Мы взрослые, но это не точно

Сергей Патрушев

Мы взрослые, но это не точно

Глава 1. Кризис четверти жизни и сломанный кран

Ключ повернулся в замке с четвертой попытки. Настя толкнула тяжелую, обитую дешевым дерматином дверь плечом, ввалилась в прихожую и сползла по ней спиной на пол, прямо на грязный коврик для обуви. Плечо саднило от удара о косяк, но сил подняться не было. В одной руке она сжимала ручку дешевого полиэстерового портфеля, который купила специально для сегодняшнего собеседования — ей казалось, что строгая геометрия сумки придаст ей веса, сделает из нее «серьезного специалиста». В другой мертвой хваткой держала телефон.

Экран все еще светился последним сообщением от рекрутера. Сине-белый интерфейс корпоративной почты выглядел издевательски жизнерадостно. «Анастасия, спасибо за уделенное время. На данном этапе мы решили продолжить общение с кандидатами, чей профиль более точно соответствует долгосрочной стратегии компании». Перевод с языка корпоративных трусов означал: «Ты слишком нервная, у тебя дергается глаз, и ты забыла название нашего главного продукта, хотя готовилась всю ночь».

Настя закрыла глаза. Тридцать два года. Десять лет после университета. Три крупных места работы, каждое следующее хуже предыдущего, и бесконечная вереница вот таких вот отказов. Сегодня она провалила попытку стать младшим бренд-менеджером в конторе, производящей органические корма для шпицев. Она должна была продавать идею того, что чихуахуа достойны еды без глютена больше, чем дети в Африке. И даже эту простую, циничную задачу она провалила. Когда эйчар спросил ее о самом большом профессиональном достижении, Настя честно ответила, что однажды смогла сварить пельмени так, чтобы они не превратились в кашу. Эйчар вежливо улыбнулся уголками губ. У него были идеальные виниры.

— Женя, почему на кухне озеро? — голос прозвучал глухо, как из-под подушки. Настя все еще сидела на полу в коридоре. Сил снять туфли не было. Лакированная кожа правой лодочки уже начала впитывать влагу, расползаясь темным пятном.

Из кухни донеслось сдавленное кряхтение, звук чего-то тяжелого, волочащегося по линолеуму, и громкий металлический лязг.

— Я решил стать сантехником! — радостно проорал Евгений.

Настя вздохнула. Глубоко, всем объемом легких, пытаясь выдуть из себя остатки надежды вместе с запахом чужого кондиционированного воздуха, въевшегося в волосы.

Она заставила себя встать. Мышцы ног дрожали мелкой противной дрожью — классическая паническая атака постфактум, адреналиновый отходняк. Развязала шнурки трясущимися пальцами, сбросила мокрые туфли. Портфель глухо упал рядом. Телефон выскользнул из руки, но чудом остался на коврике.

Картина, открывшаяся на кухне, могла бы претендовать на инсталляцию современного искусства под названием «Тлен бытия».

Евгений стоял посреди помещения на перевернутом оцинкованном ведре. Ведро жалобно поскрипывало при каждом его движении. Он был обнажен по пояс, если не считать банное полотенце, небрежно перекинутое через плечо. Его торс блестел от смеси пота и воды. На голове красовалась старая бейсболка Настиного отца с логотипом давно обанкротившегося завода железобетонных изделий, надетая задом наперед. В руках он сжимал гигантский газовый ключ, которым размахивал, словно дирижерской палочкой.

Само «озеро» представляло собой слой мутной воды глубиной сантиметра в три. Вода лениво покачивалась, отражая тусклую лампочку Ильича под потолком. По поверхности плавали размокшие чаинки, чья-то неопознанная лапша и одинокий лепесток каркадэ. Под столом, где вода доходила почти до пяти сантиметров, сиротливо плавала правая Настина туфля, сбежавшая с ноги в коридоре.

Источник катастрофы находился под мойкой. Дверцы кухонного гарнитура были сорваны с петель и прислонены к холодильнику. Из зияющей темноты сифона торчал резиновый шланг от стиральной машины, намертво перехваченный синей изолентой и этим самым газовым ключом. Из соединения била тонкая, но упорная струйка холодной воды, попадая Евгению аккурат в лоб.

— Слушай, а сосед снизу стучит по трубе, — сообщил Евгений, указывая ключом в потолок. — Это он так ритм отбивает? Может, ему скинуть наш плейлист со Spotify? У меня там отличный фанк собран для ручной стирки.

