Повороты судьбы

...В тот день на заставе только и был разговор о том, как надежнее прикрыть границу, не пропустить врага.

21 октября 1927 года в четыре утра начальник заставы Мамаев направил Коробицына на охрану границы. Задача: вести открытое подвижное наблюдение на участке 213—215 пограничных столбов. Участок границы ввиду особой напряженности усилили за счет других застав. Нарушителей ожидало много сюрпризов и у дозорной тропы и в глубине леса: там в шахматном порядке были тоже расставлены пограничные посты.

Обход начинался с полуразрушенного сарая, гнившего на берегу Хойки-йоки. Неподалеку от него желтел стог сена.

Коробицын внимательно осмотрел все вокруг, прислушался.

Несильный ветер гулял по опушке, чуть колебля ветви и сбрасывая последние, еще цеплявшиеся за жизнь листья. Андрей постоял немного, глядя на эту картину, и пошел дальше.

Он мягко ступал по мшистой болотистой почве. Кончился лес.

Из-за кустов на опушке показалась широкая поляна с обгоревшими голыми пнями. Если пройти немного вперед — будет еще поляна, пересеченная Хойкой. Андрей дошел до пограничного столба 215 и тем же путем направился обратно.

А в это время с сопредельной стороны за Коробицыным наблюдали четыре пары глаз. Одетые в невзрачную одежонку местных крестьян сидели диверсанты в кустах. Им надо было пробраться в Ленинград, чтобы террористическими актами и диверсиями омрачить десятилетний юбилей Советской власти.

Пекконен, главарь банды, детина огромного роста, силач и спортсмен, прошедший подготовку в шпионско-диверсионной школе, следил за движением дозорного и одновременно смотрел на минутную стрелку часов. По часам и по размеренному шагу пограничника он высчитал, какое расстояние от исходного до конечного пункта занимает охраняемый им участок, сколько времени остается граница «открытой» в том месте, где они наметили переход на советскую территорию.

Осыпались последние осенние листья. Негромко шумел лес. Часа через два ветер совсем утих. Прошел проверяющий с заставы и остался доволен: Коробицын выполнял задачу добросовестно.

Яснело утро. День устанавливался сухой, безоблачный.

Андрей уже взошел на бугор, покрытый сосновым лесом и мелким оголенным кустарником. И вдруг ему послышался всплеск. Он на минуту остановился и, не дыша, прислушался. Тишина...

«Наверное, показалось»,— решил он и продолжил путь.

«А что, если всплеск был потому, что кто-то переходил Хойку?! Что, если враг сунулся через реку сейчас, сию минуту?!» Эта мысль заставила Андрея вернуться обратно.

Совсем рассвело, когда он оказался на поляне с одиноко чернеющим сараем и стогом сена. Андрей был почти уверен, что все спокойно, и вдруг — неизвестные. Встретились лоб в лоб. Один громадного роста, с сумкой через плечо. Парабеллумом целился прямо в Андрея. Другой — невысокий, черный с двумя резкими складками на щеках — пошел на пограничника справа. Третий притаился за деревом. Четвертый выскочил слева, из-за сарая.

Четыре дула глядели на Коробицына.

— Сдавайся! — гаркнул детина.

Андрей не растерялся: он на своей земле! Щелкнул затвор винтовки.

— Стойте!— повелительно крикнул он.

Но нарушители продолжали идти на него.

— Сдавайся, иначе все равно убьем!—повторил главарь. Послышались угрозы и дикие ругательства его подручных.

— Руки вверх!—грозно крикнул Коробицын.

Грянул винтовочный выстрел. Взмахнув руками, бандит упал. Трое остальных бросились за сарай и открыли беспорядочную стрельбу из пистолетов.

Коробицын продолжал обстреливать нарушителей. Сильная боль в ноге заставила его припасть на одно колено и выстрелить еще раз. Рана в другой ноге вынудила Андрея опуститься на землю.

Когда из винтовки был выпущен последний патрон и боец, приподнявшись, потянулся к подсумку за новой обоймой, третья вражеская пуля ранила его в живот. Уже лежа на земле, Андрей прицелился еще раз, выстрелил и увидел, как бандит пошатнулся и упал.

Напрягая слабеющие силы, Андрей полз навстречу врагам. По траве тянулась алая полоска крови. Он перезарядил винтовку.

