Повороты судьбы

Об одной такой операции я хочу рассказать.

Это было зимой 1942 года. Морозы стояли градусов под 40. В Карелии не бывает малоснежных зим, там всегда снега по пояс и как правило, между домами и хуторами дорог нет, только лыжни. Там дети сначала учатся ходить на лыжах, а уж потом на ногах. И вот в один из зимних дней, штаб нашего батальона получает шифрованную телеграмму о том, что через линию фронта в наш тыл прорвалась финская диверсионная группа в количестве около ста человек и напала на железнодорожную станцию Сегожа. Они ворвались в расположенный там дивизионный госпиталь, расстреляли сотрудников и раненых, взорвали железнодорожное полотно, после чего, спасаясь от преследования, устремились к линии фронта. Нам была поставлена задача выйти наперерез и уничтожить группу.

Вооружившись миномётами, ручными пулемётами, гранатами и самозарядными винтовками наша рота вышла в предполагаемый район появления банды. По прибытии на место поисковые группы начали осмотр местности с целью обнаружения лыжни. Вскоре лыжня была обнаружена и мы расположились в засаде таким образом, чтобы огневые точки не затронули своих. Тщательно замаскировавшись, стали ждать. Ждать пришлось долго: противник появился лишь утром следующего дня. Почти сутки лежали мы зарывшись в снег, голодные, злые, промёрзшие до мозга костей. Мои обмороженные ноги

ныли, терзало подозрение, что противник не пошёл обратно своей лыжнёй, но это было напрасное волнение. Рано утром,когда ещё было темно, до наших ушей донеслось шуршание лыж. Каждый из нас знал свой манёвр,мы приготовились к бою. Но вначале всё пошло не так, как было распланировано. Первый пулемётчик должен был пропустить группу вперёд и открыть огонь, когда они втянутся по лыжне между нашими пулемётами. Но пулемётчик заснул и был обнаружен замыкавшим группу диверсантом, который убил его ударом ножа. Второй пулемётчик, не дождавшись выстрелов своего напарника, открыл огонь в упор, но было уже поздно: примерно треть противника вырвалась из засады и вихрем перемахнула через болото. Хорошо, что на той стороне болота была предусмотрительно расположена наша вторая засада, которая и покончила с неприятелем. Диверсионная группа в количестве 80 человек была полностью уничтожена. Они были вооружены гранатами и автоматами "Суоми", одеты в тёплые шерстяные свитера. Мы забрали с собой эти автоматы и отличные финские лыжи.

Солдат на фронте мог погибнуть в любую минуту и по многим причинам:от шальной пули и ножа диверсанта, от бомбёжек и подорвавшись на минах, бывало даже и на своих. Вспоминается случай, когда я чуть было не погиб от шальной пули.

На участке обороны роты, на правом фланге, находился наш пикет, куда на несколько суток посылались наряды, для наблюдения за местностью. Однажды, над домиком, где мы отдыхали, появился вражеский самолёт. Мои товарищи выбежали из помещения, а я остался, потому что была моя очередь готовить обед и продолжал готовить. Я подумал, что самолёт возвращается после бомбёжки и вряд ли будет обстреливать ветхий домик. Однако самолёт развернулся и выпустил длинную очередь из крупнокалиберного пулемёта по домику. Пули буквально прошили его, а одна из них, пролетела над моей головой, обожгла волосы и впилась в стенку. Ещё бы на миллиметр ниже - и меня бы не было на свете. Пулю эту я вытащил из стенки и долго берёг, как талисман.

После моего разжалования в рядовые, я продолжал воевать в составе 1-й роты 1-го батальона 73 пограничного полка. Политрук полка привлёк меня в агитаторы, главной задачей которого было словом и делом поддерживать боевой дух солдат. Я знакомил солдат своего отделения со сводками информбюро, читал им газеты, проводил беседы.Зимой 1942 года Карельское Управление погранвойск решило провести межполковое совещание пропагандистов. На совещание приглашались не только политработники, но и агитаторы - по одному от полка. Наш полковой комиссар, чтобы выбрать лучшего агитатора провёл своеобразный конкурс: мы должны были предоставить в политотдел письменные доклады. Ознакомившись с докладами, он вызвал меня на личную беседу. Помня наш последний разговор, на котором комиссар объявил мне строгий выговор и разжаловал в рядовые, я не ожидал от этой встречи ничего хорошего. Но к моему удивлению, когда я вошёл к нему в землянку, то увидел комиссара совсем другим: вместо хмурого, задёрганного и нервного командира ко мне с улыбкой обратился посвежевший, спокойный, даже несколько вальяжный товарищ. Он спросил:

- Ну как, тяжело быть рядовым солдатом?

