Повороты судьбы

Наступление наших войск прекратилось, но перед нами по-прежнему стояла задача выявлять на освобождённых территориях шпионские агентурные сети, дезертиров, пособников, служивших врагу. Нужно было вести борьбу с паникёрами, распространителями ложных слухов. Характерным примером, иллюстрирующем характер наших действий в этот период, служит, пожалуй, следующий случай.

Устанавливая местожительство лиц, указанных в уцелевших списках финской разведшколы, мы выяснили, что в селе Спасская Губа проживает финн Пекконен, фамилия которого фигурировала в списке. Мы установили за ним наблюдение и обратили внимание что его сосед, карел Пётр Петков часто общается с ним, вхож в его дом. Было принято решение конспиративно допросить Петкова. Выследив, когда он в лодке рыбачил на озере, мы подплыли к нему, пересели в его лодку и тщательно допросили. Пётр рассказал, что брат Пекконена по имени Отто перед войной служил в армии где-то на севере Карелии и с началом войны от него долго не было известий. Но когда пришли финны, он объявился и рассказал, что был ранен и попал в плен. Перед отступлением финнов он снова пришёл к брату, дал ему большую сумму денег и просил войти в доверие к офицерам Красной Армии, желательно даже устроиться работать переводчиком.

Получив эти сведения, мы решили дать возможность Урхо выполнить эту просьбу и начали привлекать его в качестве переводчика при выяснении лиц, задержанных на КПП. Однажды ночью, к Урхо явился человек, сказавший, что его прислал Отто. Задав пришельцу несколько вопросов, Урхо просил передать брату, что он вошёл в доверие к пограничникам и готов выполнять его указания. Таким образом, он попал в расставленную нами ловушку и в ту же ночь был арестован.

На допросе Урхо признался, что брат сотрудничает с финской разведкой и что он ждёт его очередного посещения. Мы решили пойти на рискованный шаг, отпустили Урхо, убедив его, что если он поможет задержать Отто,то этот поступок смягчит их участь. А если не поможет, то брат будет всё равно арестован, но наказание будет гораздо суровее. После долгих колебаний Урхо согласился и всё прошло так, как мы договорились. За домом было установлено наблюдение. Когда Отто через неделю объявился, Урхо, как было условлено, вывесил во дворе постиранное бельё, чередуя белое с тёмным. Высланная группа задержания арестовала братьев. Суд учёл, что Отто не натворил серьёзных преступлений и поэтому он получил условный срок, а Урхо был освобождён.

С выходом на границу, наш полк вновь стал пограничным отрядом, батальоны стали комендатурами, а роты - заставами. Меня повысили в должности, переведя в следственное отделение в Управление отряда. Хотя война продолжалась, все мы чувствовали, что ещё усилие - и война окончится, мы ожидали этого со дня на день. И всё-таки, сообщение о её окончании для меня было неожиданным.

Я был в командировке, на участке своего оперативного обслуживания. Закончив работу поздно вечером, я, падая от усталости и не ужиная, лёг спать. А рано утром, 2 мая 1945 года вбегает в комнату солдат-ординарец, да как заорёт:

- Товарищ лейтенант! Война окончилась!

Я, спросонья,ещё не понимая случившегося спрашиваю:

- Откуда тебе это известно?

- Только что по радио Левитан передал!

И правда, по радио шло повторение этого сообщения... На улице, несмотря на ранний час толпился народ, все смеялись, обнимались и плакали. Мы выбежали на крыльцо и десять раз залпом выстрелили вверх: солдат из винтовки, я из пистолета. Возвратясь в дом, я в изнеможении сел к столу и опустив голову на руки, зарыдал, как ребёнок.

Война - это нечеловечески тяжёлая работа. Кто теперь сосчитает, сколько вырыл солдат за неполную военную пятилетку разных окопов, траншей, землянок,могил - и всё своей немудреной лопатой. Кто сосчитает, сколько разного рода укреплений - земляных, деревянных, бетонных, железобетонных возведено руками солдата!.Кто сосчитает. сколько тяжестей перенёс на своём горбу солдат, дойдя пешком до Берлина, сколько "сменных норм" выполнил, вытаскивая из весенней и осенней грязи неподъёмно-тяжёлые орудия. Особенно тяжело на войне пехоте. Скатка шинели, вещмешок с боеприпасами...Месяцами не разувались, не раздевались, не мылись. Со сном плохо, потому что не знаешь, когда противник пойдёт в наступление. Пехоту бьют все виды оружия: танки,артиллерия,самолёты, пулемёты и даже природа - дождь, снег, град...Холод, грязь - всё это трудно переносить, особенно весной. Без пехоты не заканчивается ни один бой.

