Мы взрослые, но это не точно

Это было ошибкой.

Тело Евгения восприняло появление свободного пространства как личное оскорбление и вакуум, который необходимо заполнить немедленно. Он издал низкий горловой звук, похожий на работу дизельного генератора, перевернулся на бок, подмяв Настю под себя, и прижал к матрасу всей массой своего спящего эго. Теперь она могла дышать только левой ноздрей.

Битва за территорию началась.

В любой паре существует негласный договор о границах. Обычно он регулируется легким пинком голенью под колено или дипломатическим перетягиванием одеяла. Но у них с Женей этот договор давно превратился в прокси-войну за выживание. Их матрас шириной сто восемьдесят сантиметров казался им размером с почтовую марку. И дело было не в габаритах Жени — хотя они, безусловно, играли роль. Дело было в том, что каждый из них защищал свой клочок психического суверенитета даже во сне.

— Ты спишь на самом краю! — прошипела Настя, упираясь обеими ладонями ему в грудь. Кожа была горячей и влажной. — Женя, если ты подвинешься еще на сантиметр, я окажусь на сквозняке под дверью ванной. Там живет монстр из плесени, мы вчера забыли про него поговорить!

— М-м-м-ф, — ответил Женя, не открывая глаз. Его губы исказили сложную гримасу. — Я боюсь упасть.

— Упасть? — Настя перестала толкаться и замерла, пораженная абсурдностью момента. — Женя, мы спим на матрасе на полу! Под нами три миллиметра старого советского ковролина, приклеенного к бетону намертво! Тут падать некуда, тут можно только скатиться!

— Вот именно! — вдруг четко произнес он, распахивая ясные серые глаза. Взгляд был абсолютно трезвым и очень серьезным. — Тут высоко! Пол жесткий. У меня старые травмы копчика. Помнишь, в две тысячи двенадцатом, когда я решил научиться паркуру?

Он говорил это с такой монументальной убежденностью, что Настя на секунду поверила в существование невидимого обрыва. Ей представился край Гранд-Каньона. Слева — пропасть бетонного пола. Справа — жаркий, храпящий континент имени Евгения. А она балансирует на узкой полоске ткани простыни, рискуя сорваться в геенну огненную пыльных кроликов.

— Твой копчик помнит падение Римской империи, — выдохнула она, чувствуя, как мышцы пресса начинают болеть от сдерживаемого смеха. — Сдай назад, Наполеон. Франция кончается здесь.

Евгений тяжело вздохнул. Процесс принятия решений давался ему мучительно, особенно до первой чашки кофе. Он начал совершать сложный маневр отката. Сначала убрал ногу. Настя судорожно втянула воздух освободившимися легкими. Затем он перенес вес на локоть. Матрас жалобно скрипнул пружинами.

Освободилось пространство. Целых тридцать сантиметров вожделенной территории возле стены.

Победа? Нет.

Как только Евгений сдвинулся к центру, сработал закон сохранения массы домашнего текстиля. Одеяло, тяжелый зимний «кокос» (летние покрывала в этом доме жили не дольше недели, погибая смертью храбрых в стиральных машинках), осталось там, где и было — то есть почти целиком под телом победителя.

Настя оказалась прижата спиной к холодной стене. Старые обои местами отходили от бетона, создавая неприятную фактуру наждачной бумаги. Но хуже всего был холод. Ледяной сквозняк полз по полу от окна, проникая под тонкую ткань ее футболки.

Она дернула одеяло на себя.

Одеяло не шелохнулось. Оно было придавлено тремя точками опоры: плечом, тазом и лодыжкой Евгения.

— Дай край, — потребовала Настя. — Мне холодно, — сонно пробубнил он, натягивая спасительную синтетику себе на ухо.

Началась молчаливая, жестокая война на истощение.

Тянуть одеяло рывками было бесполезно — Женя обладал рефлексами спящего питона. Любое резкое движение заставляло его рефлекторно сгруппироваться и намотать добычу на себя еще плотнее. Требовалась стратегия. Геополитика спальни.

