Сувар. Повесть о том, откуда пошел народ чувашский

— И тебя переживёт?

— Меня под него не подводили.

Атнер провёл Кӑвака по тропе между ямами шагом — туда и обратно. Потом рысью. Потом галопом, и на третий раз конь сам принял влево у второй ямы, где тропа чуть уходила, и сам выпрямился. На том конце Атнер развернул его на пятке, на месте, и повёл обратно. Кӑвак шёл спокойно. Он не боялся ни железа, ни огня, ни крика, он вырос при кузне в Хурӑнвар. Он боялся только настила над водой, а настилов тут не было.

Всадники смотрели, как конь десять раз проходит по траве там, где ничего не видно, и никто ничего не спрашивал.

* * *

На второй день в полдень Атнер опять лежал на гребне.

Пыль подошла ближе, и под ней уже можно было различить людей. Верховые ехали не строем, а как едут люди, которым всё равно, видят их или нет: двое впереди, трое сбоку от повозок, один отъезжал и возвращался. Кони под ними были мелкие, лохматые, и шли они, опустив головы. Даже отсюда было видно, что кони худые — у одного выпирали маклаки, как углы у сундука.

— Кони плохие, — сказал Салих.

— Кони долго шли.

Верховые были разные. Атнер ждал увидеть одинаковых, как их описывали в Болгаре купцы, — все на одно лицо, все в одном железе. А ехали разные: один сидел прямо и молодо, как сидят в семнадцать лет, другой, у второй повозки, сгорбился в седле и держал повод двумя руками, и, когда конь спотыкался, было видно, как ему больно в спине. Один ел на ходу. Один спал.

За повозками шла верёвка. На верёвке шли люди, по одному, по двое, и никто из них не поднимал головы. Сколько — Атнер опять не сосчитал: они шли неровно, сбивались, и счёт сбивался вместе с ними. Три десятка. Может, больше. У многих головы были светлые, русые, выгоревшие.

— Не половцы, — сказал Салих.

— Не половцы.

Больше они об этом не говорили.

Один из верховых, тот, что отъезжал и возвращался, отъехал ещё раз, поднялся на курган у дороги и остановился наверху. Стоял долго. Конвой ушёл вперёд на полверсты, а он всё стоял, и конь под ним не переступал.

— Смотрит, — сказал Салих.

— Смотрит. — Атнер лёг щекой на руку, чтобы не выставлять голову. — Этот вниз не пойдёт. Этот будет стоять наверху.

— Значит, уйдёт.

— Значит, уйдёт.

Салих подумал.

— Можно послать двоих за курган, заранее.

— Можно. Увидит, как двое заходят за курган. Тогда уйдёт раньше, и все восемь уйдут с ним.

Верховой на кургане повернул коня и неторопливой рысью пошёл догонять своих. Атнер провожал его глазами, пока он не скрылся в пыли, и думал, что это самый умный человек в конвое и что с ним ничего нельзя сделать. Есть такие люди в каждом десятке. У отца такой был, Салих. Отец говорил: береги его, он первый увидит.

— Послезавтра к утру, — сказал Атнер. — Не раньше.

— Ты говорил — к вечеру.

— Пешие устали. Вон, двое сели.

Внизу, в хвосте конвоя, верёвка остановилась. Двое пеших опустились на дорогу, и вся верёвка встала, потому что сидящих нельзя тащить за шею. Один из верховых повернул коня и поехал к ним шагом, неторопливо. Атнер не стал смотреть, что будет дальше, и Салих тоже не стал. Когда они посмотрели опять, верёвка шла.

Считать, сколько на ней людей, Атнер больше не пробовал.

* * *

Ложный лагерь ставили к вечеру, на той стороне ям.

Повозку без колеса завалили набок, будто её бросили второпях. Вторую оставили на ходу, но распрягли и оглобли опустили в траву. Котлы повесили над старым кострищем, которое нашли тут же — кто-то жёг здесь огонь и до них, может, год назад, может, десять. Курак велел положить у котлов рогожу и пару мешков, набитых сеном, и сам уложил их так, как лежат мешки, которые не успели закинуть на воз: один боком, у другого завязка распущена.