— Это он вызывает полицию, Жень, — ровным голосом произнесла Настя. Она перешагнула порог кухни, почувствовав, как ледяная вода моментально пропитала носки. Ощущение реальности начало возвращаться через холод. — Кажется, это морзянка. S-O-S. Или просто мат, я плохо разбираю диалект перекрытия пятого этажа.

Евгений наконец заметил масштаб разрушений. Он опустил взгляд вниз, посмотрел на свои босые ноги, которые сейчас находились на дне аквариума, затем перевел глаза на Настю. Капля воды стекла с козырька бейсболки прямо на кончик его носа.

— Упс, — сказал он. Слово повисло в воздухе, такое же нелепое, как полотенце на его плече. — Кажется, прокладка приказала долго жить. Но зато посмотри, какой антураж! Прямо Амстердам, район каналов. Очень богемно. Можно запустить золотых рыбок. Кстати, где наши золотые рыбки? — Их съел кот. В две тысячи восемнадцатом. Мы тогда тоже думали, что быть владельцами питомца — это просто, — Настя обошла мужа по периметру лужи, стараясь ступать только на относительно сухие островки линолеума. — Ты хоть воду перекрыл? — Основной вентиль? Нет. До него надо лезть в шкаф в общем коридоре, а там пыльно, и замок заржавел. Я перекрыл тот, что под раковиной. Красный флажок вниз. Видишь? Инженерная мысль. Правда, когда я его крутил, трубу немного… э-э… провернуло.

Настя молча подошла к мойке. Отодвинула мусорное ведро, которое стояло на сухом пятачке. Заглянула внутрь тумбы. Конструкция из труб напоминала внутренности инопланетного корабля после прямого попадания. Все сочилось.

— Скажем, что у нас прорвало трубу... отношений, — предложил Евгений, пытаясь обезоруживающе улыбнуться. Зубы у него были хорошие, белые, и это делало ситуацию еще более невыносимой. — Звучит глубоко. Психологично. Они поймут. Соседи любят драму.

Настя медленно выдохнула сквозь сжатые зубы. Она посмотрела на идеальный пресс Евгения, покрытый каплями воды. На этот идиотский заводской картуз. На газовый ключ стоимостью в половину их месячной аренды.

— Ты пытался починить смеситель, потому что тебе стало скучно во время созвона? — тихо спросила она. — Ну да, — оживился Женя. — Там спикер минут сорок рассказывал про синергию KPI. Я начал чесаться изнутри. Мне нужно было занять руки. Мелкая моторика успокаивает нервную систему. Я читал статью на Хабре. Хотел сделать тебе сюрприз. Чтобы вода лилась ровно в центр, а не брызгала на левую конфорку. Забота!

Забота. Слово ударило под дых сильнее, чем новость об увольнении. Настя села на корточки прямо в лужу. Холод обжег бедра сквозь джинсы. Ей захотелось завыть. Громко, протяжно, как воют собаки на луну в старых русских деревнях. Не театрально, а по-настоящему, разрывая связки, выплескивая весь ужас последних трех лет. Трех лет бессмысленных стартапов, просроченных дедлайнов, токсичных начальников и попыток спасти то, что спасению уже не подлежало. Например, этот брак. Или этот кран.

— Знаешь, что самое обидное, Жень? — сказала она, глядя на плавающую в воде лапшу. — Меня сегодня не взяли кормить собачек органикой. Женщина с винирами смотрела на меня как на плесень. А я ведь правда думала, что смогу. Что если я очень постараюсь, выучу их дурацкий таймлайн производства гранул и буду улыбаться нужной ширины улыбкой, мир скажет мне «да». Но мир говорит «нет». Мир говорит: «Ваш профиль не соответствует стратегии», Анастасия Валерьевна. Иди нахрен со своим профилем.

Евгений перестал улыбаться. Газовый ключ в его руке замер. Струекка из трубы продолжала методично долбить ему в макушку, выбивая крошки побелки.

— Насть… — Молчи, — оборвала она. — Просто помолчи одну минуту. Дай мне посидеть в нашем личном озере Комо. Оно прекрасно. Посмотри, какая фактура. Как играет свет. Настоящий лофт. Только воняет почему-то не арт-галереей, а сырыми тряпками и твоим отчаянием.

Она подтянула колени к груди. Вода была неприятно мыльной — видимо, из сифона вымыло остатки какого-то средства для посуды. Джинсы промокли насквозь, став тяжелыми и холодными доспехами.