- На фронте всем тяжело. Я думаю и вам не легко,- ответил я бойко.

Улыбка с его лица исчезла и он сухо констатировал:

- Обижаетесь.

- Нет, вы исполнили свой долг, а я понёс заслуженное наказание.

Он внимательно посмотрел на меня и, удостоверившись в искренности моих слов, перешёл к делу.

Он сказал, что мой доклад ему понравился, рассказал о характере совещания в городе Беломорске и о своём решении послать на совещание меня. Он вызвал секретаря и приказал ему отпечатать мой доклад на машинке.

В Беломорск я выехал со старшим инструктором политотдела полка Анохиным. Это был пожилой, опытный в жизни и пропагандистской работе товарищ. Он давал мне наставления, не пропуская даже мелочи: как держаться на трибуне, как лучше всего построить концовку выступления,приводил мне примеры, положительные и отрицательные, из своей пропагандистской работы.

На совещании я выступил в первый день, сразу после старших пропагандистов. Начало моего выступления было встречено равнодушно, но уже через несколько минут зал стал утихать и я увидел внимательные и удивлённые лица слушателей. Я понял, что контакт установлен, с воодушевлением продолжал и закончил эффектно, так, как учил меня Анохин. Зал зааплодировал, а довольное лицо старшего политрука доказывало, что выступление моё ему понравилось. Во время перерыва к нему подходили знакомые пропагандисты, поздравляли и интересовались моей биографией. На следующий день мой доклад был напечатан в многотиражной пограничной газете с рекомендацией использовать его в пропагандистской работе. Итоги совещания подвёл начальник политуправления погранвойск, в заключительной части своего выступления зачитав приказ о присвоении мне офицерского звания "младший политрук". При этом зал встал и зааплодировал.Так, отправляясь на совещание рядовым солдатом, я вернулся офицером.

В полку меня переодели в новое обмундирование. На рукавах гимнастёрки вновь засверкали красные звёзды, а в петлицах были уже не треугольники, а кубики. Приказом командира полка, я был назначен начальником библиотеки, которая находилась в двух километрах от штаба полка, в посёлке при железнодорожной станции Масельская.

В первый же день моей новой службы, секретарь политотдела Евгений Мищенко, который печатал мой доклад, придя ко мне со своим другом Кротовым приветствовал меня словами:"Ну здравствуй, Долохов". Я сразу же понял этот намёк. Долохов, один из героев романа Толстого "Война и мир", был разжалован из офицеров в рядовые. Это сравнение меня задело и я спросил:

- А вы можете сказать, за что Долохов был разжалован в рядовые?

На этот вопрос они ответить не смогли и тогда я разразился целой тирадой:

- Долохов - офицер семёновского полка, был известным бретером и игроком. Бретер - это дуэлист, готовый драться на дуэли по всякому, даже незначительному поводу. Он был разжалован в рядовые за то, что вместе со своими приятелями достали медведя, посадили его с собой в карету и поехали к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они схватили квартального привязали его к медведю - спина к спине, и пустили в Мойку. Медведь плавает, а квартальный на нём. Его потом насилу спасли. Вот за что разжаловали Долохова. А меня, - продолжал я,- если и можно с кем-то сравнить из этого романа, то скорее с капитаном Тушиным, батарею которого пехота оставила без прикрытия, отступив в тыл. Но чтобы не подвести пехотного командира, Тушин, при объяснении с Багратионом, вину взял на себя.

И я рассказал, как я, чтобы не подвести товарища, взял вину на себя. После такой отповеди они извинились и даже пообещали помочь мне через начальника артснабжения получить пистолет "ТТ". Впоследствии мы стали хорошими друзьями.