— Сено торчит, — сказал Салих.

— Сверху не видно.

— С коня видно.

Курак засунул сено поглубже и завязал мешок. Потом подумал и развязал опять.

— Кто тут будет сидеть? — спросил Хурҫӑ. — Днём, у огня.

— Я, — сказал Атнер. — И трое из всадников.

— Всадники на купцов не похожи. — Хурҫӑ оглядел себя: рваные сапоги, пояс из лыка, белая рубаха, уже серая на локтях. — Я похож. Мы все похожи. Посади меня, командир. Я умею пугаться. Я всю жизнь пугаюсь.

Обозные засмеялись, и Уйӑп громче всех, хотя ему было совсем не смешно, это было видно.

— Нет, — сказал Атнер.

— Почему?

— Потому что потом надо бежать. А ты не бегаешь.

— Я бегаю, — обиделся Хурҫӑ. — Я от жены бегаю двадцать пять лет.

— И она тебя догоняет, — сказал Курак.

Хурҫӑ открыл рот и закрыл. Больше он про лагерь не спрашивал.

* * *

Вторую ночь сидели без огня.

Ели сухое: лепёшки, сыр, вяленую рыбу, которую Салих выменял у кого-то на Волге ещё на прошлой неделе. Рыба была солёная, и после неё все по очереди ходили к ручью. Обозные ходили в сапогах.

К полуночи потянуло холодом от воды. Всадники легли у коновязи на потники, завернулись и, кажется, заснули. Обозные сидели под повозкой кружком, в белом, и в темноте было видно только это белое. Атнер сидел один и смотрел в сторону брода, хотя смотреть было не на что.

Молодой кыпчак проснулся, решил, что коням надо дать воды, взял ведро и пошёл к коновязи. Подошёл к Кӑваку слева.

Звука почти не было. Короткий, как хлопнули мокрой рукавицей, — и следом сдавленное «а-а», которое кыпчак проглотил сам. Кто-то из обозных под повозкой засмеялся в рукав. Салих приподнял голову с потника.

— Он слева не любит, — сказал Салих в темноту. — Тебе ведь говорили.

— Не говорили, — сказал кыпчак, держась за плечо.

— Я говорил, — сказал из-под повозки Курак.

Никто не помнил, чтобы Курак это говорил. Спорить никто не стал.

Атнер встал, взял у кыпчака ведро и напоил Кӑвака сам, подойдя справа. Конь пил долго, отдувался в ведро. Атнер положил ему руку на шею. Шея была тёплая, и под ладонью ходила жила.

Он вернулся к повозке и сел. Спать не хотелось. Он надвинул личину обратно на лоб, чтобы не мешала, и стал считать, беззвучно, одними губами. Девять ям. Сорок кольев. Четырнадцать всадников. Пятеро обозных. Девять верховых у них. Двое при пеших. Одна тропа.

На девятом круге подошёл Курак и сел рядом, не спросив. Долго сидели молча. Потом Курак сказал:

— Мать твоя весной здоровая была. Ткёт.

— Знаю.

— Ну вот. — Курак помолчал. — Это я так.

Атнер ждал, что Курак скажет про Ятмана, про столб, про то, как копали осенью. Курак не сказал. Он поправил рубаху на коленях, белым краем, чтобы не касалась земли, и пошёл обратно под повозку.

* * *

Ему снилось, что он жнёт, а колос пустой: сожмёт горсть — в руке ость и пыль, и так до края поля. Он пошёл к реке промыть руки, а река сухая, одни камни, и рыба лежит ртом кверху и ещё дышит. За спиной, далеко, гудело, будто шёл очень большой обоз, сто телег, и все в одну сторону. Он обернулся — дороги нет, только след от колёс, и след идёт не к ним, а от них. Проснулся он оттого, что кто-то в лагере точил серп.

