Мы взрослые, но это не точно

— Капитан докладывает: торговый флот захвачен, — пропыхтел Женя, пытаясь закрыть входную дверь пятой точкой. — Контрабанда доставлена. Пришлось брать такси от магазина, корзина не влезла в багажник самоката.

Настя медленно сползла по стене на пол, прямо в коридоре, рядом с мокрым ботинком мужа.

— Что это? — прошептала она, глядя на вершину продуктовой пирамиды, где гордо возвышалась банка маринованных артишоков. — Женя, зачем нам артишоки? Мы даже не знаем, где у них съедобная часть. Это еда для персонажей Джейн Остин. — Они были желтые, — серьезно ответил Евгений, протискиваясь мимо нее в кухню. Желтый цвет явно служил для него главным критерием жизненной необходимости. — Цвет радости. Нам нужна радость, Насть. Посмотри на наш ламинат. Он цвета депрессии.

Он сгрузил корзину на табурет. Табурет скрипнул и присел на задние ножки.

Началась инвентаризация трофеев.

Первым на свет явилась палка салями твердого копчения. За ней последовала головка сыра Маасдам с дырками размером с кулак. Затем — три банки оливок разных сортов (с анчоусом, с лимоном и просто гигантские), багет, чья корочка хрустела так громко, что кот бы проснулся этажом ниже, пачка лингвини номер пять, соус песто в стеклянной банке и…

— Настя, зачем нам пять упаковок сыра? — обреченно спросил Женя, выуживая из недр корзины разноцветные бруски. Камамбер, дорблю, плавленый «дружба» (видимо, для баланса вселенной), какой-то козий с плесенью и сулугуни. — Пять. Разных. Мы столько не съедим до Апокалипсиса. — Он был по акции! — вспыхнула Настя, инстинктивно прижимая к груди упаковку камамбера. — Три по цене двух! Математика, Женя! Элементарная математика выживания! Сыр не портится, он эволюционирует. Дорблю может жить в нашем холодильнике годами, становясь только благороднее. Это инвестиция! — Инвестиция во французский запах ног, — пробурчал он, но спорить дальше не стал. Запах распакованного камамбера уже начал заполнять пространство кухни плотной, аммиачной волной.

Следующим пунктом программы стала выпечка. Женя торжественно поставил на стол бумажный пакет. Внутри оказались два эклера с заварным кремом, наполеон, выглядящий как чертеж идеальной архитектуры, и…

— А этот торт? — ткнул пальцем Женя. — Медовый. Килограмм веса. Там меда больше, чем в ульях всей Тамбовской области. Зачем? У нас же диабет начнется через час. — У него грустный вид, — тихо ответила Настя, осторожно касаясь пальцем пластиковой крышки контейнера. — Он стоял на нижней полке холодильной витрины. Самый последний. Все нарядные пирожные с вишенками разобрали, а этот… у него глазурь чуть потрескалась с одного боку. Я посмотрела на него и поняла, что если мы его не заберем, его никто не заберет. Его съедят критики кулинарных шоу. Я его спасу. Дам дом.

Женя посмотрел на жену. Потом на торт. Потом снова на жену. Уголки его губ дрогнули. — Господи, за что мне это, — простонал он, но в голосе не было злости. Была усталая нежность. — Ты эмпатируешь выпечке. Следующая стадия — ты начнешь кормить голубей таблетками от кашля, потому что им холодно.

Но настоящий удар ждал его на дне корзины. Когда Женя попытался достать последнюю упаковку влажных салфеток, его рука наткнулась на что-то мягкое, шуршащее и тяжелое.

Он вытащил это на свет. Это был большой, ярко-синий мешок корма премиум-класса. На лицевой стороне упаковки огромный рыжий кот породы мейн-кун смотрел на них с фотографии взглядом оскорбленного аристократа. Мешок весил килограммов семь.

