Повороты судьбы

В четвёртом классе моей учительницей стала девятнадцатилетняя, только что окончившая Ливенский педтехникум, Евгения Ивановна. Она была очень красива: грациозная, с лицом, дышавшим кротостью и весельем, волосы были пострижены по городской моде.Одевалась тоже по-городскому: короткая, облегающая юбка, синяя блузка и беленькие, чистенькие парусиновые тапочки. Она очаровала нас всех своей простотой, милой и наивной.

Однажды она спросила класс, кто может писать лозунги, я тут же поднял руку и она попросила меня остаться после уроков.

Лозунги я научился писать во время создания колхозов. Дядя Алексей Давыдович вывешивал их в нашей большой избе, где проходили беседы с желавшими вступить в колхоз. Лозунги я брал из газет, которые выписывал отец.

Когда я начал писать лозунг, как обычно это делал, сначала начертив буквы с помощью карандаша и линейки,а потом раскрашивая их красками, Евгения Ивановна сказала:"Сейчас я научу тебя писать лозунги сразу красками. Смотри, как надо." И она стала писать буквы красками, как я позже понял, в стиле авангардистов. Каждая буква кричала,приковывала внимание.

Я был по-настоящему влюблён в Евгению Ивановну, когда мы оставались вдвоём, на меня находило какое-то затмение сознания. Больше всего я боялся. что она догадается о моих чувствах, мне казалось, что это её может оскорбить. К сожалению, она поработала в Рогатике всего один год...

В 1931 году в Рогатике была открыта семилетняя школа и я пошёл в пятый класс. Дочь Антонины Ивановны, Зоя, после окончания Ливенского педтехникума, была направлена на работу в наше село. С нею вместе приехал её муж, Марат Григорьевич Кишеня, тоже учитель. Кроме того, прибыл к нам и историк,старый большевик, Илья Иванович, прозванный нами Этруском.

Марат Григорьевич преподавал у нас алгебру,геометрию, физику,химию и физкультуру. Зоя Семёновна - русский язык, литературу, немецкий язык и пение. Антонина Ивановна - ботанику, зоологию и географию. Илья Иванович преподавал слабо, читал нам свой конспект на уроках и был предметом шуток, иногда довольно злых, у меня он вызывал жалость.

Класс был укомплектован учениками разного возраста. Были парни, окончившие начальную школу три года назад, Митюшка Мосин и Фёдор Барков - два года назад, а я был в числе самых младших, которые перешли в пятый класс сразу, после окончания четвёртого.

Кумиром нашим был Марат Григорьевич. Он оборудовал при школе спортгородок, там были футбольное поле, волейбольная площадка, турник, брусья, кольца и лестница. На всех этих снарядах он блестяще выполнял самые сложные упражнения. Он организовал футбольную команду,в которой я был вратарём. Футбол был страстью Марата Григорьевича, в техникуме он играл в сборной нападающим. О нашей команде вскоре узнал весь район, после того, как мы выиграли матч на соревнованиях в райцентре, у сборной команды РОНО, состоявшей из преподавателей.

В зимнее время, Марат Григорьевич любил ходить на лыжах. Я часто сопровождал его в этих прогулках на своих самоделках. И вот, однажды, он предложил мне посоревноваться. По зимней санной дороге мы должны были сходить на лыжах до деревни Степановка, расположенной от нас в трёх километрах, и вернуться обратно. Я согласился и мы помчались. Вскоре я стал безнадёжно отставать, но с дистанции не сходил. На середине пути мы встретились - он уже возвращался, и сказал мне,чтобы я поворачивал, так как уже наступал вечер. Но мне казалось это нечестным и я пошёл на Степановку, а Марат Григорьевич остался ждать меня, в результате чего сильно продрог и простудился. Надо ли говорить, как я переживал, что из-за меня любимый учитель заболел... Мне казалось, что он изменит ко мне отношение, но страхи оказались напрасными. Я понял это во время игры в слова. Игра заключалась в следующем: учитель задумывал слово, писал на доске первую букву, а мы должны были угадывать следующую букву.Угадавшему он ставил балл, напротив имени, написанного на доске. И вот, когда подошла моя очередь отгадывать букву, я увидел, как Марат Григорьевич, внимательно посмотрев мне в глаза, начал мелом поправлять букву в написанных именах. Какой-то внутренний голос подсказал мне, что это не случайно и я назвал эту букву...Так я набрал больше всех баллов, "угадывая" букву за буквой, и также все последующие слова. Все удивлялись моим способностям, не подозревая секрета.

Однако один из игравших, Колька, по прозвищу Постоялкин, всё-таки заподозрил подвох и когда мы возвращались из школы домой стал требовать, чтобы я открыл секрет. Был он не по годам силён и в драках ловок. Отца у него не было, мать он не слушался, в общем парнишка был буйный, и когда я отказался отвечать на его расспросы, он полез драться. Я отбивался, как мог, но тайны не выдал.

