Повороты судьбы

Невозможно передать словами чувства, обуревавшие мою душу, по пути возвращения на заставу.Это было состояние какой-то подавленности, смятения и в то же время, осознания долга: я считал, что шансов на жизнь у меня нет, но отдать её нужно с достоинством.

Теперь всем известно, как сражались пограничники, первыми принявшие на себя удар врага. Своим бесстрашием, беспримерной отвагой и стойкостью, они доказали беззаветную преданность Родине и народу. Несмотря на огромное превосходство противника,пограничники дрались до последнего, умирали, но не сдавали обороняемых рубежей. Заставы в упорных боях сдерживали на линии границы фашистские части, не давали им захватить мосты и переправы через реки.Каждая застава была маленькой крепостью, фашисты смогли обойти заставы, но не взять их.

В своих военных планах противник отводил на взятие наших застав всего 30 минут. Наша застава сражалась более суток. На нас наступала специальная группа и разведывательный отряд,численный состав которых превосходил нас в несколько раз. Против артиллерии и миномётов противника мы имели только лёгкое стрелковое оружие и пулемёты.И тем не менее, противнику,пытавшемуся овладеть заставой сходу, это сделать не удалось, чему, в значительной степени способствовала хорошо оборудованная в инженерном отношении,благодаря лейтенанту Парнюгину, оборона вокруг заставы.

Я прибыл на заставу 25 июня, там было ещё спокойно. А 27 июня противник начал артиллерийский обстрел заставы. По команде "К бою!", мы заняли круговую оборону. Начальник заставы, лейтенант Парнюгин с группой бойцов расположился в первой траншее, политрук Филатов с другой группой бойцов во второй траншее, прикрывавшей правый фланг, а в третьей - расположился красноармеец Чуваев с ручным пулемётом. Как только прекратилась артподготовка, цепи врага двинулись к заставе. Мы замерли на своих местах, взяв на прицел финских маннергеймовцев. Воцарилась напряжённая тишина - все ждали команды Парнюгина, пристально следившего за противником, и, когда противник приблизился, он громко скомандовал:"По маннергемовцам - огонь!". Мы открыли огонь из всех видов оружия:защёлкали винтовочные выстрелы, застрекотали станковые пулемёты, в его ровные, протяжные строчки вплетались короткие, отрывистые очереди ручного пулемёта - это с фланга поливал свинцом Чуваев. Первая цепь противника была скошена, атака захлебнулась. Среди нас царило воодушевление, однако вскоре атака возобновилась.Не обращая внимания на наш губительный огонь, неприятель наступал, неся огромные потери. Река, на берегу которой стояла наша застава и которую враг пытался форсировать, была забита трупами и вода в ней была ржавая от крови.

Увлёкшись и войдя в азарт боя, я стал вести огонь, поднимаясь над бруствером. Лейтенант Парнюгин, увидев это, крепко обругал меня, а потом сказал:"Не подставляй голову шальной пуле, всё это - бумажный героизм".

Понеся большие потери враг прекратил наступление, но ранним утром второго дня обороны, начал новые атаки и частью сил просочился в тыл заставы, с явным намерением оседлать шоссе и отрезать нас от комендатуры и отряда. Однако этот манёвр противника был сорван старшиной заставы, который взяв с собой отделение бойцов и пулемётчика Чуваева, скрытно выдвинулся навстречу наступающих частей неприятеля, занял удобную позицию и неожиданно, огнём стрелков, гранатами и кинжальным пулемётным огнём ударил во фланг прорвавшейся группе. Противник был остановлен и отступил на исходные позиции.

Я где-то читал, что во время вторжения в Данию, вермахт потерял убитыми двух солдат. Двух солдат при захвате целого государства! А у одной только нашей заставы нашли свой конец больше сотни чванливых завоевателей. Финская армия была хорошо укомплектована, имела значительный опыт ведения боёв в лесисто-болотистой местности, солдаты, в основной своей массе сражались упорно,а офицеры, в подавляющем большинстве, поддерживали авантюристическую политику своего правительства в вопросе военного союза с фашистской Германией.

Оставив своё намерение взять заставу сходу, противник обошёл её, зайдя к нам в глубокий тыл.Положение резко ухудшилось: у нас заканчивались боеприпасы, постройки горели, запас продуктов был уничтожен пожаром, связь с комендатурой поддерживалась только по рации. Командование отряда отдало приказ оставить заставу и выйти на новый рубеж обороны.Как ни горько было нам оставлять нашу заставу, но приказ есть приказ.