Настя сменила тактику. Вместо того чтобы тянуть вниз, она начала медленно, буквально по миллиметру, перебирать пальцами ткань, закатывая одеяло в рулон со своей стороны. Это напоминало свиток папируса. Свиток страдания. Когда рулон достиг уровня груди Евгения, она применила рычаг. Уперлась босой пяткой ему в мягкое место пониже спины и резко дернула.

Раздался треск рвущейся нити.

Женя взвыл, подскочил на месте и сел, ошалело озираясь. Одеяло наконец-то рухнуло на Настю тяжелой, пыльной лавиной. Победа была одержана, но какой ценой. Простынь под ними сбилась в тугой жгут, впиваясь в бедра. Футболка задралась до лопаток, обнажив поясницу ледяному дыханию бетонного дома.

— Садист, — констатировал Евгений, массируя плечо. — Ты порвала мой любимый кокос. Моя бабушка подарила его нам на свадьбу. Сказала, что под ним мы будем плодиться как кролики. — Мы плодимся исключительно плесенью на кухне, — буркнула Настя, закутываясь в трофей с головой. Внутри было темно, душно и восхитительно тепло. — Выходи из моего государства. Проведи демаркацию границы по линии твоей подушки.

— Не могу, — голос Жени звучал приглушенно, видимо, он упал обратно на подушку. — Если я лягу на свою половину, моя левая рука окажется в воздухе. Анатомия человека не рассчитана на такие издевательства. Инженеры мира, объединяйтесь. Кто проектировал эти кровати? Почему нельзя сделать просто ровный пол с подогревом и розетками для телефонов внутри?

Настя высунула нос из-под кокоса. Воздух снаружи обжигал легкие морозом.

— Женя, иди сюда. Замерзну.

Это была капитуляция. Акт величайшей дипломатической слабости. Но кончики пальцев на ногах уже потеряли чувствительность. Идеология хороша, когда температура тела выше тридцати шести градусов.

Евгений среагировал мгновенно. Словно только и ждал этого приглашения. Он перекатился через разделяющую их пустоту одним слитным движением большой сытой кошки, снова подмяв Настю под себя. На этот раз тепла было столько, что стало трудно дышать от жары.

— Так нормально? — спросил он куда-то в район ее солнечного сплетения. — Ты тяжелый, как надгробие, — простонала Настя, пытаясь вдохнуть. — Слезь с моих легких. — Я распределяю массу равномерно, — возразил он, устраиваясь удобнее. Его колено вклинилось между ее коленями с точностью хирургического инструмента. — Это называется «объятия типа морской узел». Повышает уровень окситоцина. Читай этикетку.

Они замерли. Две ложки, которые никак не могли подобрать правильный радиус кривизны.

Проблема совместного сна заключалась в том, что они оба были катастрофически невербальны. Они никогда не говорили: «Мне одиноко, придвинься». Они говорили: «Ты дышишь мне в затылок, отодвинься». Или: «Почему твоя ступня лежит на моем лице?» Любовь выражалась через пассивную агрессию и борьбу за микроклимат.

Настя предприняла последнюю попытку спасти остатки кровообращения в правой руке, которая оказалась зажата между ее же животом и грудной клеткой Жени. Она начала извиваться, как пойманная рыба.

— Куда? — сонно рыкнул Женя, усиливая захват. — Стой смирно, жертва гипоксии. Я тебя грею. — Ты меня мумифицируешь! — прохрипела она. — У меня лицо синеет. Посмотри на мои губы, они сливаются по тону с твоим полотенцем из прошлой главы!

Евгений фыркнул. Смех вызвал вибрацию его диафрагмы, которая передавалась напрямую Настиным ребрам.