— А корм для кота? — севшим голосом спросил Евгений. — Насть. У нас нет кота. У нас аллергия на шерсть, ипотека на хомяка в прошлой жизни и протекающий потолок. Откуда здесь кот? — Будет, — отрезала Настя, скрестив руки на груди. Она стояла в позе Наполеона перед Ватерлоо. — Он тоже грустный. Видишь надпись? «Для стерилизованных животных с чувствительным пищеварением». Звучит как диагноз половины нашей семьи. Ему нужен специальный уход. И белок тридцать два процента. — Мы сами едим доширак! — взвыл Женя, хватаясь за голову. — Какой кот?! Где он будет спать? На твоем лице? Ты и так просыпаешься с моим соском во рту, теперь будешь с шерстью! — Он будет спать на тебе, — невозмутимо парировала Настя. — Ты теплая грелка весом в центнер. Идеальный биоматрац. Кот решит проблему твоей бессонницы — ты перестанешь бояться упасть с пола, потому что сверху тебя придавит семь кило мурчащего тестостерона.

Евгений открыл рот. Закрыл. Посмотрел на синий мешок. Потом на медовый торт с трещиной. Потом на пять видов сыра, источающих ароматы старого французского погреба.

Логика рушилась. Финансовый план на неделю летел в бездну вслед за пенсионными накоплениями. Но посреди этого гастрономического безумия была своя страшная, отчаянная правда. Они покупали не еду. Они покупали иллюзию изобилия. Иллюзию того, что завтра наступит, и оно будет вкусным.

— Ладно, — сдался Женя. — Допустим. Кот — это аргумент. Но скажи мне… — он порылся в корзине и извлек оттуда банку корнишонов и банку тушенки производства Йошкар-Олы. — …как связаны между собой артишоки, элитный кошачий протеин и вот эта тушенка, которой можно забивать гвозди? — Меню сбалансировано, — заявила Настя, начиная разгружать корзину. — Сегодня днем мы будем утонченными парижанами: вино, багет, сыр. Вечером, когда деньги закончатся, мы станем суровыми выживальщиками: откроем тушенку, макнем туда черный хлеб и будем смотреть в стену, готовясь к ядерной зиме. Артишоки — это декор. Поставим на полку. Будем показывать гостям, доказывая, что мы культурные люди, а не просто сожрали килограмм медовика.

Она остановилась. Взгляд ее упал на бутылку вина, торчащую из бокового кармана корзины. Не крымское домашнее, которое они пили вчера из кружек. Это была дорогая итальянская бутылка, тяжелая, из темно-зеленого стекла, с сургучной печатью.

— Это вообще почем? — ужаснулся Женя, проследив за ее взглядом. Кажется, до него только сейчас начало доходить реальное состояние их банковского приложения. — Это для особого случая, — твердо сказала Настя, ставя бутылку на верхнюю полку холодильника, подальше от греха. — Например, если мы выплатим долг за коммуналку. Или если издательство возьмет рукопись. Или если мы наконец купим матрас. Это бутылка надежды, Женя. Ее нельзя пить просто так. От простого голода она скиснет.

Евгений тяжело опустился на табурет. Тот издал предсмертный треск, но выдержал. Он обвел взглядом заставленный продуктами стол. Багет, сыры, оливки, колбаса, торт, несчастный лук, тушенка, артишоки и синий мешок с портретом мейн-куна.

— Мы банкроты, — сказал он с интонацией ученого, сделавшего великое открытие. — Абсолютные, клинические банкроты. Но знаешь что? — Что? — Настя замерла с банкой оливок в руках. — Мне нравится быть вашим банкротом, — улыбнулся он. — Пойду поставлю чайник. Надо зарядиться сахаром, пока мозг окончательно не перешел на питание камнями. Кстати, нож для паштета мы потеряли в прошлом году. Придется резать сыр кредиткой.

Оставшись одна на кухне, Настя провела рукой по прохладному стеклу банки с артишоками. Желтая этикетка действительно радовала глаз. Абсурдность происходящего перестала пугать. Вчера они тонули. Сегодня они устраивали пир во время чумы.