Это отступление я пережил очень тяжело. Ведь всё моё поколение было воспитано на уверенности в непобедимость нашей Армии. Все мы знали, что "от тайги до Британских морей - Красная Армия всех сильней", что "чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей, вершка не отдадим".Мы были уверены, что "если враг нападёт на нас, то будет разбит на собственной территории" и т.д.

Пробираясь из окружения по болотам Карелии, я мучительно искал ответы на свои вопросы,но не находил. Посоветоваться с кем-либо я не решался: меня могли не правильно понять. Я начал вспоминать перепетии Отечественной войны 1812 года. Тогда русская армия тоже отступала, но как же она, в конечном итоге, блестяще победила считавшегося непобедимым Наполеона! Я подумал, что возможно наше отступление - заранее спланированный маневр, с целью заманивания противника, его окружения и уничтожения...От этих предположений на душе становилось легче, а мои сомнения казались уже надуманными и кощунственными. Я журил себя за мимолётную слабость, убеждение в непобедимость нашей Армии прибавило мне силы, что позволило благополучно выйти из окружения.

А выход этот проходил в неимоверно трудных условиях. Мы шли по территории занятой противником, по сильно пересечённой местности. Кто бывал в Карелии знает, что это частые озёра, обходить которые нужно через болото, это валуны и непроходимый лес. Линии фронта не было, понять где свои, а где враги было невозможно.Не известно было, откуда вдруг прилетит снаряд или поведёт огонь из засады снайпер-кукушка. По пути следования попадались трупы наших солдат.Всё смешалось и смерть поджидала на каждом шагу. К тому же мы были голодны и обессилены.

До сих пор не могу забыть, как "мессер", застигнув нас на открытом болоте, на бреющем полёте, делая заход за заходом,пытался расстрелять нас из крупнокалиберного пулемёта. Огонь его однако не достигал цели: сливаясь с местностью, мы были плохо различимы для пилота и тогда он, снизившись до высоты птичьего полёта, откинул фонарь кабины и начал стрелять в нас из пистолета. В этот момент,вероятно решив, что у фашиста закончился боезапас, во весь рост поднялся Чуваев. Он показал фашисту кукиш и выругавшись, дал из своего пулемёта длинную очередь. Неожиданно "мессер" огрызнулся густой ответной очередью и сразил нашего потешного любимца заставы. Но отважная выходка Чуваева не оказалась напрасной,его пулемёт прошил корпус самолёта, который задымил и где-то за горизонтом взорвался.

Сегодня,когда пишутся эти строки, я помню те события во всех подробностях, они остались в моей памяти на всю жизнь. Вынужденные отступить на новый рубеж обороны по приказу командования, мы верили, что враг будет разбит и мы не ошиблись. Уже в этих первых сражениях зарождалась наша победа.

На новом рубеже обороны наш пограничный отряд был переименован в полк, комендатуры стали называться батальонами, заставы - ротами. В составе 32-й армии Карельского фронта наш 73-й полк занял оборону на направлении предполагаемого главного удара противника. Тогда же мне было присвоено звание замполитрука и я получил назначение на должность комсорга батальона. Во время войны комсогр не избирался, а назначался. Я получил новую форму с четырьмя треугольниками в петлицах и яркими, из красного сукна звёздами на рукавах гимнастёрки, и приступил к своим обязанностям. Комсорги во время войны несли свои обязанности, не претендуя ни на тёплые портянки, ни на лишнюю порцию каши. Делили с бойцами все обычные обязанности, копали окопы, чистили оружие, отдыхали в землянках и раскисших окопах. Комсорги были там, куда посылал комиссар, а комиссар посылал на самые ответственные и опасные участки. Комсорги приносили письма в роту, рассказывали сводки информбюро. Как и политруки, комсорги словом и делом поднимали боевой дух личного состава и первыми шли в атаку.

Оценивая оперативную обстановку, командование батальона решило, что главный удар противника будет нанесён на участке третьей роты, поэтому комиссар направил меня в третью роту. Прибыв туда, я первым делом начал искать своего бывшего политрука Филатова. Он по-прежнему пользовался в роте авторитетом и уважением личного состава. Между собой солдаты любовно называли его "наш колобок",а один из бойцов отозвался о нём так:"У него такая улыбка хорошая, подойдёт, улыбнётся - и уже ничего не страшно".