— Ладно, — сдался он. — Предлагаю сделку века. — Только если она включает кислородную маску. — Включает. Я ложусь строго на спину. Как звезда. Ты ложишься ко мне под мышку. Буквой «Т». Голова на моей груди. Рука — твой персональный обогреватель. Ноги твои — в свободном полете куда хочешь. Но! — он поднял указательный палец свободной руки вверх. — Кондиционер теперь мой.

Над ними действительно висел старый, гудящий кондиционер «LG», переживший, судя по дизайну, дефолт девяносто восьмого года. Пульт от него потерялся еще при прошлом арендодателе. Работала только одна кнопка включения, дующая всегда в одном направлении — точно в правый глаз тому, кто спит у стены. Всю ночь Настя сохла под этим искусственным самумом, пока Женя блаженствовал в зоне турбулентности.

— Никогда, — твердо сказала Настя. — Твоя грудная клетка мокрая. Ты ночью потеешь, как марафонец. Я проснусь с лицом, прилепленным к твоему соску. И кондиционер ты заберешь себе, потому что любишь спать в холодильнике. Я превращусь в вяленую говядину. — Значит, не договорились, — философски заключил Женя и усилил хватку, практически парализовав ее. — Оставляем статус-кво. Кстати, насчет вяленой говядины. Есть хочется зверски.

Желудок Насти предательски поддержал эту идею громким, протяжным урчанием, которое легко могло бы посоперничать с гулом труб накануне.

— Это не я, — соврала Настя стенам. — Это дом оседает. Скоро мы провалимся к соседям снизу окончательно, и вопрос с ремонтом их потолка решится сам собой. — Сосед снизу, кстати, утром заходил, — сказал Женя, слегка ослабляя мертвую хватку. Видимо, мысли о еде настраивали его на миролюбивый лад. — Рашид прислал его проверить, не протекло ли к ним опять. Мужик посмотрел на лужу в коридоре, на наш диван, который стоит на кирпичах, увидел нас… Извинился. Сказал, что думал, тут труп всплыл. Дал банку малинового варенья. Своего. Деревенского. — Где банка? — Настя оживилась настолько, что даже смогла немного повернуть голову. Варенье собственного приготовления было высшей формой извинения в русской культуре. Выше денег. Выше ремонта. — На стиральной машине. Прячь. Если кот увидит — конец сахарному обмену.

Кота у них не было. Кот исчез два года назад, ушел в окно первого этажа и не вернулся, выбрав свободу вместо лотка и сухого корма. Но привычка искать кота перед тем, как съесть что-то ценное, въелась в подкорку.

— Нам нужно встать, — вздохнула Настя, сдаваясь гравитации и биологии. — Иначе мы либо срастемся позвонками, либо умрем от голода. — Еще пять минут, — попросил Женя, зарываясь носом в ее волосы. — Просто полежим. Как люди. Без гаечных ключей, без резюме, без мыслей о том, что мы абсолютные банкроты во всех сферах бытия.

И вот эта фраза срезонировала совсем иначе, чем шутки про потоп.

Настя замерла. Банкроты. Вчера вечером, сидя в мисках на полу, это слово казалось смешным, частью перформанса. Утром, лежа на сбитой простыне, с рукой чужого мужчины на талии, оно ощущалось физически. Горьковатый привкус во рту появился вовсе не от пиццы.

Ей двадцать девять. Ему тридцать пять. Ни нормальной работы, ни накоплений, ни медицинской страховки, которая покроет мануального терапевта для их скрюченных спин. Только долги, убитая панелька, ржавые трубы и умение смеяться над собственным крахом.

Евгений почувствовал, как изменилось ее дыхание. Как напряглись плечи под его рукой.