Стук снизу прекратился. Вместо него раздался оглушительный, вибрирующий звон. Кто-то внизу бил по батарее разводным ключом. Звук шел прямо по стояку, резонируя в зубах.

— Ладно, — вдруг решительно сказал Евгений. Он перелез через лужу, балансируя на перевернутом ведре, подошел к Насте и протянул руку. — План такой. Сейчас мы встаем. Ты идешь в душ. Льешь горячую воду, греешься, пьешь чай. Любой, даже из пакетика, я разрешаю. Я вызываю настоящего сантехника. Профи. С корочками. Я оплачу его из своей доли за прошлый проект, ту самую, которую хотел отложить на новый микрофон для подкаста. Подкаст подождет. А потом… потом мы откроем ту бутылку красного, которую привезли из Крыма в прошлом году. Ту, выдержанную. И будем пить ее прямо здесь. Сидя в тазиках. Если к вечеру уровень воды поднимется выше щиколоток, пересидим на диване. Романтика апокалипсиса. Выживальщики двадцать первого века.

Настя подняла на него глаза. Лицо Евгения было серьезным. Исчезла привычная маска обаятельного раздолбая, которая бесила ее последние полгода. Перед ней стоял просто уставший тридцатипятилетний мужчина, который понятия не имел, куда двигаться дальше, и поэтому отчаянно цеплялся за иллюзию контроля — например, за гаечный ключ.

Он тоже был в кризисе. Свой «долгий двадцатый год» он переживал иначе — не проваливая интервью, а бесконечно начиная и бросая проекты. То студия звукозаписи в гараже, то производство крафтовых кожаных ремней, то приложение для медитации с искусственным интеллектом. Ни одно из них не приносило денег, достаточных для оплаты этой убитой двушки в панельном доме на окраине Москвы. Деньги всегда добывала Настя. Ровно до сегодняшнего дня.

— Сантехник в восемь вечера стоит как крыло от самолета, — хрипло сказала она, но руку приняла.

Пальцы Жени были горячими и шершавыми. Он рывком поднял ее на ноги, взметнув веер брызг.

— Значит, возьмем кредит на второе крыло, — ухмыльнулся он. — Беги, моя утопающая. Я тут прикрою фланги. Если прорвет снова, построим плот из табуреток.

Настя вышла из кухни, оставляя за собой цепочку мокрых следов. В коридоре она остановилась перед зеркалом в полный рост. Мокрая крыса. Волосы висели сосульками, тушь растеклась под глазами черными реками, превратив лицо в маску индейского воина перед боем. Блузка, купленная вчера в масс-маркете за четверть зарплаты, прозрачными кругами липла к телу. Идеальный образ «перспективного молодого профессионала» растворился в московской канализации.

В ванной она пустила воду. Сначала ледяную, чтобы смыть с кожи слизь поражения, потом выкрутила ручку вправо до упора. Пар мгновенно заполнил небольшое помещение, зеркало покрылось плотной белой пеленой. Настя забралась в старую чугунную ванну, подтянула ноги к подбородку и обхватила колени руками.

Сквозь шум воды и гул труб она слышала, как Женя гремит чем-то в коридорном шкафу, матерится вполголоса, борясь с заржавевшим вентилем. Потом хлопнула входная дверь. Пошел за мастерами. Или за шваброй. Или за вином. Скорее всего, за всем сразу.

Она просидела так минут десять, наверное. Пока кожа на пальцах не сморщилась, как у старухи. Горячая вода делала свое дело — мышечные спазмы в спине начали отпускать. Паника отступила, оставив после себя звенящую, гулкую пустоту.

Когда Настя вышла из душа, обмотанная огромным полосатым полотенцем, на кухне уже суетился человек в ярко-оранжевом жилете. Сам Женя сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и подавал мастеру инструменты. Они работали молча, понимая друг друга с полувзгляда — сцена, абсолютно невозможная еще час назад. Мастер, седой жилистый татарин по имени Рашид, лишь изредка цокал языком, глядя на колено трубы.

— Запорная арматура говно, хозяйка, — констатировал Рашид, затягивая последний хомут. — Китайская штамповка. Ставили при царе Горохе. Хорошо, этаж не первый, соседей бы на улицу вымыло. Штраф тысяч на сто пятьдесят выписали бы легко, плюс ремонт им делать. — Нам повезло, — деревянным голосом ответила Настя. — Повезло, что жена дома оказалась, — усмехнулся мастер, пряча деньги, которые отсчитал ему Женя. — Мужики сейчас такие пошли… инициативные. Мой вон тоже всё сам. Полквартиры взорвал, когда котел регулировал. Лучше уж сразу звоните.