Основной моей обязанностью на новой должности было оформление наглядной агитации, приём по радио сводок информбюро и распространение их по подразделениям полка. Зам начальника политотдела Анохин часто брал меня с собой на передовую, где я на митингах выступал с зажигательными речами. Но начальником библиотеки я пробыл не долго, в марте 1942 года приказом начальника погранвойск Карельского округа, я был назначен на должность зам. командира роты по политчасти в 80-й погранполк, дислоцировавшийся в селе Челмужи.

Село Челмужи, 1942 год.

В верхнем ряду справа - зам. командира роты по политчасти В. Болотских.

Глава 11. Словом и делом

В марте 1942 года я прибыл в 80-й погранполк. В полку меня направили в третий батальон, там я встретил своих знакомых, с которыми участвовал в первых боях за заставу - майора Рыжова и комиссара батальона Кулбасова. Переночевав в батальоне, утром следующего дня отправился на лыжах в роту, она стояла на острове Онежского озера. Командиром роты был старший лейтенант Кошкин, старше меня на три года. Это был человек среднего роста, плотного телосложения с круглым, добрым лицом и весёлыми серыми глазами,он чем-то напоминал мне фельдмаршала Кутузова. Умный, энергичный, умелый, он удивлял нас манерой принятия решений: как бы безразлично, но терпеливо выслушивал нас, а решение принимал всегда своё и твёрдо проводил его в жизнь. Собеседника понимал с полуслова, всегда был вежлив и поэтому казался излишне мягким для командира, но это было обманчивое чувство. После войны, в Москве я встретился с ним, он был уже майором и учился в Высшей пограничной школе.

Вскоре после моего приезда, наш батальон был передислоцирован на другой, более спокойный участок обороны - на побережье Онежского озера, в село Песчаное. На побережье располагались большие русские деревни, работали школы, сельсоветы, действовали колхозы и даже клубы. Тяжесть военной службы по сравнению с островом резко снизилась, рота жила по устоявшемуся распорядку. Днём оборона участка осуществлялась наблюдателями с вышек и дозорами на фланги. Ночью, в летнее время - секретами и засадами, зимой - усиленным дозором на лыжах по Онежскому озеру с удалением от берега на 1-2 километра. На противоположной стороне озера находились финны, которые иногда прощупывали нас, засылая диверсионные группы.

Комиссар батальона Кулбасов, часто собирал политработников в штаб батальона, иногда даже на двое суток, для разного рода инструктажей и доведения до нас партийных установок. Для нас такие сборы были сущими праздниками. Свободные от тягот и забот ротной службы, мы, в основном молодые люди, чувствовали себя вольготно, насколько возможно, что позволяло нам посещать даже клуб, где иногда шли кинофильмы и танцы. На танцы, к нашему удивлению, собиралось довольно много молодёжи, в основном, девушки. Были эвакуированные из Петрозаводска, много было девчат и из близлежащих сёл.Однажды, комиссар Кулбасов, сам ещё молодой человек, предложил мне сходить с ним в клуб и я с удовольствием согласился.

Когда мы появились в клубе, там уже вовсю шли танцы. Мы встали у стены и стали смотреть на танцующих. Мне сразу бросилась в глаза девушка, показавшаяся красивее и лучше других. В перерыве я заметил, что она тоже посматривает на меня. Когда зазвучали звуки вальса, эта девушка с подругой вошли в танцующий круг и тут Кулбасов говорит:"А давай разобьём эту пару",- и показал на пару с понравившейся мне девушкой. "Ты кого возьмёшь?"- спросил он меня. Я указал на эту девушку, а он,как бы про себя, промолвил:"Губа не дура"...

Так я познакомился с Лидой, моей будущей женой. В 1979 году, когда я лежал в больнице, в палате для выздоравливающих после удаления желчного пузыря и рассказал однопалатникам о знакомстве с женой, один из них произнёс:"Да, любовь с первого взгляда - самая крепкая..." И действительно, мы прожили с Лидой душа в душу, более 46 лет.