— Эй, — тихо позвал он. — Мысли-паразиты атаковали? Гони их тапком. — Я думаю о пенсии, Жень, — честно призналась она. — О том, что у меня нет пенсионных отчислений уже полгода. Когда я буду старая и беззубая, моим единственным активом останется этот матрас и твоя почка. — Отличный инвестиционный портфель, — хмыкнул Женя, но объятие стало жестче, защитным. — Смотри на вещи шире. Пенсия — это скучно. А у нас впереди целый день. День, за который нам никто не платит. Представляешь? Двадцать четыре часа чистого времени. Можно пойти гулять. Можно смотреть сериалы. Можно заняться сексом на этом замечательном ортопедическом матрасе фирмы «Сделано в России, проверено бомжами».

— У нас счета за электричество, — напомнила Настя, хотя сопротивляться его теплу становилось все сложнее. — И вода. И интернет. Без интернета ты не сможешь читать свои форумы сантехников. — Интернет оплачен на месяц вперед, — парировал он. — А воду мы вчера спустили в озеро. Бесплатно. Экономия. Видишь, я веду семейный бюджет.

Настя не выдержала и прыснула. Смех вырвался наружу дрожащим звуком, больше похожим на всхлип. Абсурдность ситуации накрыла с новой силой. Они лежат на полу, обмотавшись рваным зимним одеялом, обсуждают грабеж пенсионного фонда и планируют день, исходя из того, что у них есть бесплатная вода и оплаченный Wi-Fi.

— Ты ненормальный, — сказала она, поворачиваясь к нему лицом. Теперь они лежали нос к носу. Борода Жени приятно щекотала ей кожу. — Тебе тридцать пять лет. У тебя высшее техническое образование. Ты должен строить мосты или запускать ракеты. А ты лежишь на полу и охраняешь мое тело от падения с высоты трех миллиметров. — Мосты иногда рушатся, — серьезно ответил Евгений, глядя ей прямо в глаза. В утреннем свете морщинки в уголках его глаз стали глубже. — А ракеты взрываются на старте. По крайней мере, когда я ломаю кран, я знаю, где проблема. В прокладке. Ее можно заменить.

Он сделал паузу, провел большим пальцем по ее скуле, стирая остатки вчерашней туши.

— Прокладка отношений у нас вроде цела, Насть. Хоть и подтекает временами сарказмом. Давай сегодня не будем чинить ничего, кроме завтрака.

Слово «завтрак» прозвучало как пароль. Желудок Насти снова подал голос, на этот раз одобрительный.

— Малиновое варенье? — уточнила она, поднимая бровь. — И овсянка, — кивнул Женя. — Настоящая, которую варить надо десять минут, а не заливать кипятком. У нас где-то была нормальная крупа, не та пластиковая дрянь. Я видел в шкафу. За пакетиком с гречкой двухтысячного года выпуска. — Гречку трогать запрещаю, — строго сказала Настя. — Это антиквариат. Ее можно продать на аукционе как артефакт эпохи стабильности.

Движение началось внезапно и хаотично, словно распутывание гордиева узла. Первым делом пришлось договориться о расцеплении конечностей. Левая нога Жени запуталась в правой ноге Насти сложным морским узлом «кошачья колыбель». Пока они распутывали ноги, руки сплелись заново.

В итоге они свалились с матраса на пол одновременно. Звук удара двух тел о ламинат получился сочным, влажным. Пыль поднялась маленьким облачком.

— Земля, — прохрипел Женя откуда-то снизу, погребенный под Настей. — Пришельцы, вы целы? — Кажется, твой копчик вспомнил все, — ответила Настя, откашливаясь от пыли. Коленка ныла. — Вставай, космонавт. Труба зовет. В смысле, чайник.

Подъем занял еще минут пять. Суставы хрустели. Настя впервые за долгое время почувствовала каждую мышцу своего тела. Казалось, что вчера она разгружала вагоны с углем, а не пыталась объяснить эйчару концепцию личного бренда.

Они вышли из спальни.

Квартира встретила их запахом сырости, хлорки (видимо, Женя успел-таки плеснуть чего-то дезинфицирующего в лужу) и обещанного малинового варенья. Банка действительно стояла на стиральной машине, прикрытая куском вощеной бумаги, перетянутой резинкой. Рядом валялась распечатка квитанции ЖКХ, сиротливо брошенная на корзину с грязным бельем.