Серпов в обозе не было: июнь.

Точил Салих. Он сидел на корточках у коновязи, спиной к ветру, и правил саблю на бруске, длинно, медленно, и брусок пел в темноте.

— Рано, — сказал Атнер.

— Не спится. — Салих попробовал лезвие ногтем. — Ты во сне говорил.

— Что говорил?

— Не разобрал. По-вашему.

Небо над бродом серело. От ручья поднимался туман и ложился на траву, на ту траву, под которой были ямы, и ровнял её ещё лучше, чем Уйӑп пальцами. Где-то в тумане, за рекой, крикнула птица и замолчала.

Атнер встал, сдвинул личину на лоб и пошёл по склону к дороге — посчитать ямы ещё раз, пока светает.

Глава 2. Камень и хмель

засада на конвой

Атнер. Степь южнее Луки, у брода, 14 июня 1223 года

Огонь в ложном лагере развели, когда пыль над бродом стала жёлтой от солнца.

Дрова были сырые, нарочно сырые, и дым пошёл густо, белым столбом, и лёг над балкой. Атнер сидел у котла на мешке с сеном и помешивал воду, в которой ничего не варилось. Напротив сидели двое булгар из всадников, Ильдар и Мансур, и сувар из-под Сувара, которого все звали просто Сувар, потому что его настоящее имя никто не мог выговорить с первого раза. Все четверо без броней, в рубахах. Брони лежали в повозке под рогожей, шлемы — там же. Кони стояли за перевёрнутой повозкой, осёдланные, с отпущенными подпругами.

Личина была на Атнере. Её он снимать не стал: её должны были увидеть.

— Жарко, — сказал Мансур.

— Жарко, — согласился Атнер.

Больше разговаривать было не о чем. Мансур разломил лепёшку и не стал есть, положил половину на колено.

Конвой вышел к броду. Сначала показались двое передних верховых, потом повозки, одна за другой, с высокими колёсами, и пешие. Отсюда, снизу, их было видно лучше, чем с гребня. Пешие шли, опустив головы, и у каждого на шее была петля, и от петли к петле шла верёвка. На многих были остатки кольчужных рубах, без рукавов, изодранные. На одном — красный кафтан, выгоревший на плечах до рыжего. Рубахи у всех русские, с косым воротом.

Атнер смотрел на них сквозь дым и думал, что три года назад такие же рубахи стояли под Ошелем, и тогда он был на другом берегу.

Два года назад он стоял в карауле у шатра, где на Городце мирились с русскими. Послы читали старые грамоты, долго, нудно, и один русский боярин, старый, с больными ногами, прочёл вслух какие-то слова, и в шатре засмеялись. Потом толмач пересказал за дверью: это про то, как их князь Владимир мирился с булгарами, давно, при прадедах, и клялись тогда, что мира не будет, только когда камень поплывёт, а хмель утонет. Атнер тогда подумал, что это хорошая клятва, потому что камень не плавает. Потом подумал, что за три года до того русские сожгли Ошель, клятва не помешала, и перестал думать.

Верховой, тот самый, отделился от конвоя и поднялся на курган.

— Этот, — сказал Атнер.

Трое у костра не повернули голов.

— Я их потащу, — сказал Атнер и опустил личину на лицо.

Звук сразу сел. Треск дров, голос реки, дыхание Мансура рядом — всё отодвинулось, стало глуше, будто между ним и миром положили войлок. Осталось собственное дыхание, громкое, железное, и узкий кусок степи в прорезях. Прорези были пробиты под чужие глаза, чуть шире его собственных, и левым краем Атнер видел ободок железа, а правым — дым.

— Кто выйдет за мной раньше времени, — сказал он из-под железа, — потащит сам. И один.

— Слышали, — сказал Сувар.

* * *

Их увидели не сразу. Сначала один передний верховой остановил коня и привстал в стременах. Потом второй. Потом оба повернули в балку, шагом, осторожно, держа луки поперёк седла.