Она открыла холодильник. Старенький «Стинол» жалобно булькнул компрессором, принимая в свое нутро деликатесы. Настя начала выстраивать продукты на полках. Бутылку с маслом — к дальней стенке. Сыры — на самую холодную полку, пусть сохнут правильно. Медовый торт занял почетное центральное место на дверце. Он больше не выглядел грустным. Он выглядел победителем.

Синий мешок корма пришлось оставить на полу. Холодильник отвергал такую массу бытия. Настя села на стул прямо перед мешком. Буквы «гипоаллергенный состав» слегка мерцали в свете люминесцентной лампы.

Кота не было. Но теперь у кота было имя. Еда. И статус. Статус причины, по которой им нужно выжить. Нельзя заводить животное, имея долги за воду. Значит, нужно работать. Писать быстрее. Продавать тексты на биржах за копейки, если придется. Вычищать штампы из диалогов. Делать своих мертвых моряков живыми настолько, чтобы редактор забыл спросить про медицинскую страховку автора.

Тишину квартиры прорезал громкий, требовательный звук.

Настя вздрогнула. Сердце ухнуло куда-то в область желудка. Звук повторился. Низкий, вибрирующий, полный праведного негодования.

Мя-я-я-у.

Долгое, протяжное, переходящее в утробный рык. Звук шел откуда-то снизу, словно вибрировали сами перекрытия дома.

Настя вскочила. Женя вылетел из ванной с зубной щеткой в зубах, похожий на перепуганного бобра.

— Это оно? — промычал он щеткой. — Призрак коммунизма? Или соседи начали ритуалы Вуду? — Это снизу, — прошептала Настя, прислушиваясь. — Соседи. У них кот. Он орет уже третий день, я думала, это трубы стонут.

Звук снова повторился. Теперь он был адресным. Казалось, невидимый зверь сидит прямо под батареей и ругается конкретно на Настины тапочки.

— План меняется, — глаза Евгения загорелись опасным огнем авантюризма. Он вынул щетку изо рта. — Одевайся. — Куда? — опешила Настя. — Идти знакомиться. Нельзя приводить ребенка в дом, не посоветовавшись с родителями. Тем более, ребенок там уже живет. Нужно занять соли. Или сахара. Или попросить телефон позвонить. Классика жанра. Проникаем в тыл, оцениваем обстановку, узнаем, кастрирован ли конкурент.

Через три минуты Настя стояла в прихожей. На ней все еще была домашняя футболка с пятном от чая, но поверх она накинула чистую куртку. Волосы она кое-как пригладила водой из-под крана.

— Готова? — Женя критически осмотрел ее с головы до ног. — Лицо делай интеллигентное. Типа: «Мы ваши новые соседи, извините за озеро, культура объединяет людей». — Женя, мы идем воровать чужого кота, — напомнила Настя. — Какое тут объединение культур? — Высокие дипломатические переговоры, — поправил он. — Держи в залог сыр. Сулугуни. Им нельзя бить по лицу, он слишком мягкий, но выглядит убедительно.

Этажом ниже жила квартира сорок два. Обивка двери была из дешевого дерматина, прибитого канцелярскими кнопками. Из-за двери снова донеслось надрывное «Мя-а-ау!». В звуке слышалась вся боль еврейского народа, запертого в Египте.

Евгений решительно нажал на кнопку звонка. Раздалась пронзительная, дребезжащая трель.

За дверью послышалась возня, шарканье стоптанных тапок и недовольное женское: — Кто там? Ироды, опять счетчики проверять? Сказано вам русским языком — померли мои счетчики вместе с Брежневым!

Голос был старческий, скрипучий, но сильный. Голос человека, пережившего ремонт своими силами, развал СССР и смену пяти поколений пылесосов «Ракета».