Но когдя я увиделся с Филатовым, встреча наша неожиданно была прервана артиллерийским обстрелом. Снаряды и мины плотно, в шахматном порядке накрывали нашу оборону по рубежам. Становилось ясно: противник начал артиллерийскую подготовку перед началом наступления. Плитрук бегом бросился в первую траншею обороны роты, я за ним. Мы забежали в блиндаж и политрук приказал:" Оставайся здесь, а я пойду подбодрить бойцов". Тут во мне шевельнулось какое-то тревожное предчувствие:"Переждите артобстрел, огонь очень плотный". Но он бодро ответил:"Не беспокойся, я уже проверенный, ни пуля, ни осколки меня не берут"... В моей памяти он ещё и теперь стоит передо мной, как живой, я вижу его глаза, губы, произносящие с картавинкой моё имя. Погиб политрук при переходе из блиндажа в блиндаж, его накрыла вражеская мина.

Примерно через 30-40 минут артподготовка прекратилась и противник, смяв наше боевое охранение, короткими перебежками начал наступление. Его фланговые пулемёты интенсивно, взахлёб, вели огонь по нашим блиндажам. Рота отвечала редкими выстрелами, я посчитал, что бойцы хотят подпустить врага поближе. Когда до нашего переднего края осталось метров 200-300, цепи финнов поднялись во весь рост и, открыв из автоматов огонь, ринулись в атаку. Это напомнило мне психическую атаку из фильма "Чапаев". "Психическую, ну давай психическую",- промелькнули в сознании слова Чапаева. Я приготовился к отражению атаки своим оружием - снайперской винтовкой. Через оптический прицел увидел перекошенные, злобные физиономии врагов. Фронтовики знают, что когда видишь наступающего на тебя противника, возникает тревога, волнение, привыкнуть к этому невозможно. Наступил момент, когда мне нужно было убить человека. Воспитанный в правилах христианской веры, я был убеждён, что насилие порождает зло, которое как цепная реакция может привести к взрыву в человеческом обществе, к геноциду. "За что вы пришли убивать меня?Зачем вам потребовалась моя жизнь, только начавшаяся?" - повторял я про себя. Враг приближался всё ближе и ближе и я выстрелил...Как подкошенный упал мешком молодой рыжеволосый финн с подстриженной головой и небритым, искажённым злобой лицом. Впоследствии, мне приходилось неоднократно стрелять по фашистам, но этот финн, убитый мною, навсегда врезался в память. Хорошо помню, что я подумал тогда: у него наверное есть семья, может быть дети, они ждут его, верят ,что он жив и вернётся к ним. От этих переживаний мне даже стало плохо.

Однако противник наступал и я прицелился во второго, потом в третьего. Чей-то голос нашёптывал мне, что если я не убью их, то они убьют меня. Азарт борьбы захватил меня, как вдруг, через амбразуру стали влетать пули. Это означало,что противник засёк меня и повёл прицельный огонь по блиндажу. Я как бы очнулся и в этот момент услышал, что рота не отвечает на огонь противника. "Неужели рота оставила позиции",- похолодел я от страшного предположения. Выбежав из блиндажа я с ужасом обнаружил, что первая траншея нашей обороны пуста, весь третий взвод отступил во вторую траншею, а в 100-150 метрах от меня я увидел группу финских солдат во главе с офицером. Словами не передать поднявшийся во мне ужас, мучительное чувство страха и конца. Я мысленно попрощался с родными, с товарищами...Нервная дрожь пробежала по спине и в ту же минуту мысль, что я боюсь, гадко отозвалась в сознании. Мои красные звёзды на рукавах наверняка были замечены офицером, имевшем бинокль и он понял, что перед ним политработник. На ломанном русском языке он крикнул мне:"Рус, сдавайся", а рядом стоявший солдат рукой подал знак, означавший:"иди сюда". Я взвёл гранату на боевой взвод..."Вот бы Антонину Ивановну сюда",- помню, подумал я. Зачем Антонину Ивановну? К чему её сюда? Этого я и сейчас объяснить не смогу. Антонина Ивановна была строгой учительницей, мы её боялись. Она любила отчитывать нас по любому пустяку, с торжествующим наслаждением наблюдая нашу перед ней беспомощность. Возможно мне захотелось поглядеть, как бы она,такая самоуверенная и непогрешимая, повела себя в такую минуту.