Рашид ушел, аккуратно притворив за собой дверь.

На кухне пахло озоном, сыростью и металлом. Вода исчезла. Остались только темные разводы на ламинате, покореженная дверца шкафа и стойкий запах бедствия. Евгений слез с подоконника. Он успел надеть чистую футболку, но на шее у него красовался свежий багровый след — труба, судя по всему, дала сдачи.

Они смотрели друг на друга через поле битвы. Двое людей, потерпевших крушение в тихой домашней гавани.

— Красное или белое? — спросил Женя, прерывая затянувшееся молчание. — Крымское, — ответила Настя. — То самое. Которое жалко открывать. — Сегодня самый подходящий день, чтобы тратить то, что жалко, — серьезно кивнул он. — Я сгоняю. И давай закажем пиццу? С двойным сыром. Органическую, для души. Шпицы могут подождать.

Пока он ходил в ближайший алкомаркет, расположенный в торце дома, Настя взяла бумажные полотенца и начала методично собирать остатки влаги. Руки делали механическую работу, а голова была совершенно пустой. Впервые за долгие месяцы — ни мыслей о резюме, ни подсчетов бюджета, ни тревоги о будущем. Только усталость и странное, иррациональное облегчение.

Катастрофа случилась. Самая бытовая, самая глупая, смешная катастрофа. Кран тек, соседи ругались, муж изображал слесаря. Никакой экзистенциальной глубины, никакой философии. Просто физика жидких тел и ржавчина на резьбе. И эта простота лечила лучше любого психотерапевта, которому они платили по пять тысяч в неделю, чтобы обсуждать детские травмы Насти. Оказалось, что лучший способ пережить крах карьеры — это сидеть по щиколотку в грязной воде и понимать, что твой муж любит тебя настолько, что готов ради сюрприза с правильным углом падения струи затопить собственную кухню.

Женя вернулся через пятнадцать минут. В пакете тяжело булькала бутылка, завернутая в крафтовую бумагу. Рядом лежала коробка «Маргариты», источающая аромат печеных томатов и базилика, который мгновенно забил запах плесени.

— Швабру купил, — гордо объявил он, демонстрируя пластиковое орудие труда. — Желтая. Назвал «Месть коммунальщика». — Надеюсь, она не требует настройки драйверов, — впервые за вечер уголок рта Насти дрогнул в подобии улыбки.

Они убрали последствия наводнения за полчаса. Работали синхронно, почти не разговаривая. Женя возил шваброй, Настя собирала воду старым вафельным полотенцем в ведро. Это был танец двух очень усталых людей, которые знали маршруты передвижения друг друга наизусть. Каждый обходил место, где второй должен поставить ногу. Каждое движение экономило силы другого.

Когда последняя капля была собрана, а испорченная дверца шкафа временно подперта стопкой книг Кастанеды (которые Женя обещал прочитать еще пять лет назад), они сдались.

Отодвинули подальше от опасной зоны единственный сухой пятачок пола. Евгений торжественно поставил туда две глубокие эмалированные миски салатового цвета. Сел в свою миску первым, чуть не перевернувшись — дно скользило по влажному линолеуму. Настя последовала его примеру.

Шпагат коробки хрустнул. Пицца была идеальной — края обожженные, середина мягкая, сыра столько, что он тянулся нитями до самого паркета.

Евгений зубами вытащил пробку из бутылки. Деревянный затычок поддался с сухим хлопком, похожим на выстрел детского пистолета.

Он разлил густую рубиновую жидкость по керамическим кружкам — бокалов у них не было, разбились еще в прошлом месяце во время спора о творчестве Тарковского.

— За что пьем? — спросил Женя, поднимая свою кружку. — За успешные собеседования? За сухую проводку? — Давай за то, — Настя сделала большой глоток. Вино оказалось именно таким, каким она его помнила — терпким, сложным, с нотками чего-то дикого, южного, выжженного солнцем. Совсем не подходящим для мисок на полу. — За то, что наш профиль теперь идеально соответствует стратегии выживания в условиях локального потопа. — Аминь, — кивнул Женя и тоже отпил. — Кстати, о стратегии. Та штука под раковиной… я заказал новую. Итальянскую. Придет завтра. Я подумал, раз уж я все равно разрушил твой внутренний дзен попыткой ремонта, могу хотя бы собрать мебель нормально. Икеевский стеллаж в спальне до сих пор стоит криво. Угол наклона полтора градуса. Это портит энергетику комнаты. — Энергетика комнаты сейчас полностью зависит от того, насколько быстро сохнет ламинат, — парировала Настя, накладывая себе кусок пиццы. — Женя? — М? — Меня уволили. Окончательно. Из мира нормальных людей с медицинской страховкой.