«Все равно, сволочи, не пройдете...» — повторял Андрей, продолжая стрелять. Шпионы не выдержали схватки с мужественным пограничником. Расстреляв обоймы, они бежали за кордон. Короби-цын прижимал приклад к плечу, прицеливался, но вдруг перед глазами пошли круги, пограничник потерял сознание.

Схватка длилась несколько минут, всего несколько минут, но какими долгими показались они Андрею... Когда Любимов с бойцами прибыл на место происшествия, Коробицын лежал, прижавшись лицом к земле, будто прося у нее поддержки. Крепко зажатая в руке винтовка наискосок лежала под ним. Полы шинели, брюки, голенища сапог в крови.

Он был еще жив, придя на мгновение в сознание, сказал:

— Они не прошли. Их было четверо.

Около сарая пограничники собрали пятьдесят шесть гильз. Патроны были в парафине, чтобы не подмокли и не дали осечку.

В тот же день Андрея Коробицына отправили в Ленинградский военный госпиталь. Прощаясь, он говорил товарищам:

— Передайте начальнику, пусть не беспокоится, подлечусь и снова вернусь на заставу.

Трое суток врачи боролись за жизнь отважного пограничника, но раны оказались слишком тяжелыми..."

Моя пограничная служба началась с учебного пункта. Для меня это был самый тяжёлый период службы: на меня навалилась тяжёлая, изнуряющая физически и духовно жизнь, в первую очередь потому, что она резко контрастировала с моей гражданской жизнью. Например, я привык, что дома меня звали по имени, на работе - по имени и отчеству, а тут - по фамилии. В первые дни из-за этого я даже чуть не получил взыскание. Случилось так: командир отделения командует:"Болотских,выйти из строя!",- а я не реагирую, до меня не доходит, что это относится ко мне. Командир, раздражаясь, повторяет команду, товарищь, стоящий рядом, толкает меня, и только тут я понимаю, что команда относится ко мне. Командир говорит:"Надо быть внимательным, вы не у тёщи на блинах. На этот раз прощаю, в следующий - пойдёте на кухню чистить картошку",- а я стою и с возмущёнием думаю:"Да где же справедливость! Какой-то секретаришка-комсомолец из города Кирова читает мне, человеку с высшим образованием, учителю, нравоучения..." Эмоции кипят, а трезвый ум приказывает:"Стой и слушай. Ты в армии".

В другой раз командир отделения командует:"Болотских, бегом в казарму, к старшине роты". Прибегаю. Старшина стоит возле моей койки, развороченной, и приказывает заправить. "Но она была заправлена",- говорю я. "Не по уставу",- отвечает он.

В дальнейшем мною было чётко усвоено, что схлопотать наряд вне очереди проще пареной репы: не отдал честь, не застегнул пуговицу, не почистил сапоги, возразил старшему по званию, плохо заправил кровать, не успел почистить личное оружие... и т.д. и т.п.

Нас часто будили по тревоге. В одной из таких тревог, не успев намотать портянки,я сунул их под подушку, а сапоги обул на босые ноги. Дневальный, проверяя койки, обнаружил портянки и доложил командиру взвода. Командир взвода пришёл в казарму, встал напротив нашего строя и скомандовал:

- Болотских, выйди из строя... Кру-гом!- Я повернулся лицом к строю.

- Снять сапоги, - приказал командир.

- Зачем? - не по уставу спросил я. Он повторил приказание, я снял сапоги и стоял босой перед строем товарищей. И тогда взводный разразился грозной тирадой, из которой следовало, что в боевой обстановке, совершённый мной поступок мог бы стать причиной поражения армии!

Очень трудно мне было привыкнуть к жёсткому распорядку дня. Наша жизнь была расписана по минутам, проходила по команде и в быстром темпе. Бывало в столовой не успеешь ещё съесть второе, как раздаётся команда:"Встать! Выходи строиться!" Выматывали строевая подготовка, штыковой бой, преодоление препятствий, работа на спортивных снарядах, приёмы борьбы невооружённого с вооружённым, огневая подготовка, тактические занятия...Легче было на занятиях по политподготовке, воинскому уставу и материальной части оружия, особенно взаимодействии частей и механизмов, на чём чаще всего засыпались мои товарищи.