Лида родилась в крестьянской семье, в деревне Сенная Губа. Когда ей не было и трёх лет, от воспаления лёгких умерла мать и Лиду с сестрой Паней взяла в свою семью старшая сестра Мария. Она была замужем за председателем сельсовета, который в 1937 году был по доносу арестован, но впоследствии реабилитирован. С арестом мужа, жизнь семьи резко ухудшилась, на плечах Марии Васильевны осталось четверо своих детей и две младшие сестрёнки. После окончания восьмилетки Лида поступила в Петрозаводске в педучилище и семнадцатилетней девочкой была направлена на работу в село Толвуя Заонежского района. А когда началась война и Заонежью стали угрожать финны, эвакуировалась вместе с отцом и сёстрами в Пудожский район, где продолжала работать учительницей в селе Авдеево. Лида покорила меня не только внешностью, но и душевными качествами. Приведу только несколько примеров, ярко характеризующих неординарность её личности. Совсем юной девушкой она начала учительствовать после окончания педучилища и уже через небольшой промежуток времени её заметили и назначили заведующей сельской школы. Она была учителем по призванию, в самом высоком смысле этого слова, человеком долга.Всю свою энергию она отдавала работе, не умела работать плохо. Когда она приехала в школу, куда её направили работать заведующей, оказалось, что помещения школы были заняты колхозным фуражом, стёкла в окнах выбиты,парты на чердаке, не отремонтированы, классные доски неизвестно где. А до занятий оставалось всего две недели. И она пошла к председателю сельсовета, мобилизовала родителей, учеников. Всего за три дня школа была приведена в порядок и первого сентября начались занятия. Когда в школу прибыли первый секретарь райкома партии и зав.РОНО, который докладывал о неготовности школы к учебному году, они были поражены. Зав.РОНО не поверил своим глазам,он знал, в каком состоянии была эта школа и был уверен, что в такой короткий срок такую школу привести в порядок невозможно. "Как вам это удалось?",- спросил он у юной заведующей, на что она задорно ответила:"Наверное помогла моя молодость."

Лида была человеком большого и чуткого сердца.Вспоминается случай,который произошёл, когда мы всей семьёй приехали в Рогатик после войны, во время моего отпуска.К нам пришла женщина с просьбой помочь ей составит жалобу на районное начальство, которое не хочет оформить ей пенсию, положенную по закону. Лида расспросила её по существу дела, составила объёмистую справку, в которой были приведены доказательства, что во время войны эта женщина была активным участником подпольного движения,рискуя жизнью добывала ценные сведения и передавала их партизанам. С этой справкой Лида сходила в район, за 7 километров,чтобы походатайствовать о пенсии для женщины. Как и следовало ожидать, поход этот оказался безрезультатным, но Лиду это не остановило.По возвращении из отпуска, мы приехали в Орёл и на вокзале ожидали поезд, до прихода которого было более 4 часов.За это время Лида успела съездить в город и добилась встречи в управлении КГБ.Там её выслушали, приняли её справку и обещали разобраться. А через полгода к нам в Хабаровск пришло письмо от этой женщины, в котором она сообщала, что пенсия ей назначена и не простая, а персональная.Если бы вы видели, как Лида обрадовалась этому!

Она была отзывчива и бескорыстна. Помню, как 2 года она ежедневно ходила по утрам отмечаться в очереди на мебельный гарнитур "Стенка". А когда подошла её очередь, к ней обратилась женщина с просьбой поменяться номерами, так как её мужа, военнослужащего, переводили в другой город. Лида отдала ей свою очередь и отказалась взять кофейный сервис, который эта женщина хотела подарить в знак благодарности. А вскоре очередь в мебельном магазине была ликвидирована и давняя мечта купить этот гарнитур так и не сбылась,однако Лида никогда не сожалела о своём поступке.

С первого дня нашей встречи я был покорён её улыбкой, мягкой, доброй и нежной, в которой отражалась её светлая, чистая душа. Лида не любила фотографироваться, ни одна фотография не смогла отобразить её подлинный облик. Она рассказывала, как будучи назначенной заведующей школы, предъявила свой паспорт председателю сельсовета и тот, остановив долгий взгляд на фотографии сказал:"А в жизни вы гораздо интереснее".

Знакомство с Лидой сильно повлияло на меня, мне хотелось быть лучше, умнее, совершать героические поступки.