Атнер встал, посмотрел на них, будто только что заметил, и уронил черпак. Ильдар вскочил и побежал к коням, неловко, спотыкаясь, оглядываясь. Мансур схватил мешок и бросил его. Сувар остался сидеть, глядя на верховых с раскрытым ртом, и сидел так долго, что Атнер подумал: не притворяется. Потом Сувар вскочил и побежал тоже.

Двое верховых перешли на рысь. За ними от конвоя отделились ещё пятеро.

Кӑвак стоял за повозкой и, когда Атнер вскочил в седло, не дожидаясь подпруги, сразу пошёл. Подпругу Атнер затягивал на ходу, одной рукой, наклонившись, и ремень резал пальцы. Они выехали из-за повозки вчетвером и пустились вверх по балке, прямо на дорогу, где лежали ямы, и Атнер держался позади всех, чтобы его было видно. Он оглянулся, повернув всю голову, потому что в личине вбок не видно.

Семеро шли за ними, развернувшись полукругом. Кто-то из них закричал — высоко, коротко, как кричат на скот. Другой ответил.

Первая стрела прошла мимо, он её не видел, только услышал, как она прошуршала над ухом. Вторая ударила во что-то сзади, глухо. Кӑвак дёрнулся и не сбился.

Ильдар, Мансур и Сувар ушли в проход первыми, один за другим, как учили, гуськом, и Атнер, пропустив их, вошёл последним. Земля под копытами была та же самая, трава та же самая, только теперь по бокам в двух шагах лежали ямы, и Атнер не смотрел на них, он смотрел Кӑваку между ушей. Первая яма. Вторая — и Кӑвак сам принял влево, так же, как принимал позавчера, десятый раз. Третья.

Сзади треснуло.

Это был не громкий звук. Громкий был потом — конь закричал, как кричат кони, — а сначала был треск ивовой плетёнки, сухой, короткий. Потом ещё один. Потом человек крикнул одно слово, и это слово оборвалось.

Атнер проскочил последнюю яму, натянул повод и развернул Кӑвака на месте, на пятке, так резко, что конь присел на задние ноги.

В прорезях было видно немного. Было видно дорогу, над дорогой пыль, а в пыли — пустое место там, где только что скакали. Двое верховых шли в обход ям, по краю, у самого склона, и одного из них Атнер потерял из виду сразу, потому что с засеки ударили лучники Салиха и склон закрыло пылью. Второй вылетел на дорогу за ямами, прямо на Атнера, и был так близко, что Атнер увидел его лицо: немолодое, скуластое, с мокрой от пота бородкой, и рот открыт.

Кӑвак пошёл ему навстречу сам.

Удар Атнер почувствовал в плече и в локте — чекан встретил что-то твёрдое, рука отдала до зубов. Чужой конь пронёсся мимо, задев Кӑвака боком, и Кӑвак устоял. Атнер развернулся ещё раз. Чужой конь бежал по дороге дальше, к броду, с пустым седлом, и стремя било его по боку.

Потом стало тихо. Не совсем — где-то кричал конь в яме, долго, и кто-то из всадников Салиха спустился со склона и пошёл туда, и конь перестал кричать. Потом стало совсем тихо.

Атнер сидел в седле и дышал. Под ним дышал Кӑвак, всем телом, и бока ходили так, что Атнера качало. Ремень подпруги, который он затягивал на ходу, перекосился и натёр ему левую ногу через штанину. Он посмотрел вниз. Из передней луки седла, в ладони от его колена, торчала стрела с серым оперением. Вошла глубоко, в дерево, и не дрожала.

Он попробовал вытащить её и не смог. Отломил древко и бросил в траву.

* * *

Когда он поднял личину на лоб, звук вернулся сразу весь: мухи, река, голоса.