Спустя некоторое время нас начали привлекать к несению службы в карауле. Помню,как на моей первой караульной службе произошёл прямо-таки комический случай. Я нёс службу у склада боеприпасов. Была осень, моросил мелкий дождь... Примерно в 23 часа ночи я заметил приближающуюся к моему посту фигуру человека. Я скомандовал:

- Стой, понимаете ли...Пропуск!

- Я капитан Рожанский, начальник учебного пункта,- слышу в ответ.

- Какой ещё гражданский, ложись, понимаете ли... - кричу я и клацаю затвором винтовки.

- Вызовите начальника караула!- требует капитан, приседая. Но я не унимаюсь:

- А я говорю, ложись!

Капитан лёг, после чего я вызвал начальника караула. Начальник караула, хорошо знавший капитана Рожанского, доложил ему о состоянии службы в карауле. Капитан, выслушав его объяснения о том, что я из призывников и впервые стою на посту, приказал направить меня в караульное помещение. Я сдал пост и со страхом вошёл в караулку.

- Как фамилия? - спросил Рожанский.

- Болотских,-стоя по стойке "смирно", ответил я.

- Красноармеец Болотских, службу часового несли правильно, за что объявляю вам благодарность.

- Служу Советскому Союзу! - радостно воскликнул я.

- Скажите, красноармеец Болотских, вы устав внутренней службы изучали? - продолжил разговор капитан.

- Да, конечно,- раскованно ответил я.

- Сомневаюсь,- возразил Рожанский.- В уставе нет таких команд:"Стой,понимаете ли","Ложись,понимаете ли"... Да и сейчас, отвечая на мой вопрос, вы сказали "Да,конечно", а ведь по уставу положено:"Так точно", или "Никак нет". Поэтому, за неуставное применение команд я делаю вам замечание.- И, обращаясь к начальнику караула, добавил:

- Я разрешаю красноармейцу Болотских продолжать службу в карауле.

Время шло и постепенно я втянулся в воинскую жизнь.

Большую поддержку оказывал мне Николай Дорофеев, односельчанин. Как старший товарищ, имевший жизненный опыт, он старался помочь мне в различных мелочах быта. Вспоминается случай, когда при переходе маршем с одной заставы на другую, я растёр до крови пятку правой ноги. На привале он снял мой сапог, выпрямил внутри свернувшийся задник, затем, опустил в сапог конец ремня. После того, как я одел сапог, он вытащил ремень, задник сапога распрямился и я при ходьбе уже не чувствовал боли. Позже, когда его,как специалиста-механизатора перевели слесарем в автовзвод штаба отряда, он через начальника добивался, чтобы меня посылали то на спортивные соревнования, то для участия в художественной самодеятельности, что было для меня настоящим праздником.

В памяти всплывают случаи, так или иначе, оказавшие на меня влияние. Прежде всего хочется рассказать о первом наряде по охране границы. Осенью 1939 года обстановка была тревожная. Охрана границы велась по усиленному варианту. На боевом расчёте начальник заставы объявил, что я иду в наряд на 12 часов ночи. Я конечно не мог заснуть ни на минуту, в положенное время встал, оделся и вместе со старшим наряда зашёл в канцелярию заставы.

Начальник заставы проверяет оружие, экипировку и спрашивает:

- Какие есть жалобы?

- Жалоб нет,к несению службы готовы,- отвечает старший наряда.

- Приказываю выйти на охрану Государственной границы СССР. Вид наряда - дозор, маршрут движения: застава - левый фланг участка, до стыка с 11-й заставой.

Далее он доводит до нас обстановку на участке, где и какие наряды, способы связи с ними и т.д.

- Какие будут вопросы?- спрашивает он нас.

- Вопросов нет, разрешите повторить, - отвечает старший наряда. Повторяет. Начальник заставы:

- На охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических республик, шагом марш!

И мы, в сопровождении дежурного по заставе идём к месту для заряжения оружия, под контролем дежурного заряжаем оружие и выполняем его команду:

- На право! Шагом марш!

Отойдя от заставы метров пятьдесят, старший наряда ставит мне задачу:

- Я иду впереди и осматриваю местность, прослушиваю её впереди и справа. Ты идёшь за мной и осматриваешь, прослушиваешь местность слева и сзади. Условный сигнал - щелчок прицельной планкой, означает немедленное прекращение движения и прослушивание местности. Пропуск: "Москва", отзыв - "мушка".