В те дни противник активных боевых действий не вёл, но не прекращал засылать к нам в тыл диверсионно-разведывательные группы. С мая 1942 по 1 октября 1944 года противником было предпринято 87 попыток прорваться диверсионными группами в тыл Карельского фронта. Из них четыре группы достигли Кировской железной дороги Ленинград - Мурманск и совершили диверсии. В боях по ликвидации этих групп пограничники уничтожили более 300 диверсантов и 122 захватили в плен. Наши офицеры-разведчики имели в окрестных деревнях своих доверенных лиц и через них выявляли заброшенных к нам финской разведкой диверсантов, террористов и агентов-вербовщиков,которые вербовали среди населения предателей и поручали им выявлять места дислокации наших штабов, систему обороны побережья, количество войск, их вооружённость, подавать ракетами сигналы для нанесения бомбовых ударов. Офицеры-разведчики ходили в составе партизанских отрядов в тыл противника. Эта деятельность вызывала во мне большой интерес, и я подал рапорт о переводе меня в разведку. После настойчивых просьб меня перевели на должность зам.командира нашей же роты по разведке.

В моём оперативном обслуживании было два населённых пункта: село Песчаное, где дислоцировалась рота и посёлок Туба. В селе находилось подсобное хозяйство одной из дивизий 32 армии Карельского фронта, где работали солдаты и вольнонаёмные. Начальником подсобного хозяйства был капитан Владимиров. При знакомстве с ним, он мне не понравился. Толстогубый, потный,с белым дряблым лицом, в золотушных шрамах и пятнах, с коротенькими неловкими пальцами на руках - он при разговоре смотрел мимо моего лица, избегал взгляда моих глаз. О подсобном хозяйстве рассказывал поверхностно и неохотно. Мне было известно, что он сожительствует с учительницей Песчанской школы. В беседе с подругой этой учительницы я установил, что Владимиров подсобным хозяйством занимается мало, часто отсутствует, ссылаясь на командировки. Сожительница признавалась подруге, что заглянув как-то в его чемоданчик, она обнаружила там шприц, лекарства - и это натолкнуло её на мысль, что он наркоман. Кроме того, там было оружие и электрический фонарь иностранного производства. Владимиров вскоре был разоблачён, как агент, завербованный финнами. Произошло это так.

В январе 1944 года от партизанского отряда, действовавшего на финском побережье Онеги, поступило сообщение о ночных световых сигналах, поступавших предположительно с ветряной мельницы, стоявшей на отшибе, у берега. Именно после этих сигналов, утром 15 января, был нанесён авиаудар по отряду аэросанистов, которые дислоцировались рядом с нашей ротой. Отряд этот использовался для преследования по льду озера прорвавшихся диверсионных групп. Моё подозрение сразу пало на Владимирова. О своих выводах я доложил зам.командиру батальона по разведке, капитану Статневу. Вместе с ним мы разработали план по захвату агента. Во-первых, мы попросили аэросанистов имитировать учения, с якобы прибывшим дополнительным подразделением. Во-вторых, мы встретились с подругой учительницы и попросили её усилить наблюдение за Владимировым, используя вслепую сожительницу.И,в-третьих, у мельницы была выставлена засада. Наши предположения оправдались. Доверенное лицо сообщило, что Владимиров, на следующий день после "учений" собрался в командировку. Получив эти данные, я возглавил засаду у мельницы.

Под утро к мельнице подошёл Владимиров со своим чемоданчиком и тут же был нами задержан и допрошен. Сначала он путано и неубедительно пытался объяснить своё появление, но вскоре признался, что ещё в 1941 году,он сдался в плен и был завербован финнами, после чего его перебросили на нашу территорию. Его отконвоировали в штаб батальона, а оттуда в разведотдел полка.

Однажды, выполняя срочное задание оперативной группы, я чуть было не утонул в Карельском озере. В оперативную группу поступило сообщение, что в населённом пункте, название которого я уже не помню, проживает предатель. Мне предстояло разыскать предателя и арестовать. По карте я нашёл эту деревню, она располагалась на противоположной стороне озера. У местных жителей я узнал, что добраться до той деревни можно только через озеро. Лодок у населения не было, их отобрали финны, боясь партизан, но вёсла нашлись.Я взял с собой трёх бойцов и, прихватив вёсла, мы отправились искать лодку. К счастью, на берегу нашлась старая лодка, на которой мы и пустились в путь. Плыть надо было километра два. Двое гребли, двое вычёрпывали воду. Мы страшно устали, не успевали вычерпывать, и за полкилометра от берега, лодка стала тонуть. Мы с трудом перевернули её вверх дном и опираясь на неё стали грести к берегу. Плыли мы долго, совсем обессилели и я начал тонуть, так как не умел плавать. На наше счастье,с берега, который был совсем близко, бедствие увидел мужчина. Он быстро разделся, бросился в воду и схватив меня, потащил к берегу. Мои бойцы, еле держась на воде, плыли рядом.

