоя доля за ноутбук, если заложим. Берем старенький Fiat Ducato. Европейский фургон. Внутри — печка, газовая плита, сортир химический. Романтика! Просыпаешься — ты в лесу. Поел — ты у моря. Захотел работать — встал с видом на горы. Никаких соседей снизу. Никакого затопленного ламината. Только дорога и мы. И кот. Рамзесу понравится, он любит смотреть в окно.

Идея была настолько безумной, что начисто выбивала почву из-под ног. Настя представила себе эту картину. Серебристый микроавтобус. Внутри — полки с книгами, пледы, запах кофе из турки. Она сидит с ногами на кровати, пишет текст, а за окном проплывают сосны Карелии или степи Алтая. Свобода. Абсолютная, пьянящая свобода без привязки к адресу регистрации.

А потом она посмотрела на свои руки. На дешевое серебряное колечко. На трещинку на лаке ногтей. — Двигатель накроется в первом же болоте, — убитым голосом сказала она. — Деньги закончатся на выезде из МКАД. Нас съедят волки под Владимиром. Или судебные приставы арестуют колеса за долги по капремонту. Женя, спустись на землю. Земля твердая, хотя у нас сейчас тоже влажноватая.

— Страх! — обвиняюще ткнул в нее пальцем Женя. — Обычный, серый, ипотечный страх! Ты отравлена обществом потребления. Тебе нужен статус. Социальный лифт. Карьерная лестница, которая ведет прямиком в крематорий офисного типа. А я предлагаю тебе Вселенную! — Я предлагаю тебе заказать еду, пока ты не предложил мне переселиться на Марс! — повысила голос Настя. Кресло жалобно скрипнуло. — У меня сахар упал. От твоих речей про кочевье у меня начинается гипогликемия. Открой доставку. Выбирай. Филадельфия или запеченный краб?

Это сработало. Переключение тумблера в голове Евгения произошло мгновенно. Глаза его остекленели, фокусируясь на невидимом меню. Борец за свободу передвижения уступил место верховному жрецу желудка.

— Так, — он деловито потер ладони, забыв про остатки сулугуни. — Запеченный краб исключается. Там майонез, поджелудочная железа третьего созыва такого не выдержит. Филадельфия — классика, но рыба часто бывает мороженой трижды, рисковать не будем. О! Доставка из нового места открылось. «Синий дракон». У них акция: «Закажи на две тысячи — получи моти в подарок». — Моти? — встрепенулась Настя. Липкое сладкое тесто было ее персональным наркотиком. — Какие вкусы? — Манго-маракуйя и матча, — заглянул в телефон Женя. — Матча горькая, как твои упреки, берем манго. Итак: гунканы с острым лососем, темпура с креветкой, салат чука… Чуку обязательно, там витамины, кожа лица подтянется, перестанешь быть бледной спирохетой. И удон. Большой удон со свининой. Бульон должен закрыть все финансовые вопросы этого месяца.

Пока он диктовал адрес диспетчеру приятным, бархатным голосом профессионального мошенника, Настя вернулась к ноутбуку. Разговор о будущем закончился, оставив во рту привкус дешевого соевого соуса и странную легкость.

Она стерла заголовок «Голоса утопленников». Мертвецы сегодня не писались. Сегодня писалась жизнь.

Пальцы легли на клавиши.

«Аграфена Кондратьевна смазывала шестеренки печатной машинки "Любава" подсолнечным маслом. Масло было нерафинированным, с запахом жареных семечек, и машинке это нравилось куда больше, чем сухая заводская смазка. Каждый вечер, ровно в девять, когда соседи сверху прекращали топить свой ламинат и открывали очередную бутылку вина, она садилась за стол…»

Курсор побежал по экрану, пожирая пустоту. Текст лился легко, сам собой. Героиня получалась живой — ворчливой, доброй, с радикулитом и непробиваемым достоинством женщины, пережившей дефицит растворимого кофе.

— Заказано! — возвестил Женя, захлопывая телефон. — Приедут через сорок минут. Время рассчитать экономику выживания.

Он бухнулся на пол рядом с ней, снова приняв позу мыслителя. Банка соленых огурцов от Аграфены стояла открытой на полу. Женя поддел огурец двумя пальцами, сок брызнул на стену.

— Смотри, — он заговорил тише, перейдя на деловой тон. — У нас осталось двенадцать тысяч четыреста рублей до конца месяца. Из них четыре восемьсот — аренда. Свет и этот их грабительский взнос на капитальный ремонт забора в деревне председателя ТСЖ — еще две. Интернет. Остается примерно пять тысяч. — Кот, — мрачно добавила Настя, не отрывая взгляда от экрана. Герой-утопленник наконец-то начал подавать признаки жизни и требовать вернуть ему тело. — Кот — это святое, — строго сказал Женя. — Корм приоритетнее моей стрижки. Вычеркиваем барбера. Буду пугать людей красотой первозданной природы. Далее. Машина. Наш «Москвич» — это недвижимость. Продать нельзя, налоги платить надо. Предлагаю объявить его арт-объектом. Напишем на боку «Энтропия» и поставим во дворе. Пусть современное искусство кормит голубей.