— Добрый день! — жизнерадостно прокричал Женя в замочную скважину. — Мы ваши соседи сверху! Анастасия и Евгений! Приносим глубочайшие извинения за вчерашний инцидент с гидросферой! Хотели загладить вину культурно-продовольственным путем!

Пауза. Скрип половиц. Звук снимаемой цепочки — тяжелой, советской, способной удержать танк.

Дверь приоткрылась на длину латунной цепочки. В щели показалось лицо. Круглое, морщинистое, как печеное яблоко. Седые волосы уложены в тугой пучок, закрепленный карандашом. На носу сидели очки с толстыми линзами, за которыми глаза казались огромными и голубыми, как блюдца. Женщина была одута в байковый халат неопределимого бурого цвета.

— Чего надо? — подозрительно спросила она. Глаз метнулся от сияющего лица Жени к пакету с логотипом супермаркета, который он держал в руках. — Опять секты? Я Библию читала, там про конец света ничего не сказано про доставку еды, сплошная вода и саранча. — Мы не секта, мы потребители! — выпалил Женя. — Видим, у вас кот страдает. Решили предложить гуманитарную помощь. Мировому сообществу.

Старуха перевела взгляд на Настю. Оценила ее помятый вид. Задержалась на домашнем чаепятном пятне на груди.

— Чего с котом? — буркнула она, но цепочку снимать не спешила. — Орет, — честно призналась Настя. — Жалобно. Прямо душу выворачивает. У нас писательский кризис, нервы ни к черту, мы на него отвлекаемся. Решили узнать, может, он дам просит? Или правительство свергает?

Старуха фыркнула. Из глубины квартиры снова донеслось басовитое «Мя-я-ау!». — Да никуда он не хочет, кроме лотка своего! — рявкнула хозяйка в сторону квартиры. — Старый он, Рамзес Филиппович! Песок свой сыпать перестал, почки шалят, диета нужна спецушная. Третий день таблетки даю, а он обиделся. Демонстративно гадит под фикус. Интеллигент, туды его в качель.

Имя «Рамзес Филиппович» добило Настю. Она зажала рот рукой, давя смех. Евгений закашлялся.

— Рамзес… монументально, — выдавил Женя. — Аграфена Кондратьевна, может, впустите? Мы тут случайно купили мешок корма для породистых аристократов. Думали, заведем кого… потом. А пока давайте вашего монарха угостим? Вдруг ему белка тридцать два процента зайдет? Глядишь, и песок пойдет веселее.

Аграфена Кондратьевна задумалась. Цепочка звякнула. Массивная железная дверь открылась полностью, являя взгляду прихожую, застеленную старыми ковровыми дорожками. Пахло валерьянкой, жареным луком и кошачьим туалетом.

— Ну заходите, коль не шутите, — смилостивилась старуха. — Только бахилы наденьте, я полы мыла третьего дня, чистые еще. И не дышите на меня сыром, терпеть не могу французскую вонь.

Они вошли. Женя суетливо разувался, балансируя с пакетом. Настя скользнула взглядом по интерьеру. Старая мебель из восьмидесятых, сервант с хрусталем, телевизор «Рубин» на тумбе. Музей советского благополучия.

— Лоток менять сил нет, — продолжала жаловаться Аграфена Кондратьевна, ведя их на кухню. — Радикулит прихватил. Соседка обещала зайти, да видно, запила опять. А этот лежит на подоконнике, на солнце греется, жрать просит, а делать дела — гордость не велит. Барин!

На широком кухонном подоконнике, среди горшков с геранью, возлежал Рамзес Филиппович.

Это был не мейн-кун. Это был обычный сибирский кот, крупный, дымчатого окраса, с порванным в боях левым ухом. Сейчас это ухо было прижато, а сама морда выражала такое глубокое презрение к мирозданию, что Настя почувствовала родство душ. Кот переводил взгляд с хозяев на гостей, беззвучно открывая розовую пасть. Хриплый мяв вырвался наружу.