Домой я пришёл с расквашенным носом,рассечённой губой и синяками на лице.Мать испуганно стала допрашивать меня, с кем я подрался. "Ну почему ты не скажешь, кто тебя побил?"- спрашивала она, смывая кровь и прикладывая медные пятаки к синякам и примочки к ранам.

- Не могу и всё,- отвечал я, считая, что это будет не по-мужски.

Вспоминается мне и случай, когда Марат Григорьевич пригласил на свой урок родителей учеников. На уроке он предложил классу доказать новую теорему по геометрии. Никто не поднимал руку, даже Фёдор Барков, считавшийся лучшим по математике,сидел согнувшись за спиной впереди седящего ученика. Но я решился поднять руку и вышел к доске. Мои рассуждения по доказательству теоремы очень понравились Марату Григорьевичу, я так просто и понятно объяснял, что даже неграмотные родители поняли её сущность. Особенно довольным был мой отец.

Видимо этот случай и другие мои успехи в учёбе позволили Антонине Ивановне при разговоре с моими родителями сказать, что она считает меня одним из самых способных учеников в классе.

Говоря о будущем, она предположила, что ещё один способный ученик, Фёдор Барков будет руководителем, а я - учёным. Её предсказания, к сожалению, не сбылись, но не потому что она ошибалась, а потому что война перековеркала многие судьбы...

Жена Марата Григорьевича,Зоя Семёновна была очень похожа на Евгению Ивановну и вскоре я почувствовал к ней такую же чистую,восторженную, платоническую любовь.С каждой встречей она казалась мне всё более красивой и сердце наполнялось радостным волнением, хотелось прикоснуться к ней и расцеловать.

Из разговоров старших я знал об отношениях мужчины и женщины, говоривших об этом как-то грязно и с бессердечной жестокостью, но Зою Семёновну я не мог представить в объятиях мужчины, дерзко и безжалостно распоряжающегося её телом. Мне казалось, что это к ней не относится, что она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь...

Но однажды я стал невольным свидетелем сцены, которая убила во мне эти возвышенные убеждения. А случилось это так: по поручению Марата Григорьевича я сделал рисунок к уроку физики, и пошёл к учителю домой, чтобы отдать. В деревне не принято было при входе в дом стучаться, я зашёл в переднюю и вдруг услышал доносившийся из комнаты жаркий шёпот:"Подожди, какой не терпеливый...". Я повернулся , чтобы выйти, но раздался вопрос:"Кто там?"- и я вошёл в комнату. Там было душно, Зоя лежала, прикрывшись одеялом, а Марат, при моём появлении, быстро вскочил с кровати. Что-то хрустнуло в моём сердце, я как во сне отдал рисунки и вышел, ощущая себя униженным, оскорблённым и обманутым в моих божественных чувствах.

Теперь, на уроках Зои Семёновны я позволял себе дерзкие выходки, кривлялся, вызывая смех у учеников, так что один раз она даже выставила меня с урока. Она не могла понять, почему я, всегда послушный, ловивший на уроках каждое её слово, вдруг так резко изменился. Это разочарование было очень болезненным для меня.

В то время уже многие мои одноклассники ходили на вечеринки, гуляли с девушкам, а я предпочитал или слушать радио в сельсовете или рассказы и сказки сторожа школы. Это был чудеснейший человек, сейчас я не помню его имени, кличка у него была Телок. Он учил нас:"Разница между людьми - в глупости. Один умный, второй - меньше, а третий - совсем дурак. А чтобы поумнеть - читайте, не поняли книгу - читайте семь раз, ещё не поняли - читайте двенадцать раз. Разум людям даётся скупо",- философствовал сторож. Говорил он нам и о женщинах, но не допускал похабщины, наоборот говорил о них возвышенно и с восторгом.

Сказок он знал очень много и умел их так рассказывать, что мы слушали его, раскрыв рты.Рассказывая, он ритмично покачивался, прикрывая глаза и часо мягким жестом руки касался груди против сердца. Голос его был глуховат, но слова такие яркие, они западали в душу и легко запоминались. Особенно мне нравилась сказка "Алладин и волшебная лампа". Сказки я любил пересказывать друзьям. И даже позже, на фронте эти знания помогали мне и моим товарищам переносить тяготы войны.

Помню, наша рота стояла в обороне,и для того,чтобы следить за действиями противника, вперёд выдвигалось боевое охранение, из нескольких человек. Они должны были предупредить, если враг начнёт наступление. Во время отдыха в тёплой землянке, бойцы рассказывали байки, и я в том числе вспоминал сказки, которые слушали с большим интересом и удовольствием. И вот случалось даже, что когда подходила моя очередь идти в боевое охранение, солдаты просили меня продолжать рассказывать сказку, а вместо меня на это время посылали другого.

Последний раз с дядей Телком я увиделся, когда после окончания школы, мне нужно было уезжать на учёбу в Воронеж. Я пришёл к нему, чтобы попрощаться. Поблагодарил его за науку, за интересные сказки, он был тронут таким вниманием, достал из стола книжку и протянул её мне, это был "Робинзон Крузо". Потом, взяв меня подмышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на пол. Он любил меня, потому что я был его бессменным слушателем.