Настя прошла на кухню. Картина разрушения при дневном свете выглядела менее драматично, но более уныло. Темные пятна на стыках ламината, вздувшийся порожек. Дверца шкафа так и стояла, прислоненная к холодильнику, зияя пустыми петлями.

— Петли справа, — бросила Настя, проходя к плите. — Верхняя погнулась. Надо выпрямить молотком. — Будет сделано, адмирал, — козырнул Женя, направляясь в ванную. — Сначала гигиена. Потом углеводы. Потом мужской труд.

Пока Настя ставила чайник, она смотрела в окно. Двор был типичным московским колодцем: детская площадка с облупившейся краской, чахлые тополя, парковка, забитая машинами эконом-класса. Жизнь миллионов людей. Большинство из них сейчас тоже ненавидели утро понедельника, стояли в пробках или делали вид, что понимают Excel-таблицы.

У большинства из них были ипотеки. Четкие карьерные треки. Страховка ДМС. План развития на пять лет.

У Насти был холодный пол, мужчина, который боится упасть с матраса высотой в ладонь, и рукопись о мертвых моряках.

Чайник щелкнул, отключаясь. Настя заварила чай. Тот самый, в пакетиках, дешевый, с ароматом бергамота, который отдавал вениками. Но сейчас, после ночи на полу, он пах победой.

Когда Женя вышел из душа, обмотанный тем самым банным полотенцем, с мокрыми волосами и гладко выбритым подбородком, он выглядел на удивление цивилизованно. Почти как человек, который может ходить на работу.

— Я нашел носки, — доложил он. — Разные. Один черный, другой серый в ромбик. Буду модным. — Главное, чтобы мозги работали разные, — усмехнулась Настя, подвигая к нему кружку. — Ешь давай. Овсянка готова.

Они завтракали в тишине. Это была хорошая тишина. Не та тяжелая, которая висит над людьми, которым не о чем говорить. А плотная, наполненная бытовыми звуками: стуком ложек о керамику, шипением масла на сковородке (Женя достал откуда-то яйца и теперь героически жарил яичницу), гулом холодильника.

Евгений ел быстро, жадно, как человек, восстановивший моторику после анабиоза. Запихивал в рот ложку за ложкой, намазывал черствый хлеб маслом, прихлебывал горячий чай.

— Я включил вентиляторы, — сказал он с набитым ртом, махнув рукой в сторону коридора. — Два штуки. Направил друг на друга. Создаем аэродинамическую трубу. К вечеру паркет будет сухим. Паркет — это я образно, конечно. Этот линолеум переживет ядерную зиму. — Спасибо, — просто сказала Настя.

Женя перестал жевать. Посмотрел на нее внимательно, сощурившись.

— Что? — насторожилась она. — У меня желток на носу? — Нет. Ты сказала «спасибо». Без уточнения. Обычно ты говоришь «спасибо, что не сжег квартиру» или «спасибо, что не убил таракана газетой». А сейчас просто «спасибо». Это значит… — Это значит, что я хочу десерт, — отрезала Настя, вставая. — Где обещанное варенье?

Банка открылась с тихим хлопком. Запах свежей малины, сахара и лета ударил в лицо, моментально вытеснив запахи хлорки и сырости. Настя взяла чистую ложку, зачерпнула густую, рубиновую массу с пенкой и отправила в рот.

Ягода лопнула на языке кисло-сладким взрывом. Это был вкус дачи. Вкус детства. Вкус той жизни, где самой большой проблемой было разбитое колено, а не просроченный кредит.

— Божественно, — промычала она с закрытыми глазами. — Женя, если ты привел нас к финансовому краху ради того, чтобы я попробовала это варенье, я тебя прощаю. Частично. — Ради этого и живем, — улыбнулся он, протягивая руку через стол и стирая пальцем каплю варенья с уголка ее губ. — Ради маленьких побед. Над плитой. Над водой. Над сном.