В моём сознании, как в калейдоскопе, всплывают лица моих погибших товарищей. Их подвиг состоял не в том, что они первыми поднимались в атаку, а в том, что они мужественно, с полной самоотдачей трудились для победы, нещадно били врага,шли вперёд на смертельный огонь, мёрзли, голодали, тонули в болотах... Это были простые, скромные советские юноши, мечтавшие о любви. о семейном счастье, о горячем служении Родине. Многие из них погибли так и не узнав жизни, не изведав ничего. Я чувствую перед ними какую-то вину. Хотя смерть ходила за моей спиной, не раз глядела мне в глаза, но я остался жив.

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они — кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь,—

Речь не о том, но все же, все же, все же...

Зам. командира роты по разведке. Зима 1943 г. Село Песчаное.

Глава 12. Новый этап

В августе 1945 года меня направили учиться в Московскую школу усовершенствования офицерского состава, так как отсутствие военного образования служило препятствием для получения очередного воинского звания. Между тем, я решал для себя важный вопрос:как мне поступить теперь, когда война окончилась и срок действительной службы тоже. Мне было 26 лет, перспективы жизни после демобилизации рисовались заманчивые, я мог бы исполнить свои мечты, которые были у меня ещё до армии: стать учёным-педагогом, или филологом. А тут это направление... От раздумий о своей дальнейшей судьбе у меня пропал сон, но твёрдого решения я так и не принял. Уже выехав в Москву, решил, что окончательно определюсь, когда побываю на родине, в Рогатике.

В Москве, до начала занятий нас на месяц отвезли в лес, на заготовку дров для школы. Мы честно потрудились, дров заготовили много и командование школы, в порядке поощрения, дало нам месячный отпуск с правом выезда домой.

В Рогатик я прибыл вечером. Я шёл по тёмной улице и не узнавал домов, они казались мне чужими, не знакомыми. Подошёл к своему дому, из подслеповатых окон которого тускло проникал свет, он тоже мне показался другим, я даже прошёлся по улице направо и налево. Потом вернулся, толкнул дверь, вошёл и увидел мать, постаревшую и согнувшуюся, занятую какой-то работой. Она обернулась и, не смотря на то, что я был в военной форме,в которой она меня никогда не видела, сразу узнала меня, рванулась ко мне, обняла, заплакала, запричитала. Я тоже заплакал, обнимая её и в этот момент ко мне бросилась сестра Фрося, потом ещё кто-то, уже не помню...Несмотря на поздний час, пришла маманя, кем-то оповещённая. Она не плакала, а подойдя ко мне, осенила крестным знамением, поцеловала в лоб и сказала:"А я молилась за тебя ежедневно".

А потом всё пришло в движение, началась суета и только один человек тихо сидел в затемнённом углу хаты. Я подошёл к нему и сразу узнал своего лучшего товарища детства и юности - Ивана. Он вскочил, сгрёб меня в охапку своими ручищами, аж кости затрещали - и мы замерли, скрывая слёзы. Мы все сели к столу, у меня была припасена бутылочка водки, разлили её в кружки, по-фронтовому, и пошли воспоминания. Я рассказал про свою войну, Иван про свою, мать про оккупацию и похоронку, извещавшую о гибели отца, а маманя рассказала, как она побиралась, чтобы не умереть с голоду.

В Рогатике я прожил почти месяц. Впечатление о жизни в моей родной деревне сложилось самое удручающее, я увидел закрепощённый народ, настоящее крепостное право, о котором я читал в книгах...И поэтому мой гамлетовский вопрос быть или не быть мне военным, разрешился сам собой. Я остался в армии.