Между тем инстинкт самосохранения лихрадочно искал выход из трагической ситуации. "Я не могу бояться, не имею права",- эта мысль произвела во мне психологический перелом. Ненависть к врагу, пытающегося отнять у меня жизнь, поднялась волной, зазвучали в памяти слова политрука:"Где преодоление испуга, там смелость, где смелость,там отвага, а отвага - замечательное качество, особенно нужное на войне." Моё первоначальное решение взорвать себя, сменилось уверенностью, что не всё потеряно. Рука привычным движением схватилась за рукоять гранаты, в голове промелькнуло: "Как хорошо, что я заранее взвёл её "...Первая граната, не долетев до цели, разорвалась, не причинив врагу вреда. Они бегом бросились ко мне, всё ещё не стреляя,но я в это время бросил вторую гранату и они залегли в замешательстве. И тогда я по-тигриному спрыгнул в обрыв, находившийся рядом,приземлился удачно и, прикрываясь складками местности, скрылся в густых зарослях леса, сопровождаемый беспорядочной запоздалой стрельбой.

Перехитрив противника, я благополучно разыскал отступивший третий взвод. Выяснилось, что кому-то из бойцов треск разрывных пуль в нашем тылу показался автоматными очередями противника. Он крикнул:"Нас окружают!" Бойцы дрогнули и стали перебегать во вторую траншею. Остановить их было некому - политрук был убит, я увлёкся боем, а командир роты, лейтенант Парнюгин, находился на левом фланге, где успешно отбивал все атаки противника.Командир взвода пытался остановить бежавших, но тщетно. Отмечу в скобках, что накануне рота получила пополнение из числа новобранцев, они-то и дрогнули в критическую минуту. Со второй траншеи взвод также начал отступать и только вмешательство комиссара батальона, выбежавшего с группой бойцов наперерез отступавшим, приостановило бегство. Выслушав доклад командира взвода, комиссар спросил:"А где политрук и замполит?" Тот ответить не смог и комиссар, еле сдерживая гнев, обвинил лейтенанта в трусости и самовольном оставлении позиций. Он сказал:"Если вы сейчас же не вернёте позиции, я отдам вас под трибунал." "Есть вернуть позиции!"- ответил комвзвода. Подготовившись к наступлению, взвод сломил слабое сопротивление противника и вернул первую и вторую траншеи.Приказ комиссара был выполнен.

Моим появлением комиссар, считавший меня погибшим был удивлён и обрадован. Я рассказал о гибели политрука и о случившемся со мной. Внимательно выслушав меня, комиссар посмотрел мне в глаза и спросил:"Боялся?",- на что я ответил честно:"Было противное мимолётное чувство страха, но я заставил себя не поддаваться ему". В ответ я услышал:"Молодец!" Не понимая, я переспросил:"Молодец?"

- Да, молодец, потому что сказал правду. Некоторые говорят, что они не боятся смерти, я им не верю. Каждый хочет жить, вернуться домой, увидеть родных и близких. Чувство страха присуще каждому человеку, но если у человека приказ выше страха, то он преодолевая страх идёт даже на возможную смерть. Не каждый может страх преодолеть, - продолжал он,- ты это сделал.Будем считать это твоим боевым крещением... Жаль только, - заключил комиссар тихим голосом,- что потеряли умного, доброго человека и талантливого политработника.

Эту комиссарову оценку моего поведения я помнил всю войну, она помогла мне с достоинством перенести все трудные и опасные её перепетии.

Через несколько дней противник повторил попытку выбить нас с занимаемых позиций. И, удивительное дело, вновь состоялась моя встреча с тем финским офицером, который хотел взять меня в плен.

Произошло это так. Ударная группа, куда вошла 3-я рота нашего батальона, получила приказ командования выбить противника, снова вклинившегося в нашу оборону и частично захватившего первый рубеж на левом фланге, что создавало угрозу правому флангу. Для меня это была первая атака и видимо поэтому, мучительное чувство страха, снова овладело мною. Но когда раздалась команда идти в атаку, я забыв обо всём, вместе со своими товарищами ринулся в бой. Пули свистели вокруг, поражая бойцов, но мы упорно шли к цели.