— Битва за сон проиграна, — напомнила Настя, перехватывая его руку и слизывая варенье с его пальца. — Ты захватчик и оккупант. — Зато перемирие вкусное, — пожал плечами Женя. — Какие планы у главнокомандующего на день? Штурм Озона? Диванные войска? — Диван стоит на кирпичах, — напомнила Настя. — Там не повоюешь. Знаешь… я открою файл.

Евгений замер с ложкой в руке.

— Правда? — Да. Маяк сам себя не напишет. И утопленники ждут команды. Раз уж у нас сегодня день вне системы, пусть хоть герои книги поживут.

Она подошла к столу, открыла ноутбук. Экран загорелся, показывая пустой белый лист вордовского документа. Курсор мигал в левом верхнем углу, ожидая приказов.

Настя села на единственный стул. Спинка стула была жесткой, сидеть было неудобно. Но это была правильная, рабочая неудобность.

— Я посадил батарею вчера, пока лазил под раковиной, — сказал Женя за ее спиной. — Сейчас поставлю на зарядку. И… Насть? — Мм? — Может, купим нормальный матрас? В рассрочку. Хотя бы односпальный. Чтобы спать поперек. Как белые люди. И чтобы я не боялся упасть.

Настя обернулась. Он стоял в дверях кухни, держа в руках пустую тарелку из-под яичницы. Солнечный луч из окна освещал его сзади, подсвечивая влажные волосы и щетину на щеках. Он выглядел бесконечно родным и нелепым.

— Поперек не поместимся, — вздохнула она. — Мы слишком привыкли спать вдоль. Валетом. Узлом. Лишь бы вместе.

Она развернулась обратно к экрану. Положила пальцы на клавиатуру. Тепло от батареи ноутбука начало согревать замерзшие костяшки.

Курсор продолжал мигать.

За окном зашумел лифт, выпуская кого-то на лестничную площадку. Соседи спешили жить свою правильную, застрахованную жизнь.

Настя набрала первую строчку: «Море в то утро не хотело отдавать своих мертвецов. Оно лениво качало их на волнах, словно проверяя карманы на наличие мелочи…»

Буквы черные. Лист белый. Позади сопит человек, который считает, что высота пола — это смертельная угроза. Впереди — тысяча слов, которые нужно написать до вечера.

Впервые за очень долгое время Настя почувствовала твердую почву под ногами. Пусть эта почва и состояла из скрипучего ламината, запаха мокрой штукатурки и надежды, тонкой, как нить сюжета.

Глава 3. Поход в супермаркет на голодный желудок

Голод — это не просто физиологическая потребность. Для человека, пережившего финансовый и экзистенциальный крах, голод становится формой протеста. Настя смотрела на миску из-под овсянки. Дно было чистым до скрипа. Евгений обладал удивительной способностью поглощать углеводы быстрее, чем они успевали осознать себя углеводами.

— Сахар в крови упал ниже уровня плинтуса, — констатировал Женя, поглаживая живот с видом римского патриция после сатурналии. — Если я сейчас не съем что-то жирное или мучное, мой мозг начнет переваривать сам себя. Начну с гиппокампа. Забуду таблицу умножения. — Ты ее никогда не знал, — напомнила Настя, закрывая крышку ноутбука. Курсир мигнул обиженно, но погас. Утро продуктивного писательства закончилось, едва начавшись. Текст про утопленников требовал мрачного сосредоточения, а мрачное сосредоточение невозможно, когда твой соавтор по жизни начинает грызть край кухонного стола от нехватки глюкозы.