Евгений перестал жевать. Он смотрел на нее поверх ободка кружки. Вино окрасило его губы в фиолетовый цвет. Взгляд стал острым, внимательным, совсем не рассеянным. Таким она любила его больше всего — когда он снимал броню сарказма.

— Это значит, что твой график теперь свободен? — осторожно спросил он. — Абсолютно. Свободнее некуда. Могу ходить с тобой на утренние пробежки, которых ты избегаешь. Или научиться вязать. — Это значит, — Женя придвинулся ближе, его миска скрипнула по полу, — что теперь ты можешь закончить свой роман. Тот самый, про девочку, которая живет в маяке и коллекционирует голоса утопленников. Ты говорила, тебе нужен месяц тишины, чтобы свести главы. Без спешки, без офиса, без этих ваших спринтов. Месяц у тебя есть. Денег на еду нам хватит, если перейдем на диету святого Франциска. А вино… вино мы заслужили.

Настя замерла с куском пепперони на вилке. Роман. Она писала его ночами, украдкой, чувствуя себя преступницей. Воруя часы у сна и у подготовки к презентациям. История действительно была странной, мрачной, абсолютно некоммерческой. Про одиночество, море и невозможность докричаться до берега. Издательства воротили нос: «слишком темно», «героиня пассивна», «где арка персонажа?». Арка персонажа стояла подпирать дверь в ванную, залитую водой.

— Ты серьезно? — прошептала она. — У нас аренда через две недели. Плюс коммуналка. Плюс твоя очередная гениальная идея с NFT-кружками. — К черту кружки, — отрезал Женя. — Я устроюсь бариста. Варить кофе — это чистая математика и термодинамика. Справлюсь. Зато у моей жены будет синий переплет. Первый тираж. Я хочу подписать его первым. «Жене, которая сидит со мной в одной миске, когда вокруг потоп. Спасибо, что не ушла к тому типу с винирами».

Слезы, настоящие, горячие, внезапно брызнули из глаз Насти. Она не рыдала — просто они сами катились по щекам, падая в остывающий сыр. Это были слезы не горя. Это были слезы капитуляции. Наконец-то. Она больше не должна была притворяться сильным игроком на рынке труда. Она могла просто быть. Среди своих утопленников, своего маяка и своего мужа, который умеет ломать трубы, но удивительно хорошо чинит трещины в душе.

— У тебя соус на носу, — сказала она, смаргивая влагу. — Где? — Женя полез вытираться рукавом. — Вот бестолочь, — Настя перегнулась через край своей миски, преодолевая сопротивление влажной ткани халата, и поцеловала его. Вкус вина, томатного соуса и дешевой зубной пасты показался ей вкуснее любого ресторанного дегустационного сета.

За окном темнело. Октябрьский дождь начал монотонно барабанить по стеклу, смывая городскую грязь. Старый панельный дом уютно поскрипывал, оседая. Где-то сверху включили телевизор — зазвучала навязчивая реклама стирального порошка. Жизнь огромного муравейника продолжалась, равнодушная к их маленькому персональному концу света.

Они сидели на полу до глубокой ночи. Допили бутылку. Заказали вторую, позвонив в круглосуточную доставку — мальчишка-курьер удивленно смотрел на двоих взрослых людей в халатах, принимающих алкоголь сидя на эмалированной посуде, но благоразумно промолчал. Коробка от первой пиццы служила им столиком для остатков еды.

Разговор тек лениво, перескакивая с воспоминаний о студенческом общежитии, где унитаз приходилось мыть хлоркой всей комнатой, на обсуждение финала романа. Женя оказался прекрасным редактором — он чувствовал фальшь в диалогах быстрее, чем находил течь в коммуникациях.

В третьем часу ночи Настя поняла, что засыпает прямо в миске. Спина затекла, ноги кололо иглами восстанавливающегося кровообращения.