Мы были уже приблизительно в 100 метрах от траншей, видели головы вражеских солдат, залёгших в наших траншеях, офицера, с крыши блиндажа зычно подававшего команды, как вдруг, сначала глухо, а потом всё звонче застучал ручной пулемёт. Цепь наша залегла, противник вёл шквальный огонь. Пулемётная строчка пуль медленно приближалась к моей голове, поднимая фонтанчики земли, хотелось вжаться в землю и, странно,что в эту критическую минуту в ушах вдруг зазвучала волшебная музыка Штрауса из кинофильма "Большой вальс", а перед глазами возник образ шикарной обольстительницы Карлы Доннер, умевшей так страстно любить и красиво страдать...Её роль играла Милица Корьюс, обладавшая бархатно-проникновенным голосом и обволакивающим взглядом, кстати, уроженка Киева.

К счастью, вражеский пулемёт перевёл огонь на другой фланг и у меня появилась возможность стрелять. Приподнявшись, я увидел стоявшего на крыше блиндажа, ненавистную фигуру врага,посылавшего нам смерть. Я хладнокровно, словно на стрельбище, поймал его фигуру в перекрестие оптического прицела и выстрелил. Офицер упал, пулемётчик, оставив пулемёт подбежал к нему и воспользовавшись этой паузой, наш взвод, по команде вставшего во весь рост командира, вновь поднялся в атаку. Противник был смят, оборона восстановлена. А офицер, которого я убил, оказался тем самым, который издевательски кричал мне "Рус, сдавайся".

В этом бою я потерял своего лучшего друга Гришу Черных. В атаке мы бежали рядом, как вдруг, он, неестественно вытянувшись во весь рост и энергичным движением выбросив руку вперёд, как бы призывая двигаться дальше, упал, прижимая к груди винтовку. В этом же бою погиб ещё один мой хороший товарищ, Зыков Иван. До армии он работал секретарём райкома комсомола где-то в Кировской области. Иван был не очень разговорчивым, скромным человеком. Будучи командиром отделения на учебном пункте, он очень много делал хорошего для нас, новобранцев и никогда не выпячивал себя, избегал благодарности. Он помогал в, казалось бы, самых простых вещах:как правильно намотать на ногу портянку,быстро и по уставу заправить койку и во многих других мелочах. После отбоя, он всегда обходил спящих своего отделения и укрывал раскрывшихся. Без крика и всякого нажима, в отличие от некоторых командиров, он учил нас приёмам строевой, стрельбе, приучал к армейской жизни. Хотя был он нас старше всего на два года, было в нём что-то отцовское: заботливо-хозяйственное и в то же время, строгое. В этом бою он оказался случайно, подвёз на машине продукты питания, как раз, когда взвод готовился к атаке.Узнав от меня о готовящейся атаке, он решил с позволения командования, принять участие в бою. Ранен он был в лицо разрывной пулей. Ужасно было видеть его забрызганное кровью молодое бледное лицо, с отскочившей челюстью, державшейся лишь на коже. В госпитале Зыков решил, что обузой для семьи и общества он не будет и задумал самоубийство. Увидев открытое окно, а его палата находилась на пятом этаже, он, напрягая последние силы, добрался до окна и посмотрел вниз. Но снизу его заметили и, поняв его намерение, погрозили пальцем. Он отпрянул и вдруг ему стало стыдно: ведь он учил других твёрдости характера и мужеству, вспомнил Островского.Больше о самоубийстве он не помышлял, но ослабший организм после большой потери крови, угас...

Об этих последних днях его жизни я узнал от товарищей, возвратившихся после лечения из госпиталя и сообщивших мне о его смерти. Невозможно видеть, как в расцвете сил и молодости, ещё не познавшие всей мудрости жизни, уходят товарищи, с которыми на протяжении ряда лет ты делил радость и горе, которым доверял самые сокровенные мысли и чувства...Мои друзья были отважными в бою, неутомимыми в трудных походах, верными в дружбе. Никто из них не думал о наградах - "Идя на подвиги, не алчут орденов". Они мужественно и стойко, с достоинством и честью, не щадя жизни выполняли свой воинский долг.