А в мире, между тем, происходили большие события. Наша Армия помогла США расправиться с Японией, была разгромлена миллионная Квантунская армия, освобождён Китай. Американцы взорвали атомные бомбы, хотя в этом уже не было необходимости, а господин Черчилль произнёс свою знаменитую фултонскую речь, призвав союзников начать холодную войну против СССР. Правящие круги капиталистических стран резко усилили шпионско-диверсионную деятельность против СССР. В США происходит реорганизация разведывательных органов, создаётся Центральное Разведывательное Управление - ЦРУ, которое во многом перенимает методы гитлеровского "тотального" шпионажа. Перед этим органом ставится задача добывания информации о географических особенностях нашей страны, национальных особенностях нашего населения, о характере и надёжности нашей политической системы, состоянии науки, техники, искусства. Основными методами подрывной работы были антисоветская агитация, организация заговоров, террор, диверсии и т.д. Создаются разного рода фонды, например, "Фонд Форда", "Толстовский фонд", на службу американской разведке привлекаются радиостанция "Голос Америки", Комитет борьбы за свободную Европу, Организация Украинских националистов,Национальный трудовой союз (НИТС), Союз борьбы за освобождение России. Все эти организации щедро финансируются. В распоряжении ЦРУ было более 100 тысяч шпионов, использовался дипломатический корпус, корреспонденты, учёные, туристы...Агенты ЦРУ, добывая шпионские материалы, шли на самые подлые и коварные приёмы, не останавливаясь перед похищениями и убийствами. Так, разоблачённый органами КГБ американский агент Голубев был снабжён специальной авторучкой со слезоточивым газом, кожаным кистенём, наполненным свинцовой дробью, а также специальным препаратом для усыпления людей. Американский агент Керц, на следствии показал, что ЦРУ снабжает своих шпионов специальными приспособлениями: в карманах помещаются батареи, от них идут два провода, пропущенные под пиджаком через рукав к ладони. На ладонь одевается специальная перчатка, на поверхность которой выведено два металлических усика. Шпион здоровается с ничего не подозревающим объектом, тот падает, ударенный электрическим током, остаётся только втащить жертву в машину и увести, или обыскать, забрать документы и уехать.Надо отметить,что за прошедшие с тех пор десятилетия методы ЦРУ, стали ещё более изощрёнными и разбойничьими.

В августе 1946 года,успешно сдав Государственные экзамены, я обратился к начальству, с просьбой направить меня для прохождения службы на западную границу. Я вызвал Лиду в Москву со всеми своими пожитками, чтобы вместе выехать к месту службы. Она приехала быстро,но вдруг из Управления погранвойск поступило распоряжение направлять нас туда, откуда мы прибыли на учёбу. Это конечно меня расстроило, но Лида сказала: "А я рада, что мы опять будем в моей Карелии", - и я успокоился.

Используя предоставленный после окончания школы отпуск,мы отправились с ней в Рогатик: я должен был представить матери свою супругу. Лида умела быстро устанавливать с людьми добрые отношения и я был уверен, что она не может не понравиться матери. Так и случилось. Отпуск пролетел, как одно мгновенье, мы ходили на речку,купались, загорали на песочке...

Возвращаясь в Карелию, мы остановились в Ленинграде, где нам предстояла пересадка. Там мы встретились со старшим братом Лиды, Иваном Васильевичем Бубариным, тоже фронтовиком. Мы пошли в ресторан, где выпили и поздравили друг друга с благополучным выходом из проклятой войны. Иван рассказал о своей фронтовой судьбе.

Когда началась война, он служил морским офицером-подводником на острове Ханко, который в первые же дни войны был блокирован немецким флотом. Его подводной лодке пришлось выходить из блокады. В пути лодка была повреждена, села на грунт, связь была прервана.Многие матросы задохнулись,а Иван оказался в числе тех немногих, которых спасли, когда лодку, наконец, обнаружили.

В Карелии, Управлением пограничных войск, я был направлен в 1-й погранотряд, дислоцировавшийся в городе Сортавала, который был курортной зоной, когда принадлежал Финляндии. В этом отряде хотели служить многие офицеры, он считался самым престижным в Карелии.