— Пойдем, — Женя легко подхватил ее под мышки. Полотце развязалось, упало на пол. Он поднял ее на руки — такую легкую, теплую, разомлевшую от вина и усталости. — Наш брачный лайнер получил пробоину, но капитан держит штурвал. Курс на спальню. — Лево руля, — сонно пробормотала Настя, утыкаясь носом в его шею. — Там меньше пахнет болотом.

В спальне действительно было сухо. Постель казалась прохладной и невероятно притягательной. Женя уложил ее на свою сторону кровати — левая половина матраса традиционно принадлежала ему и хранила тепло его тела гораздо дольше.

— Я поставлю пару вентиляторов на пол, — сказал он, укрывая ее тяжелым одеялом до самого подбородка. — К утру должно высохнуть. Завтра вызовем клининг, пусть обработают антисептиком, а то заведется грибок, начнем видеть духов погибших цивилизаций. — Вызывай, — согласилась Настя, закрывая глаза. — Насть? — Что? — Я люблю тебя. Даже когда ты ешь пиццу ножом и вилкой. И даже когда плачешь из-за собачьего корма. — Я люблю тебя, даже когда ты строишь из себя Кулибина, — не открывая глаз, ответила она. — Выключай свет.

Щелкнул выключатель. Комната погрузилась в серый полумрак уличных фонарей. Настя слушала, как Женя ходит по квартире, щелкает клавишами ноутбука — наверняка ищет номер аварийной службы и смотрит цены на итальянские смесители. Обычные звуки безопасного пространства.

Сон наваливался мягкой, тяжелой волной. Последней осознанной мыслью было не сожаление об утраченной карьере и не страх перед неоплаченными счетами. Это было простое, ясное осознание: неважно, сколько дверей перед тобой закроют люди с идеальными винирами. Главное, чтобы дома кто-то мог отличить красный вентиль от синего. И чтобы этому кому-то можно было рассказать про голоса утопленников. Губы Насти тронула легкая, едва заметная улыбка, и через секунду она провалилась в глубокий, черный сон без сновидений, в котором шум прибоя заменял мерный гул вентилятора, разгоняющего сырость над их кухней.

Глава 2. Искусство совместного сна

Утро началось не с будильника. Оно началось с локтя Евгения, который методично и безжалостно вдавливался Насте под ребра.

Она разлепила глаза ровно в тот момент, когда солнечный луч, пробившись сквозь щель между шторами цвета «бешеный лосось», ударил прямо по сетчатке. Луч был плотным, осязаемым, похожим на лазерный меч джедая. В луче плавали пылинки — миллионы микроскопических чешуек их собственной кожи, хлопья побелки с затопленной кухни и, кажется, чья-то надежда на светлое будущее.

Настя попыталась пошевелиться. Тело отозвалось глухой протестующей болью во всех суставах. Спать на полу оказалось отличной идеей для кинематографичного примирения после потопа, но ужасной затеей для физиологии взрослого человека старше тридцати. Ламинат вытянул из нее все тепло, превратив позвоночник в негнущуюся бамбуковую палку.

Но холод снизу был лишь половиной беды. Вторая половина нависала сверху и сбоку в виде стокилограммового мужского тела, которое использовало Настю как тепловой барьер между собой и агрессивной средой вселенной.

Евгений спал звездочкой. Это была его врожденная суперсистема терморегуляции, выработанная годами жизни в плохо отапливаемых съемных квартирах. Он занимал девяносто процентов площади двуспального матраса, раскинув руки и ноги так, словно пытался изобразить морскую звезду, выброшенную на берег паники. Его правая рука лежала поперек Настиной шеи, используя ее ключицу как удобную подпорку для ладони. Нога была заброшена поверх обеих ног Насти, полностью блокируя пути к отступлению.

— Женя, — просипела она. Горло пересохло. Во рту стоял вкус вчерашней пепперони, дешевого вина и поражения. — Ты перекрыл мне сонную артерию. Я сейчас начну конвульсировать, и тебе придется писать объяснительную полиции. Текст будет состоять из одного слова: «Звездочка».

В ответ Евгений только громче засопел, уткнувшись носом ей в макушку. От него пахло кондиционером для белья «Альпийская свежесть» и чем-то глубоко мужским, уютным и совершенно невыносимым в шесть утра.

Настя начала стратегическое отступление. Операция требовала ювелирной точности. Она чуть приподняла голову, чтобы выскользнуть из-под его подбородка, затем миллиметр за миллиметром стала сдвигать плечо вправо, пытаясь освободить шею.