— Вот, полюбуйтесь, — кивнула старуха на кота. — Орденоносец. Всех мышей в подъезде извел в девяносто восьмом. Ныне — инвалид умственного труда.

Евгений, не дожидаясь приглашения, уже открывал синий мешок. Сухой корм с тихим стеклянным шорохом посыпался в старую алюминиевую миску, стоящую на газете.

Рамзес Филиппович напрягся. Шерсть на загривке встала дыбом. Он свесил голову с подоконника, принюхался. Нос его затрепетал. Белок тридцать два процента победил классовую ненависть.

Кот мягко спрыгнул на линолеум. Подошел. Обнюхал миску. Оглянулся на Настю, словно спрашивая разрешения у высшей инстанции. Получив невидимое одобрение, он принялся есть. Ел он деликатно, но жадно. Челюсти работали мощно, перемалывая гранулы. Звук хруста заполнял кухню.

— Лопает, — с изумлением констатировала Аграфена Кондратьевна. — Батюшки. А говорил — химия химией. Мой-то старый корм ему вонял, видите ли. Морду воротил. А ваш лопает. Интеллигент недобитый.

Пока кот совершал акт примирения с реальностью, Настя осматривала кухню. И тут ее профессиональный взгляд зацепился за деталь. На столе, заваленном пузырьками с сердечными каплями и квитанциями за газ, стояла старая печатная машинка «Любава». Настоящая, черная, с пожелтевшими клавишами. Лента была заправлена, каретка замерла на середине строки.

— Печатаете? — кивнула Настя на машинку. — Письма внуку пишу, — подобрела лицом старуха. — Он у меня в Сибири служит. По контракту. Электронные эти ваши не люблю, душа в них мертвая. А бумага — она терпит. И перечитывать приятно. Пергамент истории, так сказать.

Между Настей и Аграфеной Кондратьевной проскочила искра. Искра понимания двух людей, предпочитающих физическое прикосновение к буквам цифровому эфиру.

— Вы проходите, садитесь, — засуетилась вдруг старуха, заметив, что гости стоят. — Чайник сейчас поставлю. У меня вафли остались, лимонные. Сама пекла, без этой вашей пальмы. — Мы не можем, у нас там… проект, — начала было Настя, но Женя уже сидел за столом, выложив локти на клеенку, и наглым образом нарезал багет карманным ножом прямо на тарелке хозяйки. — Проект подождет! — заявил он, щедро намазывая кусок хлеба сливочным маслом. — Аграфена Кондратьевна, расскажите лучше, как в семидесятом году очередь за югославскими сапогами отстаивали. Молодежи полезно знать правду жизни.

Следующий час прошел в густом сиропе гостеприимства. Чайник сипел на плите. Рамзес Филиппович, обожравшись премиального корма, подошел к Настиным ногам, потерся о них лбом, оставив несколько шерстинок на домашней ткани, и громко, сыто замурчал. Мурчание работало как дизельный генератор умиротворения.

Аграфена Кондратьевна оказалась кладезем историй. Она рассказывала про управдома-душегуба, про дефицит растворимого кофе, про то, как выносила детей из огня (это оказалось преувеличением, вынесла она лишь кастрюлю с борщом, но масштаб трагедии рос с каждой чашкой).

Женя слушал, раскрыв рот. Он съел половину багета, солидную долю масла и теперь крутил в руках конфету «Коровка», рассматривая фантик как артефакт палеолита.

Настя чувствовала, как напряжение последних месяцев отпускает. Здесь, в этой тесной кухоньке с запахом ванили и кошачьего тепла, не было места KPI, дедлайнам и стратегии развития шпицев. Здесь была только жизнь. Медленная, неудобная, состоящая из радикулита и любви к старой печатной машинке.