Он слез с коня, и ноги не удержали. Не подогнулись, а просто стали чужими, как бывает, когда долго сидишь на корточках. Атнер взялся за стремя и постоял, держась. Кӑвак повернул голову и посмотрел на него, и Атнер сказал ему: «Стой», хотя конь и так стоял. Потом он отпустил стремя и увидел, что пальцы у правой руки не разгибаются до конца, скрючены, как держали чекан. Он разогнул их левой рукой по одному.

Салих спускался с засеки, ведя коня в поводу, и считал на ходу, тыкая пальцем.

— Все, — сказал Салих, подойдя. — Четырнадцать. У Халима рука, стрелой. Кость цела.

— Они?

— Семь здесь. Восьмой у пленных был, пошёл на засеку, там и остался. — Салих помолчал. — Девятый на кургане.

Атнер посмотрел на курган.

Верховой стоял там же, где стоял, когда всё начиналось. Конь под ним переступал. Человек смотрел вниз, в балку, на ямы, на пустых коней, на засеку, и Атнеру показалось, что смотрит он прямо на него — на золото. Может, так и было. Золото отсюда было видно лучше всего.

Потом человек повернул коня и пошёл вниз с кургана, на ту сторону, неторопливой рысью, не оглядываясь.

— Догоним, — сказал Салих. — Мой свежий.

— Не догонишь.

— Один на один.

— Он уже не один. Он уже там, куда едет. — Атнер тронул Кӑвака за шею. Шея была мокрая, и под рукой её дёргало. — Пусть едет. Всё равно уйдёт.

Салих смотрел на курган ещё долго, после того как на нём никого не осталось. Потом сплюнул и пошёл к ямам.

* * *

Пленные сидели на дороге у брода рядами, как их остановили, и никуда не бежали. Бежать было нельзя: верёвка. Когда Курак с ножом пошёл вдоль ряда, первый, к кому он подошёл, втянул голову в плечи и закрыл глаза.

Петли были из сыромятного ремня. Курак резал их у шеи, осторожно, подсунув под ремень два пальца, и отходил к следующему, а человек, у которого ремень был разрезан, так и сидел, держась рукой за шею, и не вставал.

— Встань, — сказал ему Курак по-суварски. Человек не понял. Курак показал рукой: вверх. Человек посмотрел на его руку и не встал.

Атнер сошёл с коня и пошёл вдоль ряда с другой стороны.

По-русски он говорил медленно и плохо, как говорят на торгу: знал, как сказать «сколько», «хлеб», «брод» и «стой», а «мы вас освободили» не знал, как сказать. Он остановился у первого, кто смотрел на него, а не в землю, и сказал:

— Вставай. Всё. Идём.

Смотрел на него мужик лет сорока, с левой кистью, сросшейся криво, будто её когда-то переломили и не вправили. Он посмотрел на личину на лбу у Атнера, потом ему в лицо, потом на ямы.

— Ты чей?

— Болгарские мы.

Мужик кивнул и остался сидеть. Потом сказал, ни к кому, в дорогу:

— Две недели гнали.

Их было тридцать один. Атнер сосчитал, когда они наконец встали, и пересчитал ещё раз. Были женщины, четыре. Одна, немолодая, в чужой свитке, держала в руке отрезанный конец верёвки и не выпускала, и Курак не стал у неё отбирать. Был мальчишка лет четырнадцати, тощий, с ободранными коленями, который, едва с него срезали петлю, подошёл к Салиху и спросил, нельзя ли ему взять лук вон того, в яме. Салих его понял без языка и отвёл за плечо в сторону, к повозкам. Мальчишка пошёл, но оглядывался.

Был один, который не встал совсем: сидел, вытянув ногу, и нога была замотана выше колена серой тряпкой, чёрной в середине. Двое других подняли его под мышки и держали, пока Курак подгонял повозку.

И был один, который встал первым из всех, сам, раньше, чем ему разрезали петлю, и стоял, пока Курак не дошёл до него. Высокий, широкий в кости, с тёмной бородой, в которой было много седого. На шее у него под петлёй кожа была стёрта до мяса. Когда Курак разрезал ремень, он снял его сам, посмотрел на него и бросил, как бросают дохлую змею.