И вот первая остановка. Я терпеливо жду, когда двинемся дальше, проходит минута, вторая, пять минут, я начинаю беспокоиться, почему мы так долго стоим. Вдруг слышу впереди шаги,чавканье мокрой почвы и вижу силуэт, приближающийся к нам. Старший наряда почему-то не реагирует, тогда я вскидываю винтовку и властно спрашиваю: "Пропуск?", "Москва",- слышу в ответ...Оказывается это был старший наряда,который ушёл вперёд, а я принял сломанное грозой дерево, в темноте кажущееся фигурой человека, за него.

После возвращения на заставу он, рассказывая об этом случае, обыграл его с таким юмором, что я запомнил его, как видите, на всю жизнь.

Глава 8. Война с Финляндией

Осенью 1939 года наше обучение неожиданно было прервано из-за начавшейся войны с Финляндией.

Об этой войне сегодняшнее поколение мало что знает и потому я остановлюсь на этом вопросе более подробно. В 1939 году наши отношения с Финляндией строились в обстановке милитаризации Германии и начавшейся войны. Правящие круги Финляндии усилили военное сотрудничество с Германией, вели шовинистическую пропаганду о создании "Великой Финляндии", которая включала бы в себя и советскую Карелию. Наше беспокойство было вызвано и тем, что граница с Финляндией проходила всего лишь в 32 км от Ленинграда.

Территориальные разногласия с Финляндией были обусловлены событиями,которые произошли ещё в годы гражданской войны. Как известно, Финляндия получила независимость в декабре 1917 года. Вскоре после этого, в ставке верховного главнокомандующего финской армии, генерала Маннергейма, был разработан план организации "национальных восстаний" в Восточной Карелии и выделены специальные финские инструкторы для создания очагов восстания. Весной 1918 года начались военные операции по захвату Восточной Карелии и Кольского полуострова, готовилось даже наступление на Петроград, но уже летом 1919 года, Красная Армия отбросила белофинов за линию границы. По Тартусскому мирному договору, Советская Россия пошла на значительные территориальные уступки.

D 1938 году, в условиях надвигающейся угрозы со стороны Германии,советское правительство предложило Финляндии военную и финансовую помощь в случае вторжения немцев. Предлагалось также сдать в аренду на 30 лет остров Гогланд с тем, чтобы разместить на нём советские военные базы для флота и авиации.В качестве компенсации предлагали земли в Восточной Карелии.Но эти предложения были отвергнуты, так как общественное мнение и парламент в Финляндии были настроены против заключения каких бы то ни было соглашений с большевистской Россией.

В 1939 году, уже в условиях начавшейся Второй мировой войны, переговоры были возобновлены. На этот раз советская сторона предлагала передвинуть границу от Ленинграда на 90 км, в обмен на территории в Карелии, общей площадью вдвое больше получаемой от Финляндии. Однако и на эти условия финны не согласились, не желая отдавать полосу укреплений на так называемой "линии Маннергейма". Более того, 10 октября 1939 года из резерва были призваны солдаты на внеплановые учения, что означало полную мобилизацию.

В ответ начинается концентрация частей Ленинградского военного округа вдоль границы.

А 26 ноября происходит инцидент в районе посёлка Майнили. Историки до сих пор не имеют единого мнения относительно того, был ли совершён обстрел советской территории Финляндией или это была провокация, специально организованная советской стороной, но 30 ноября 1939 года части Красной Армии переходят границу Финляндии и начинают наступление в направлении линии Маннергейма. Преодолеть её сходу не смогли и военные действия приняли затяжной характер. Красная армия попала в сложное положение, неся большие потери. Действие наших войск усложняли снежные заносы до трёх метров глубиной и сильные морозы, доходившие временами до 40 градусов, из-за которых стрелковое оружие выходило из строя. Финны сопротивлялись умело, их боевой дух был на высоком уровне. Вступить в переговоры финское правительство упорно отказывалось, и только когда после тщательной подготовки, частям Красной Армии, ценой огромных усилий, удалось прорвать линию Маннергейма, начались переговоры. Теперь Сталин упорствовал и требовал уступок. Финляндия вынуждена была отдать нам часть территорий.