— А муж-то у тебя хороший, — внезапно сказала Аграфена Кондратьевна, прерывая собственный монолог о вреде пластиковых окон. — Глаза у него дурашливые, конечно, но руки золотые. И на тебя смотрит, как на икону чудотворную, хотя ты бледная совсем, кушаешь мало. Художник? — Писатель, — буркнула Настя, краснея. — Понятно, — кивнула старуха. — То-то смотрю, глазами всё по стенам шаришь, будто текст считываешь. Трудное дело. Неблагодарное. Внуку говорю — иди в юристы, там взятки берут. А он всё в свои танки стреляет.

Когда они наконец собрались уходить (спровоцированные тем, что Женя начал учить старуху пользоваться смартфоном, показывая ей мем с танцующими хомяками), Аграфена Кондратьевна остановила их в дверях.

— Корм приносите, — сказала она строго. — Хороший больно. Денег не надо, пенсию приносят вовремя, на еду хватает. А кот балованный растет, пускай ест барское. Только чеснок в колбасу не кладите, у него от чеснока метеоризм случается, а у меня обои моющиеся кончились. — Поняли, матушка, — бодро отозвался Женя. — Диета строгого режима. — И вот, — старуха скрылась в глубине комнаты и вернулась, неся завернутый в чистое вафельное полотенце увесистый газетный сверток. — Вам. Чтобы не думали, что объели бабку.

Настя развернула ткань уже на лестничной площадке. Внутри оказался внушительный кусок домашнего мясного рулета, истекающего соком, и трехлитровая банка соленых огурцов.

— Возвращаю вашу продовольственную корзину, — усмехнулась Аграфена Кондратьевна, запирая дверь. — Только сыр заберите, дышать нечем. Французов этих ваших травить таким сыром, чтоб знали.

Подъем на пятый этаж занял вечность. Они тащили добычу. Женя нес банку огурцов, прижимая ее к груди как младенца. Настя держала мясной рулет. От рулета исходил дух чеснока, черного перца и настоящего мяса.

В квартиру они ввалились запыхавшиеся, грязные (бахилы слетели еще у Рамзеса) и абсолютно счастливые.

Квартира встретила их изменившимся светом. Солнце поднялось выше, лучи стали золотыми, пробиваясь сквозь пыль, поднятую вентиляторами. Ламинат блестел лужами в тех местах, где струя воздуха попадала на влагу.

— Знаешь, — сказал Женя, ставя банку на стол рядом с недоеденным медовым тортом. Контраст эпох получился живописным. — Я понял главную проблему нашего брака. — Кроме того, что ты занимаешь всю кровать? — уточнила Настя, выкладывая рулет на разделочную доску. Нож вошел в плоть мяса с приятным упругим сопротивлением. — Мы пытаемся жить как взрослые, — серьезно произнес он. — Ходить на работу, платить налоги, чинить краны по инструкции. А надо жить как Рамзес Филиппович. Проснулся — пожрал самого лучшего. Нагадил под фикус, если настроение плохое. Полежал на солнце. И главное — если кто-то купил вкусный корм, идти и требовать ласки, пока не дадут.

Он подошел к Насте сзади, обнял за талию, положив подбородок ей на плечо. От него пахло чужой квартирой, старым домом и счастьем.

— У нас ведь получится? — тихо спросила она, глядя на отражение их двоих в темном экране выключенного телевизора. — С романом. С полом. С жизнью. — Конечно, — уверенно соврал Женя. — Смотри.

Он указал на окно. За стеклом, на ветке тополя, сидела обычная серая ворона. В клюве она держала кусок фольги от шоколадки. Ворона переложила блестящую бумажку в одну лапку, важно переступила с ноги на ногу и каркнула на весь двор. В этом карканье звучало такое неприкрытое торжество собственника, что сомневаться не приходилось.

— Видишь? — прошептал Женя. — Даже птица понимает искусство владения блестящим мусором. А мы чем хуже? У нас целый медовый торт и рулон туалетной бумаги из запасов МЧС. Мы богачи, Насть.