— Значит, тем более надо спасать остатки интеллекта! — парировал он. — Я схожу за едой. — Список, — Настя выставила вперед указательный палец, как револьвер. — Только хлеб, молоко и… ладно, возьми еще яиц. И лука. У нас остался хоть один живой лук? Женя открыл овощной ящик холодильника. Заглянул внутрь. Пахнуло погребальной сыростью. — Луковица есть, — сообщил он. — Но она смотрит на меня с такой вселенской тоской, что я боюсь, если ее разрежу, внутри окажется записка «Помогите». Давай лучше купим свежий. И мясо. Какое-нибудь простое мясо, чтобы бросить на сковородку и почувствовать себя хищниками, а не библиотечной пылью. — Бюджет, Женя, — вздохнула Настя. — Помнишь это слово? Оно означает зеленые бумажки, которые мы отдаем чужим людям, чтобы нам разрешили спать на полу. — Творчество требует калорий, — нашелся он. — А у тебя впереди маяк. Маяк без колбасы светит тускло. Это метафора такая.

Он уже обувался в прихожей, прыгая на одной ноге. На нем были те самые разные носки. Черный смотрелся строго, почти траурно, а серый в ромбик добавлял образу нотку безумного клоуна. Поверх вчерашней футболки он натянул свою лучшую джинсовку — единственную вещь в гардеробе, которая стоила дороже тысячи рублей и имела целую молнию.

Настя знала этот взгляд. Взгляд стратега, идущего на амбразуру супермаркета. Спорить было бесполезно. Голодный Евгений в магазине был опаснее тайфуна. Он сметал полки не ради насыщения, а ради эстетического удовлетворения паники пустого желудка.

— Возьмешь рюкзак, — приказала она, швыряя ему потертую брезентовую сумку. — Никаких тележек. Тележка — это портал в долговую яму. Рюкзак имеет конечный объем физики. Против материи не попрешь. — Есть, капитан! — гаркнул он, ловко поймал рюкзак и выскользнул за дверь. — Вернусь героем!

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

Настя осталась одна. В квартире пахло хлоркой, малиновым вареньем и высыхающим отчаянием. Она подошла к окну. Двор жил своей жизнью: мамочки выгуливали коляски, дворник-таджик мел листья с методичностью метронома, сигнализация чьей-то машины орала дурным голосом. Обыденность. Та самая нормальная жизнь, которую Настя провалила на собеседовании.

Она тряхнула головой, отгоняя липкую жалость к себе. Прошлое утро встретило ее отказом эйчара. Это встречало ее тишиной и возможностью писать. Сделка была выгодной. Просто немного пугала отсутствием страховки.

Чтобы отвлечься, она решила заняться делом. Настоящим взрослым делом. Разбором последствий потопа. Ламинат в коридоре пошел волнами, напоминая штормовое море. Один вентилятор, направленный Евгением, честно гнал воздух, поднимая пыль столбом. Настя опустилась на колени. Провела рукой по вздувшемуся стыку планок. Под пальцами ощущалась губчатая влажность.

«Нужно вытащить поврежденные доски», — подумала она. Инженерная мысль Жени всегда работала только на этапе разрушения. Сборка и сушка ложились на ее плечи.

Она прошла на кухню, открыла тот самый ящик, где обитала скорбящая луковица. Рядом с ней лежал рулон плотных черных мусорных пакетов. Настя взяла один, расправила. Пакет казался похожим на саван. Саван для их иллюзий о взрослой самостоятельной жизни.

Внезапно за дверью раздался шум лифта. Тяжелый лязг тормозов на этаже. Снова щелчок замка.

Евгений вернулся подозрительно быстро. Прошло от силы пятнадцать минут. Обычно его походы за хлебом длились около часа и включали в себя изучение состава всех макарон в отделе бакалеи.

Он вошел плечом вперед, потому что руки были заняты. Нет, не рюкзаком. В правой руке он держал здоровенную пластиковую корзину из супермаркета. Такую желтую, с облупившейся краской на ручке. Корзина была забита доверху, образуя над бортиками шаткий зиккурат из продуктов. В левой руке он нес огромный бумажный пакет из кондитерской, который опасно кренился набок под тяжестью содержимого.