Начальником разведотдела отряда был майор Зайков, мощного телосложения человек, лет за пятьдесят, с выпуклыми рыбьими глазами, по которым трудно было понять, хвалит он тебя или ругает.Славился он в отряде, как человек недалёкий, но у начальства в Округе почему-то имел авторитет. С подчинёнными он был груб,а перед приезжающим начальством лебезил и подхалимничал, напоминая мне Подхалюзина из Островского. К счастью, служить под его начальством мне выпало не долго, уже через год, в мае 1947 года меня перевели на Турецкую границу.

В 50-е годы граница с Турцией стала самым напряжённым пограничным участком. Эта страна сосредоточила на границе с Советским Союзом основную часть своей полумиллионной армии, по соглашению с ЦРУ с территории Турции забрасывалась к нам агентура, в нейтральных водах Чёрного моря курсировали военные корабли, патрульные суда. подводные лодки. Для сбора информации стали применяться воздушные шары с автоматически действующими фотокамерами и радиопередатчиками, которые фотографические данные передавали в центр.

В связи с такой сложной оперативной обстановкой, в пограничных частях вместо разведотделов создаются пятые отделы, перед которыми ставится задача активизации оперативной работы по добыванию данных о готовящихся нарушениях границы.

В мае 1947 года я начал службу в 40 погранотряде Армянского пограничного округа в должности старшего помощника начальника 2-го отделения пятого отдела, который дислоцировался в то время в столице Армении городе Ереване.

Армения нас удивила, мы увидели жизнь, совсем не похожую на ту, к которой привыкли. Приключения начались уже в поезде, сразу после въезда на территорию Армении. Когда мы спали, с нашего столика забрали две красивые чашки и вазу, купленные нами в Москве. И самое удивительное было в том, что когда Лида, пройдя по вагону и обнаружив нашу посуду в соседнем купе, стала предъявлять претензии - человек, сидевший в этом купе, невозмутимо ответил:"Слушай, зачем шумишь, возьми свою посуду, если хочешь". На вокзале мы столкнулись с ещё одним удивительным обстоятельством. Когда сойдя с поезда, мы направились к вокзалу, чтобы выйти в город, нас остановил милиционер и приказал Лиде идти через одни двери, а мне через другие. Наши объяснения, что мы муж и жена не возымели действия. Я начал настаивать, но милиционер оставался непреклонным:"У нас нельзя входить в вокзал мужчине и женщине вместе". Он объяснил, что пройдя через вокзал, мы выйдем на привокзальную площадь и там встретимся вновь. Тут я обратил внимание, что приезжая местная публика привычно соблюдает это правило и это меня успокоило. Мы вошли в разные двери и выйдя из вокзала на площадь, я увидел уже ожидающую меня Лиду. Позже мы убедились, что раздельные очереди для мужчин и женщин неукоснительно соблюдаются в Армении везде: в магазинах, аптеках, больницах, амбулаториях и т.д. Был случай, когда Лида, забыв этот порядок, встала в мужскую очередь: она была короче. Мужчины зашипели, что-то забормотали по-своему, осуждающе и пренебрежительно рассматривая её. Она тут же поняла свою оплошность и быстро ушла в женскую очередь.

Поначалу нам было сложно привыкать к новому укладу жизни. Пришлось столкнуться с национальной враждебностью. Например в магазине продавец словно не слышит, что к нему обращаются, и только после проявленной настойчивости, нехотя бросит на прилавок товар, с характерным армянским жестом, произнеся при этом:"сох". Этой пренебрежительной кличкой называли всех русских, проживающих в Армении, в переводе означает "горький, противный, как лук". Сдачу никогда не давали, а если сделаешь замечание, демонстративно вынут из своего кармана деньги и бросят их тебе с презрением, иногда даже в два раза большую сумму, обругав при этом по-армянски. Завышение цен, припрятывание товаров, обсчёты, обвесы - с этим приходилось сталкиваться на каждом шагу.

Однако, справедливости ради, следует отметить, что народ армянский очень трудолюбив, музыкален, артистичен. Речь, жесты, темперамент - так и просятся на сцену, настолько они выразительны.