Потом он повернулся и пошёл к ямам — смотреть. Постоял у края, заглянул вниз. Вернулся.

— Это вы копали, — сказал он Атнеру. Не спросил.

— Мы.

— Хорошо копали.

* * *

Кормить их Курак начал раньше, чем Атнер велел.

Он развязал мешок с просом из чужой повозки, понюхал, взял щепоть на зуб и сказал, что просо как просо, только пыльное. Повесил на треногу чужой медный котёл, самый большой, и развёл огонь — уже не сырой, а сухой, чтобы без дыма. Обозные носили воду. Уйӑп, не спрашивая никого, вытряс в котёл мешочек соли из собственной котомки, весь, и потом стоял над котлом с таким лицом, будто его обокрали.

Освобождённые сидели в тени и смотрели на котёл. Никто не подходил. Когда каша сварилась и Курак ударил черпаком о край, они встали все разом и пошли, и Курак выставил перед собой черпак, как выставляют руку перед конём.

— Не так скоро, — сказал он по-суварски. — По одному.

Его не поняли, но встали по одному.

Первым был мальчишка с ободранными коленями. Курак налил ему в чужую чашку половину, не больше, и, когда мальчишка протянул чашку ещё, покачал головой и показал: потом. Мальчишка ел стоя, обжигаясь, и смотрел на котёл поверх чашки.

— Мало даёшь, — сказал Салих, подойдя.

— Они две недели не ели, — сказал Курак. — Дам много — к ночи половину хоронить. У нас так в голодный год было. Дали мужикам хлеба досыта, и трое к утру легли.

Салих подумал и отошёл.

Атнер взял чашку из рук Хурҫӑ и понёс её тому, с перевязанной ногой, который лежал в повозке. Руки у Атнера ещё тряслись, и каша плескала через край, и он пошёл медленнее, глядя на кашу, а не под ноги. Раненый взял чашку двумя руками. У него было молодое лицо и седые виски.

— Как звать? — спросил Атнер.

— Сновид.

— Нога?

Сновид посмотрел на свою ногу так, будто нога была не его, а соседа.

— С Калки ещё, — сказал он. — Везли. На телеге везли. Они раненых сперва везли, думали, продадут.

Он стал есть. Атнер постоял и пошёл обратно к котлу. Немолодая женщина с концом верёвки в руке стояла в очереди последней и, когда Курак налил ей, взяла чашку одной рукой, а верёвку так и не выпустила.

* * *

Про Калку Атнер узнал от него же, от высокого, когда уже перевели пленных через брод и поставили на той стороне, в тени, под ветлами.

Рассказывал высокий коротко. По-русски, медленно, чтобы Атнер понимал, и иногда повторял одно слово два раза, если видел, что Атнер не понял. Сперва Атнер думал, что это он так из уважения. Потом понял: это он так, чтобы не говорить лишнего.

На Калке-реке. В последний день травня. Все князья, какие были на юге, и половцы с ними. Половцы побежали первые и побежали на своих. Потом все побежали. Киевский князь стоял на горе за телегами три дня, а потом сдался на слово, и слово ему не сдержали. Остальные бежали к Днепру. Этих, кого вели, брали по дороге, кого где.

— Их много? — спросил Атнер.

Высокий подумал.

— Как травы.

— Трава не число.

— Не число, — согласился высокий. — А ты пойди посчитай.

Атнер считал про себя. Последний день травня — это конец мая. Сегодня четырнадцатое июня. Две недели. Их гнали две недели на восток, а у тех, кто гнал, было девять верховых и шесть повозок, значит, это был не полк, а обоз, и шёл он туда, куда ушли остальные. Остальные ушли за Волгу или за Дон, или уже стояли где-то между. Где-то вон там, куда поехал верховой с кургана.

В Болгаре этого не знал никто. В Болгаре знали, что купцы из Хорезма злые, а половецкие кожевники приезжают быстро и уезжают быстро. В Болгаре в это самое время, может быть, спорили на базаре о цене на воск.