Спасителем нашим оказался охотник из той деревни, в которую мы держали путь. Он разжёг костёр, мы обсушились и я попросил Николая, так звали охотника, проводить нас. Когда, наконец, мы добрались до деревни, Николай пригласил нас в свой дом отдохнуть и поесть. Во время обеда он рассказал, что осенью 1941 года, когда район был захвачен финнами, над селом был сбит наш бомбардировщик. Лётчики, их было двое, спаслись на парашютах, но были ранены. Сельчане решили поселить лётчиков в доме у одной семьи до выздоровления и не сообщать властям. Однако староста села, по фамилии Митрофанов, на словах поддержавший это решение, тайно сходил в район и сообщил об этом финскому начальству. Лётчиков схватили и расстреляли. Я понял, что именно о Митрофанове шла речь в анонимном письме, поступившем в нашу опергруппу. Митрофанов был нами задержан и подвергнут допросу. Вначале он всё отрицал, но припёртый показаниями свидетелей, вскоре во всём признался.

Теперь перед нами встала задача, как доставить арестованного в опергруппу. Митрофанов, видимо надеясь на смягчение своей участи, сказал, что знает дорогу через лес в посёлок Великая Губа, а именно там и дислоцировалась опергруппа. Мы двинулись в путь и через несколько километров увидели хорошего вида двухэтажный особняк.На мой вопрос, что это за здание, Митрофанов объяснил, что в нём располагалась какая-то военная школа. Из дальнейших его рассуждений я понял, что это была финская разведшкола и приказал тщательно обыскать здание, в надежде найти какие-нибудь, заслуживающие внимания документы. И действительно, в камине мы обнаружили списки слушателей разведшколы, которые в спешке не были до конца сожжены, они только слегка обгорели. Это был очень ценный документ, по которому нам потом удалось разоблачить многих шпионов финской разведки.

21 июня 1944 года началось освобождение южной Карелии. В составе 32-й Армии наш полк участвовал в Свирско-Петрозаводской наступательной операции. Задача этой Армии состояла в том, чтобы разгромить Медвежьегорскую группировку врага, овладеть столицей Карелии, городом Петрозаводском и выйти на государственную границу. В составе оперативной группы мы следовали в боевых порядках наступающих войск и по горячим следам вылавливали полицаев и агентуру противника.Командовал оперативной группой старший лейтенант Спажев. До войны он жил в городе Кондопоге, где работал инженером-строителем. Под его руководством, в частности, было построено здание электростанции города, тогда самой мощной в Карелии. И вот, когда город был освобождён, он решил посетить эту электростанцию и предложил мне пойти с ним. Когда мы вошли в здание, налетела вражеская авиация и стала бомбить здание. Взрывной волной меня ударило об стену, я оглох, из ушей и рта полилась кровь и я потерял сознание. Переждав бомбёжку, Спажев вызвал машину, которая отвезла меня в санчасть полка. Вскоре я поправился и вернулся в полк. В результате наступления наших войск из финских концлагерей и тюрем было освобождено свыше 20 тысяч советских граждан, в том числе и Лидина сестра Анна Васильевна с мужем, которые не успели эвакуироваться во время наступления финнов.

20 июля, наступая в трудных условиях лесистой местности и бездорожья, части 32-й армии заняли город Суоярви и 28 июля 1944 года вышли на советско-финскую границу, после чего Ставка Верховного Главнокомандующего отдала приказ о прекращении наступления.

Обстановка в Финляндии к тому времени резко изменилась. Президент Рюти, ярый сторонник Финско-Германского сотрудничества, под давлением антивоенного движения был вынужден уйти в отставку и новые власти потребовали вывода германских войск. 25 августа 1944 года министр иностранных дел Финляндии обратился к Советскому правительству с предложением начать переговоры о заключении мира.