Настя повернулась в его руках. Положила ладони ему на щеки. Щетина кололась. Губы пересохли. Она поцеловала его — коротко, крепко, вкусом соленого масла и сладкого чая.

— Иди разложи сыр, — сказала она, отстраняясь. — Только открой окно, а то Рамзесом несет на три квартала. И включи вентилятор на меня. Я буду писать. После такого количества чужой драмы мне срочно нужно написать свою, иначе голова взорвется.

Евгений театрально поклонился и отправился на кухню воевать с рокфором. Настя снова села за ноутбук. Экран все еще был пуст. Но теперь пустота не пугала. Она была чистой страницей, готовой принять историю. Историю о том, как любовь измеряется не квадратными метрами жилой площади, а количеством сыра, купленного по акции, и готовностью спуститься на этаж ниже ради сытого брюха чужого кота.

Она напечатала заголовок: «Голоса утопленников» И перешла к первой главе. Справа, на краю стола, в лучах утреннего солнца грелась маленькая серая шерстинка, случайно оставленная императором Рамзесом Филипповичем. Маленький якорь реальности.

Глава 4. Разговор о «будущем» (через 5 минут)

Тишина, наступившая после ухода Аграфены Кондратьевны и Рамзеса Филипповича, была плотной, как застывающий холодец. Вентиляторы продолжали гудеть свою монотонную похоронную песнь ламинату, гоняя по квартире запахи озона, хлорки и чужого кошачьего величия.

Настя сидела перед ноутбуком уже полчаса. Курсор мигал в начале первой строки с издевательским постоянством метронома на приеме у кардиолога. «Голоса утопленников…» — гласил заголовок. Дальше буквы не шли. Слова про море казались сейчас фальшивыми, пластиковыми ракушками из отдела детских игрушек. После визита к Аграфене Кондратьевне печатать про экзистенциальный ужас было невозможно. Настоящий ужас пах валерьянкой и требовал сменить лоток.

За спиной раздался звук, который Настя научилась классифицировать как «интеллектуальную деградацию высшего порядка». Это был хруст целлофана. Женя распаковывал сыр.

Он сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, прямо посреди коридора, используя перевернутую крышку от коробки из-под обуви как стол. Перед ним лежала вся артиллерия утреннего набега: камамбер дорос до состояния химической атаки, сулугуни ждал своей участи, а нож для масла совершал над ними ритуальные пассы.

— Жень, — не оборачиваясь, позвала Настя. Пальцы зависли над клавиатурой. — Ты когда-нибудь думал, где мы будем через пять лет?

Хруст прекратился. Нож замер над дырявым сердцем французского сыра. Евгений молчал так долго, что Настя решила — он не услышал. Она уже хотела повторить вопрос громче, но тут из-за спины донеслось:

— В лучшем мире. Или в Тайланде.

Настя медленно закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Представила белый песок, пальмы и отсутствие долгов. Затем открыла глаза и уставилась на мигающий курсор. — Я серьезно! — голос ее прозвучал слишком высоко, выдавая натянутую струну терпения. — Карьера, дети, ипотека…

Женя тяжело вздохнул. Звук получился таким густым и материальным, что его можно было намазывать на тот самый багет. Он отложил нож и повернулся к ней всем корпусом. На футболке красовалось новое жирное пятно — предположительно, сливочное масло начало партизанскую войну за территорию ткани.

— Настя, давай сначала определимся с роллами, — произнес он тоном профессора, читающего лекцию первокурсникам. — С детьми сложнее, они не доставляются так быстро. Минимум сорок недель производства плюс логистика. А суши привезут за час. У нас есть шанс увидеть ужин еще до наступления деменции.

Он говорил это абсолютно искренне. Для Евгения горизонт планирования заканчивался там, где начиналось чувство голода или разрядка аккумулятора телефона ниже двадцати процентов. Все, что выходило за рамки сегодняшнего вечера, существовало в какой-то туманной, абстрактной дымке, населенной единорогами и налоговыми вычетами.