В отряд одновременно прибыло из других частей много офицеров с семьями, квартир не было, семьи расселялись в общежитии,в Ереване, а офицеры выезжали на границу.Я был командирован на участок 3-й комендатуры, дислоцирующейся в посёлке Арташат.Инструктируя нас перед выездом, начальник отряда полковник Инечкин, по-моему еврей по национальности, пристально смотрел на меня, а в конце совещания попросил остаться. В беседе со мной, он, как я понял, пытался выяснить мою национальность, не решаясь из этических соображений задать вопрос напрямую.По-видимому он всё-таки принял меня за еврея, иначе я ничем не могу объяснить, почему я первым из всех получил квартиру.

Охрана границы велась по усиленному варианту. Особенно осложняли оперативную обстановку так называемые армяне-репатрианты, в одиночку и семьями пересекавшие границу. Из истории известно,что во время Первой мировой войны на территории турецкой Армении широко развернулось национально-освободительное движение. В апреле 1915 года турецкое правительство отдало распоряжение местным властям истребить население этих областей, а оставшихся в живых выслать в пустыни Месопотамии. Тогда было физически уничтожено более 1 млн. армян и более 600 тысяч угнано в пустыни, где большинство из них погибло. Значительная часть армян бежали в Европу, Америку, переселялись в Ливан, Иран, Египет, Сирию.

В 1946 году правительство Армянской ССР объявило о согласии принять на постоянное жительство братьев-армян. В страну хлынула армянская эмиграция, за два года - более 100 тысяч репатриантов. Но приглашая на жительство сородичей, власти не позаботились о создании для них нормальных условий. Они расселялись в сараях, работой практически не обеспечивались, голод и болезни косили людей и вскоре начались массовые нелегальные побеги через границу.Все наши мероприятия по недопущению нарушения границы мало помогали и Главное Управление погранвойск направило к нам с инспекторскими полномочиями полковника Тер-Григоряна.Наше начальство впало в шоковое состояние. Тер-Григорян был известен в погранвойсках, как личность грубая и бесцеремонная. Лучший друг Берии, он перенял все его повадки и действовал безоглядно, жёстко, наказывал направо и налево, снимал с должностей, короче - творил что хотел. И у нас он развернулся вовсю. Прибыв на оперативный пункт, дислоцированный в тылу участка нашего отряда, он потребовал подробный доклад от начальника оперпункта. Во время доклада, не дослушав до конца, он приказал докладчику подойти к висевшему на стене большому зеркалу и когда тот подошёл, стал стучать кулаком по отражению головы и кричать: "В этой чумной голове есть что-либо стоящее, а?" После чего приказал ему отправиться пешком в штаб отряда, расположенный в 20 километрах, и доложить о том, что он отстранён от должности. Прибыв в наш отряд, Тер-Григорян собрал всех офицеров-разведчиков и также слушая доклады о состоянии оперативной работы, часто прерывал и оскорблял докладчиков. Дошла очередь и до меня. Я конечно очень волновался, но к моему изумлению, он ни разу не прервал мой доклад, а когда я закончил, сказал, обращаясь ко всем:"Вот, товарищи, как надо докладывать".И не задав мне ни одного вопроса, перешёл к прослушиванию доклада следующего офицера.

Результаты своей инспекции Тер-Григорян решил озвучить на окружном совещании. Когда мы входили в зал заседаний, ко мне подошёл мой начальник, полковник Грязнов и шепнул:"Ты понравился Теру". Тогда это значило многое: высшее начальство часто подбирало для себя кадры по принципу "нравится - не нравится". И грешным делом, у меня затеплилась надежда о переводе на службу в Москву. Но вскоре умер Сталин, был расстрелян Берия, снят с работы Тер-Григорян и мои тщеславные мечты развеялись как сон, как утренний туман...