Настя хихикнула. Образ заросшего грязью «Москвича», признанного шедевром постмодернизма, идеально вписывался в эстетику их района.

— Женя, — она повернулась к нему. Кресло повернулось со скрипом, предрекающим грыжу поясничного отдела. — Это всё фантазии. Красивые, теплые, как твой живот, но фантазии. Мы не купим дом на колесах завтра. Нам нужно пережить эту зиму. Нужно заплатить за воду, которую мы подарили соседям снизу. Нужно понять, кем я буду, когда допишу книгу, и ее никто не купит.

Евгений придвинулся ближе. Его плечо, теплое даже сквозь ткань футболки, коснулось ее голой коленки. Он не стал говорить банальностей вроде «всё образуется» или «я найду работу». Он посмотрел на нее снизу вверх своими серьезными серыми глазами, в которыхплясали бесенята вперемешку с усталостью.

— Хорошо, — сказал он. — Давай составим реальный план. Стратегия малого шага. Шаг первый: выжить сегодня. Ужин едет. Ламинат сохнет. Кот усыновлен морально. — Шаг второй? — спросила Настя. — Завтра утром, — он поднял указательный палец, призывая к вниманию. — Мы просыпаемся. Не в семь утра под визг дрели, а когда захотим. Варим кофе. Тот самый, дорогой, который купили вместо квартплаты. Садимся. Ты — за свой маяк с мертвецами. Я — за верстак. — Какой верстак? — напряглась Настя. Последняя попытка Евгения сделать «верстак» закончилась строительством плавильной печи для алюминия на балконе и приездом пожарных. — Мебельный, — успокоил он. — Я умею работать руками, забыла? Я технарь. Этот ваш кривой шкаф из ДСП, который плачет каждый раз, когда в него кладут носки — это оскорбление геометрии. Я разберу его. Куплю нормальную фурнитуру. Сделаем встроенную систему хранения. Бесплатно. Материал — наше самоуважение и старые доски.

В этом был весь Женя. Пока она рефлексировала о смысле бытия и продажах на Amazon, он решал проблему нехватки мебели через физическое воздействие на дерево.

— Ладно, — сдалась Настя. — Шкаф. Это полезно. Но если ты принесешь домой сварочный аппарат… — Обещаю ограничиться молотком и пассатижами, — он приложил правую руку к сердцу, левую протягивая ей. — Договор? Пять лет. Срок исковой давности по глупостям. До следующего октября. Ни ипотеки, ни офиса, если книга пойдет. Если не пойдет — я обещаю найти работу, где платят деньгами, а не чувством глубокого удовлетворения. Идем на компромисс. Я не покупаю диджейский пульт, ты не устраиваешься менеджером по продаже страховок жизни.

Настя посмотрела на его ладонь. Широкая, с въевшейся под ногти графитовой смазкой еще со вчерашнего потопа, с тонким белым шрамом на большом пальце — память о попытке починить блендер. Надежная рука.

Она вложила свою ладонь в его. — Договорились, — сказала она. — Но моты будут мои. Если попытаешься съесть манго-маракуйя, я применю пассатижи к твоему большому пальцу. — Диктатура десертов, — ухмыльнулся Женя, переползая на диван и увлекая ее за собой. — Я согласен на роль вице-короля фруктовых снеков. Иди сюда.

Они устроились на продавленных подушках. Диван-книжка действительно ударил пружиной, но на этот раз почти нежно, предупредительно. Женя включил телевизор. По экрану поплыли титры какого-то старого советского фильма про геологов. Люди мужественно мерзли в тайге, искали уран и верили в светлое будущее.

— Видишь, — сонно пробормотал Женя, притягивая Настю под бок. — Даже геологи жили в палатках. Чем мы хуже? У нас вон какая база. Теплый сортир, вай-фай и малиновое варенье. Элита двадцатого века.

Настя положила голову ему на грудь. Ровное биение его сердца отдавалось в ее висок глухим, успокаивающим ритмом. Там, внизу, в животе, зарождалось приятное тепло предвкушения жирной пищи. В горле еще стоял ком от недавнего разговора о детях и ипотеке, но теперь он не душил. Он просто был фактом. Да, страшно. Да, непонятно. Но разве лучше сидеть в стеклянном кубе офиса, делая презентации о кормах для шпицев, зная, что вечером тебя ждет пустая идеальная квартира и таблетки от гастрита?

Звонок в дверь раздался неожиданно громко, разрезая уютную тишину пополам. — Армия спасения прибыла, — оживился Женя, выпутываясь из одеяла. — Я открою. А ты сохрани рукопись. Нельзя терять плоды катарсиса.

Когда он ушел в коридор, хлопнув дверью ванной (видимо, решил помыть руки перед священным таинством поглощения еды), Настя осталась одна. Экран ноутбука всё еще светился текстом про Аграфену Кондратьевну.

Она перечитала написанн