12 марта 1040 года между СССР и Финляндией был подписан мирный договор. Эта "зимняя война", длившаяся всего 105 дней, принесла огромные жертвы с обеих сторон. Погибло и пропало без вести 23 тысячи финских военнослужащих. Число раненых составило 44 тысячи. В связи с подписанием мирного договора, газеты в Финляндии вышли в траурном оформлении, женщины оделись в чёрное и не скрывали слёз. С отошедших к нам территорий было эвакуировано в Финляндию 440 тысяч человек,оставшихся без крова. Потери наших войск были ещё больше - 70 тысяч убитых и 176 тысяч раненых и обмороженных. Финская война показала Гитлеру низкий уровень боеспособности Красной армии и он стал форсированно наращивать боевую мощь, нацеливая её уже совершенно определённо на восток.

Может быть кому-то эта война кажется маленькой и незначительной, в сравнении с последующей Великой Отечественной, но для меня она осталась навсегда не менее тяжёлой. Я был участником этой войны, свидетелем и могу подтвердить необученость наших войск, некомпетентность части командиров.

25 ноября 1939 года личный состав учебного пункта 73 пограничного отряда был поднят по тревоге, выстроен на плацу и срочно, раньше срока приведён к присяге. После чего мы были распределены по комендатурам. Я с Дорофеевым оказался на третьей комендатуре,откуда нас направили на 10 погранзаставу, расположенную на направлении главного удара Красной армии Реболы-Леидеры-граница. Перед личным составом 10 погранзаставы была поставлена задача снять финский пограничный кордон и тем самым открыть путь нашим наступающим частям.

30 ноября мы приступили к выполнению этой боевой задачи. Построившись в цепь, короткими перебежками мы стали приближаться к кордону. Было тихо и решив, что кордон оставлен, мы неосторожно сгрудившись в кучу, побежали к зданию, из окон которого вдруг обрушилась на нас автоматная очередь, сразу скосившая троих. Мы залегли. Я находился на правом фланге, с той стороны здания, где окон не было, но была открытая дверь. Я решил попробовать проникнуть в эту дверь, так как мы несли большие потери. Я незаметно пробрался в помещение, там никого не оказалось и только у окна я увидел, к моему удивлению, женщину. Короткими и длинными очередями она умело вела огонь по нашим. Выстрелить в неё я не смог, ведь это была женщина. Мысль работала молниеносно. Я решил в момент длинной очереди бесшумно добежать до пирамиды для оружия, которое располагалось рядом с окном. Мне это удалось и, прихватив обломок лыжи, лежавший на полу, я притаился за пирамидой. Как только она повела огонь вновь, я одним прыжком оказался рядом и ударил её по голове. Выронив автомат, она медленно опустилась на пол...Как потом выяснилось, это была прачка, член профашистской военизированной организации Щюцкор. Она не успела уйти с солдатами, которые решили сдать пост без сопротивления. Женщину отправили в комендатуру, а её автомат был оставлен на заставе.Наша армия тогда не имела автоматов на вооружении и поэтому финский автомат "суоми" вызвал у нас живейший интерес, но нам он не понравился. Это было тяжёлое, неуклюжее оружие, с массивным круглым диском, который часто допускал перекос патрона.

А дальше перед нами, пограничниками, была поставлена задача совершать разведывательные и диверсионные рейды по тылам противника. Прямо скажу: опасное, изнурительное, тяжёлое это дело. Ходить по вражеским тылам несравненно страшнее, чем вести открытый бой на фронте. На передовой душа спокойна, только холодная ярость сжимает сердце: вот он враг, перед тобой, и надо стрелять и стрелять в него, пока он не побежит.

В тылу врага противник не виден, он повсюду. Нас подстерегали засады, минные поля, снайперы-кукушки там, где опасности не ожидаешь...Поэтому свои рейды мы совершали главным образом в ночное время. Шли на лыжах по снежной целине, держа палки под мышкой: чтобы по лыжне не могли определить численность группы. В такие группы зачисляли солдат физически выносливых, хорошо ходивших на лыжах, умевших вести огонь с движения, слёта, не прицельный, но меткий. Перед выполнением боевой задачи мы оставляли личные документы на заставе. Политрук, проводивший с нами беседы говорил примерно так: разведчики обречены на безгласность. Их героизм не будет расписан фронтовыми журналистами, их труд не измерить числом уничтоженных врагов. Лишь ляжет на стол командующего очередная сводка со словами: "согласно оперативным данным..."- результат работы людей, забывших обо всём, кроме выполнения боевой задачи.