В Армении я прослужил более десяти лет, с 1947 по 1958 год. Там родились мои дети: сын Володя, в 1947 году и дочь Светлана, в 1949. Там я получил воинские звания капитана, майора и подполковника. В 1948 году на базе 40-го погранотряда было создано два: 40-й, с дислокацией в городе Арташате и 25-й, с дислокацией в Октемберяне. С переводом штаба 40 погранотряда из Еревана в Арташат, часть офицеров с семьями разместили в комендатурском доме, остальным пришлось снимать частное жильё, пока не будет построен дом для пограничников. Армяне, почуяв наживу, запрашивали баснословные цены, хотя в старых, барачного типа домах не было никаких удобств. Квартира, которую я снял, представляла собой небольшую комнату, куда можно было войти только через хозяйскую семью. В этой комнате и разместились мы с Лидой и нашим новорожденным сыном Володькой. Комната не отапливалась, установленная в ней буржуйка не давала достаточно тепла, да и уголь часто не подвозили и мне приходилось ночью воровать его на железнодорожной станции. С наступлением холодов сын простыл и заболел воспалением лёгких, что привело нас тогда, неопытных в этой стороне жизни, в ужасное состояние растерянности. Но слава Богу, помогли врачи нашей части. В этой квартире родилась и Светланка, причём я в это время находился в командировке на границе, а роды принимала наша хозяйка. По видимому из-за внесённой инфекции, у ребёнка начали гноиться глаза, поездки к врачам в Ереван результата не давали, пока один врач,армянин, не дал Лиде какие-то собственноручно изготовленные капли и слава Богу, всё обошлось.

Однако вскоре малярией заболел я сам. Как вспомню сейчас своё тогдашнее состояние, так страшно становится и теперь. Частые приступы начинались всегда в одно и то же время, температура поднималась до 40 градусов,меня тогда было не узнать,так я исхудал и пожелтел.Имеющиеся лекарства не помогали, пока на чёрном рынке Лида не купила за большие деньги две ампулы заграничного лекарства. Всего один укол вылечил меня: малярию,как рукой сняло. Но вскоре заболела Лида. Приступы изматывали её, однако она берегла ампулу, опасаясь, что малярия может опять начаться у меня. А ведь ей приходилось ещё управляться с двумя маленькими детьми. В конце концов я возмутился и потребовал, чтобы она воспользовалась лекарством и снова одного укола было достаточно, чтобы страшные приступы прекратились.

В 1953 году, вскоре после смерти Сталина, Хрущёвым было проведено первое сокращение наших войск. 40-й погранотряд был ликвидирован, а его участок границы был передан под охрану 25-го погранотряда. Я был повышен в должности - стал заместителем начальника 5-го отдела штаба, а потом и начальником.

Однажды утром, когда я завтракал перед выходом на службу, раздался стук в дверь и вошли два пограничника с, как мне показалось, задержанным нарушителем пограничного режима. Это противоречило правилам и я стал выговаривать пограничникам своё возмущение. И вдруг слышу:"Вась, ты что?" Я перевёл взгляд на задержанного и с невероятной радостью узнал своего младшего брата Лёньку, с которым не виделись много лет! Передо мной стоял красивый, мужественного вида офицер. Мы бросились обниматься, на службу я конечно не пошёл. Разве мог я подумать, что когда-нибудь встречу здесь, на краю земли, своего брата! Сидя за столом мы вспоминали Рогатик, родных, нашу службу в Армии. Лёня рассказал, как он оказался в Армении. Оказывается после окончания военного училища его направили в авиационный полк, дислоцировавшийся в Ереване. По дороге к месту службы он решил навестить меня, сойдя на станции Октемберян. Адреса моего он не знал и поэтому зашёл в штаб отряда, где доложил кто он и зачем появился. Дежурный выделил ему солдат, которые и привели его ко мне.

Пока не было семьи, Лёня часто приезжал к нам, что было для нас с Лидой большой радостью. Но однажды, когда я был в командировке, Лёня приехал к нам со своим товарищем, Лида накрыла гостям стол, а они, изрядно выпив привезённую с собой водку, начали ссориться. Ссора началась из-за пустяка.Товарищ, считавший себя казаком по происхождению, стал пренебрежительно отзываться о крестьянских мужиках. "Казак,- просвещал он Лёньку,- это удалец, вольный человек, казаки - вольные люди России". Знал ли Лёнька, что сравнение казака с мужиком для них самое обидное оскорбление, или нет, мне неизвестно, но он сказал:

- Какой ты казак, ты - мужик.

- Я мужик? - вскочил на ноги товарищ, - а ну давай выйдем!

Лида потом мне рассказывала, какого труда ей стоило предотвратить серьёзное мордобитие.

К счастью, вскоре Лёнька получил квартиру, приехала его семья и мы стали встречаться реже, в семейном кругу.

В 1958 году произошёл новый поворот в моей судьбе.

Лидия Васильевна. 1948 г.