Весть теперь была у него. Он её вёз.

Салих сидел рядом на корточках и слушал, не понимая половины слов, но поняв главное. Когда Гордята отошёл, Салих долго молчал, крутил в пальцах травинку.

— Всех князей? — спросил он.

— Всех, какие были.

— И половцев.

— И половцев.

Салих сломал травинку пополам.

— У меня брат в Биляре женат на половчанке. — Он сказал это так, будто сообщал, где у брата стоит амбар. — Её родня весной кочевала у Дона.

Атнер ничего не ответил. Сказать тут было нечего, и Салих, кажется, ничего и не ждал.

— В Болгаре не знают, — сказал Салих.

— Нет.

— Узнают от тебя.

— От меня.

— Выходит, тебе и отвечать, если не поверят. — Салих встал и отряхнул колени. — Ты им числа скажи. Числам у нас верят. Скажешь «как травы» — выгонят.

— Я не знаю чисел.

— Придумай, — сказал Салих и сразу поморщился, будто сказал глупость. — Нет. Не придумывай. Скажи, сколько было на верёвке. Это ты знаешь.

Атнер тоже встал, пошёл к повозкам и велел Кураку пересчитать всё, что было в шести чужих телегах, и записать зарубками.

Курак пересчитал. Войлок, скатками. Три котла, медные, чужой работы. Мешки с просом. Мешок сушёного мяса, твёрдого, как дерево. Кожаные вёдра. Седло, богатое, с серебряной оковкой — явно не отсюда. Два сундука с русским добром: чаши, пояса с бляхами, крест серебряный на цепочке, свёрнутые ткани, одна красная. И клей в горшке, вонючий, для луков.

— Крест куда? — спросил Курак.

— К остальному.

— Вон тот, высокий, смотрел.

— Пусть смотрит. Всё к остальному. В Болгаре скажут, чьё.

Курак сложил крест обратно, завернул в тряпку.

— Мёртвых их куда?

Атнер подумал. Он не знал, как этих хоронят. Никто в отряде не знал.

— В овраг, за брод. Землёй закрыть.

— А головой как?

— Туда. — Атнер показал на восток, где был курган. — Они туда шли.

Курак посмотрел на восток, кивнул и пошёл звать обозных. Обозные были в белом. Атнер видел, как Уйӑп остановился у края первой ямы, снял шапку, постоял и полез вниз.

* * *

К вечеру Кӑвак остыл и стал пить.

Атнер отвёл его к реке ниже брода, где вода шла тише, и конь пил долго, отдуваясь, поднимал голову, смотрел на тот берег и опять опускал. Ноги у него ещё подрагивали, передние. Атнер провёл ладонью по груди, по бабкам — горячих мест не было. Он ослабил подпругу и оставил коня стоять в воде по колено.

Потом снял личину совсем. Положил её на камень у воды, лицом вверх, и золотое лицо уставилось в небо чужими усами.

Он встал на колени, зачерпнул воду обеими ладонями и пил, как пьёт конь, долго, пока не заломило зубы. Потом умылся. Вода стекала с подбородка за ворот, холодная, и на рубахе под ней расходилось тёмное.

Когда вода у берега успокоилась, в ней было лицо. Узкое, загорелое по краю, где кончается личина, а выше, на лбу и вокруг глаз, светлее. Старый шрам через бровь, белый. Под глазами синё. Лицо было ровное. Ни испуга, ни радости. Такое лицо бывает у человека, который сделал то, что велели, и сделал хорошо.

Рядом кто-то встал на колени и тоже зачерпнул воды. Атнер не обернулся. По рукам он узнал высокого: на запястьях ссадины от ремня, пальцы длинные, чёрные от грязи.

Высокий пил и смотрел на Атнера. Атнер это чувствовал щекой. Потом высокий перевёл взгляд на личину на камне, долго на неё смотрел и опять на Атнера.