Задача наша состояла ещё и в том, чтобы парализовать действия финских диверсионных групп, часто заходивших в тыл наших наступающих частей. Мы обнаруживали их базы и уничтожали их,на их лыжнях устраивали засады. Иногда сутками, зарывшись в снег, не шевелясь, голодные, мы ждали противника. И вот, 22 января 1940 года, находясь в такой засаде, я обморозил ноги. Боль в ногах я почувствовал уже после боя, когда мы вернулись на заставу. Не раздеваясь, я лёг на койку и забылся в усталости. К пугающей непослушности обмороженных ног прибавилась резкая боль в груди, временами, словно нож она врезалась в сердце и я не мог даже вздохнуть. Когда боль отступала, меня охватывал ужас от мысли, что ноги могут ампутировать. Но на следующий день мне стало лучше, обморожение оказалось не обширным, и когда начальник заставы предложил отправить меня на лечение в комендатуру, я наотрез отказался: мне казалось постыдным бежать в тыл, когда мои товарищи будут испытывать лишения и опасности. Начальник не стал настаивать и через две недели я стал в строй и продолжал ходить в разведку.

Был ещё один, запомнившийся мне случай, когда мне пришлось мобилизовать всё своё мужество, чтобы не прослыть трусом у товарищей. Мы вышли на очередное задание, когда вдруг у меня сломалась лыжа: отломился носок. Нам предстояло пройти большое расстояние в тыл противника и, поскольку от заставы мы ещё были не далеко. политрук, возглавлявший группу, приказал мне вернуться на заставу. Но я поклялся товарищам, что обузой для них не стану и мы продолжили движение. Я хорошо понимал, что мне будет очень трудно, но не мог поступить по-другому, потому что помнил, как однажды, получив небольшую травму, наш начальник заставы отказался от участия в операции, и личный состав расценил этот поступок, как проявление трусости. В походе, как и ожидалось, было невероятно трудно, лыжа постоянно зарывалась в снег и мне приходилось не скользить, а фактически бежать, но я не отставал ни на шаг. Несколько раз политрук предлагал мне поменяться лыжами хоть на время, но я отказывался и старался не подавать даже намёка на усталость. Моё терпение, как мне показалось, даже в какой-то степени помогало и группе не расслабляться, хотя всем было трудно.

Военные действия, между тем, на Ребольском направлении развивались для нас неудачно. Части Красной Армии, так стремительно начавшие наступление на этом направлении, в конце января попали в окружение. Более месяца они вели бои, получая снабжение по воздуху: питание и боезапас сбрасывали с самолётов. Финны вернулись на свой кордон, значительно его укрепили и как нам стало известно, готовились нанести удар по нашей 10-й заставе. Чтобы упредить этот удар, наше командование принимает решение начать наступление силами пограничников на финский кордон и уничтожить его. На 10-й заставе была сосредоточена довольно значительная группировка пограничников, наступление планировалось начать 12 марта.

В ночь с 11 на 12 марта я не спал. Передо мной прошла вся моя жизнь, я вспоминал детство, школу,институтских друзей, родителей, братьев, сестёр и мысленно прощался с ними. На рассвете, ожидая команду "в ружьё", я вдруг услышал шум, в казарму вбежал дежурный с криком:"Война окончена!" Мы повскакивали, окружили его и он сообщил, что подписан мирный договор и наша операция отменена. Все стали обниматься, целоваться...Какая радость! Какое счастье!Я чувствовал себя родившимся заново,с этого дня, по существу, и началась моя служба по охране государственной границы, длившаяся двадцать лет.

Граница! На топографической карте она обозначена в виде линии, на местности - обозначена пограничными столбами в местах, оговоренных в протоколах, подписанных представителями сопредельных государств... Когда выходишь на эту условную линию и смотришь туда, где лежит не наша территория, морозцем тянет от неё, там чужое государство, таинственное и непонятное. Посмотришь на нашу сторону - всё здесь родное, до травинки, до малой песчинки. Я всегда чувствовал волнение от ощущения, что стоишь на краю Родины и ты сейчас её защитник. Граница не знает покоя, это постоянно действующий фронт, её тишина насторожена, как чуткая птица. На границе человек становится гражданином в высоком, некрасовском смысле этого слова. Граница проходит через его сердце, пробуждая самые светлые, самые высокие чувства:это честность и неподкупность, это нерушимая солдатская дружба, это нелёгкие победы над собой,это обострённое чувство ответственности за порученное дело, исключающее инерцию, пассивность, равнодушие.