В те же дни, погиб и старший лейтенант Парнюгин. Погиб он, можно сказать, случайно. Несколько дней на нашем участке царило странное затишье. "Это затишье меня и беспокоит больше всего,- говорил мне Парнюгин."Затишье на фронте всегда обманчиво, всегда настораживает, за этим затишьем часто скрывается коварный замысел противника".Он говорил спокойно, внятно и мне вдруг почудилось, что я нахожусь в Ленинской комнате нашей заставы, а лейтенант Парнюгин проводит с нами занятие. Однако волнение в его голосе чувствовалось и через некоторое время он предложил мне выдвинуться в первую траншею и понаблюдать за противником. Мы вышли из землянки, по траншее продвинулись на передний край и замаскировались на небольшой возвышенности. Парнюгин, подкрутив окуляры бинокля, начал просматривать местность. И вдруг со стороны противника раздался сухой винтовочный выстрел и Парнюгин упал, как подкошенный, схватившись за живот.Отблеск окуляров видимо демаскировал нас и вражеский снайпер воспользовался этим. Лицо лейтенанта исказилось от боли, я задрал его гимнастёрку и понял, что он не жилец: разрывная пуля разворотила живот. Пересиливая боль, он снял с руки именные часы, которыми был награждён командованием заставы и, протянув их мне, прошептал: "Передай жене". В последнюю минуту своей жизни он вспомнил, не мог не вспомнить о своей горячо любимой супруге. Мы все знали, как нежно они любили друг друга.

Эти бои закончились тем, что противник, не взяв нас в лоб, сумел выйти к нам в тыл и отрезал все пути отступления. Все наши попытки прорваться успеха не дали и командование батальона приняло решение выходить из окружения по болоту. Тяжёл был наш путь по непроходимому болоту.Пять человек потонули, было затоплено часть тяжёлого оружия. Только на третьи сутки, голодные, оборванные, грязные и страшно усталые вышли мы к месту дислокации штаба нашего полка. Здесь я встретился с Дорофеевым,он сначала даже не узнал меня. Я стоял перед ним,еле держась на ногах, обросший, исхудавший, и слёзы сами струйками стекали по моему грязному лицу. Он завёл меня в автомастерскую, где я привёл себя в порядок и почувствовал себя в раю. Николай даже угостил меня спиртом, который выжал через марлю из спиртовок. Во время беседы я высказал ему своё заветное желание поменять тяжёлую снайперскую винтовку на модифицированную СВ, только что поступившую в войска и получившую очень хорошие отзывы. Я видел эту лёгкую, самозаряжающуюся винтовку с отличными боевыми характеристиками у солдат, служивших при штабе полка. Дорофеев сказал:"Подожди здесь, я тебе помогу". И через некоторое время он вернулся с винтовкой. Как выяснилось позже, он выкрал её из комендантского взвода, понадеявшись, что в суматохе из-за наплыва солдат, всё ещё выходивших из окружения, пропажа не обнаружится. Однако всё случилось по-другому. На второй день подходит ко мне солдат и требует показать ему мою винтовку.Я отказался, но на следующий день меня вдруг вызывает начальник политотдела полка. Состоялся тяжёлый разговор, я взял вину на себя и последовало суровое наказание: разжалование в рядовые. Тяжело пережил я это, но понимал, что Дорофеев поступил так ради меня и выдать его было бы с моей стороны предательством. Назови я имя Дорофеева, его бы немедленно отправили на передовую, где во много раз возрастала опасность быть убитым, а ведь в деревне его ждала любимая красавица-жена.

Эти события происходили глубокой осенью 1941 года. В те дни резко увеличилась заброска вражеской агентуры в наш тыл. По замыслу противника, агентура должна была убивать военнослужащих, партийных и советских работников, отравлять водоёмы в местах дислокации частей Красной Армии, организовывать крушения военных эшелонов, подавать ракетами и другими средствами сигналы немецким самолётам для нанесения бомбовых ударов. Необходимо отметить, что наряду с возложенными на нас задачами по охране тыла, пограничники ещё и стояли в обороне. Ведь на Карельском фронте не было сплошной линии обороны, как, например на западе.Война шла по оперативным направлениям, между которыми создавались разрывы. Их-то и прикрывали пограничники.

Основной формой наших военных действий была систематическая засылка в тыл врага оперативных групп разведывательного, контрразведывательного и диверсионного назначения. Оперативные группы захватывали сотрудников и резидентов финской разведки, добывали ценные сведения.