Память воскрешает и тягостные воспоминания о голоде 1932-1933 годов. Страшный этот голод зацепил и наше село. Мне было тогда 13 лет, я помню, как голодающие с Украины заходили к нам в дом и, ради Бога, просили что-нибудь поесть. Мать делилась с ними, хотя мы сами жили впроголодь. Особенно тяжело переносил голод отец. Опухший и обессилевший, он лежал в постели, потому что не мог ходить. Опухшие, наполненные водой его ноги и теперь стоят перед моими глазами... Чтобы спасти детей, отец дал матери свой красноармейский ремень, который он хранил, как реликвию и на этот ремень мать выменяла несколько фунтов муки. Добавляя в муку лебеду и мякину, она пекла лепёшки, которые рассыпались от неосторожного прикосновения. Но они нас спасли.

Глава 4. Юность

Рогатинскую семилетку я окончил в 1934 году, с блестящими оценками и не плохими для деревенской школы знаниями. Я успешно сдал вступительные экзамены в Воронежский торговый техникум. Я вступал в период юности.

Юность! Тебе дано право испытать себя в самых интересных делах, пусть будут ошибки, разочарования - они не страшны в молодости, когда у тебя всё ещё впереди...Но если в эти годы не найдёшь применение своим способностям, эти годы навсегда останутся комком на сердце, это потерянные годы.

Несмотря на некоторую путаницу понятий в голове и отсутствие какой-то ясной цели, я в это лето был почти счастлив. Я был юн, невинен, полон мечтаний, почерпнутых из прочитанных книг и живо воображал себя то офицером-пограничником, несущщим службу на границе, то профессором, читающим лекции красивым студенткам, то лётчиком, то необыкновенным силачём и даже романтичным влюблённым рыцарем....Последние грёзы появились не случайно.

Как-то, уходя на работу, отец приказал мне понаблюдать за ульем, в котором, по его расчётам, должна была отроиться пчелиная семья, чтобы не дать ей улететь. Однако, случилось так, что рой улетел и я сбегав к отцу на работу, сообщил о случившемся. Спросив меня, в каком направлении улетел рой, он направился к дому Ульяниковых, который располагался довольно далеко от нашего дома. Заходим к ним во двор и видим: сидит Ульяников возле улья в саду и ложечкой помогает нашему рою войти в улей.Отец начал доказывать ему принадлежность этого роя нам, а я обратил внимание на крыльцо, где появилась дочь Ульяникова, Наташа. Она была моя ровесница, я подошёл к крыльцу и мы разговорились. Меня удивили её глаза, огромные и синие-синие. Она смотрела на меня спокойно. серьёзно и словно с каким-то ожиданием. Неожиданно она спросила:"А почему ты не ходишь на улицу?"Но я не успел ей ничего ответить, потому что отец позвал меня. В тот же вечер я появился на молодёжной вечеринке, на танцах.

Я разыскал Наташу и подолшёл к ней. Она была одета в голубое платье, белокурые волосы повязаны голубой ленточкой, разрумянившееся лицо обмахивала платочком. Она мне понравилась ещё больше, чем на крыльце. Её прекрасные глаза привораживали непреодолимо приятным выражением какой-то наивности и застенчивости. Я набрался смелости и спросил её: "Хочешь, я провожу тебя?" Она опустила голову, длинные бархатные ресницы затрепетали, она сказала тихо-тихо:"Да". И мы пошли к её дому.

Из рассказов однокласников я знал, что они уже давно целуются со своими подругами. Мне хотелось поцеловать Наташу, но я робел. Наконец, я решился и поцеловал её, это был первый поцелуй в моей жизни. Смутные чувства заполонили мою душу, они были мне не известны, но не пугали меня...

Мы начали встречаться. Но наступила осень, я должен был выехать на учёбу в Воронеж и покинуть мой Рогатик, родителей, братьев, сестёр и мою Наташу. Это был мой первый отъезд из родного дома, в люди, а мне было всего пятнадцать лет. Было тревожно, волнительно на душе, хотелось плакать. Как мог, я пытался сдерживаться, но когда мать, рыдая, подошла ко мне попрощаться,я не выдержал и заплакал тоже.

По дороге на станцию я успокоился. Итак, я еду учиться в торговый техникум, о котором Антонина Ивановна всегда рассказывала с восторгом и рекомендовала его мне и Федьке Баркову.Из её рассказов выходило, что после техникума мы будем жить припеваючи, ни в чём не нуждаясь.

По прибытию на станцию выяснилось, что к поезду я опоздал и мне предстояло сутки ожидать следующего. Ночевать было негде, так как пассажирский зал станции на ночь закрывался. Всё это окончательно испортило моё настроение. Мне казалось, что это дурное предзнаменование, что такое начало самостоятельной жизни не сулит мне ничего хорошего.

Но тут меня выручил старичок, которого люди звали Афоня-стрелочник. Он предложил мне заночевать у него. благо его дом находился не далеко от станции. Старичок этот вызывал у меня какое-то интуитивное отвращение, был он чумазым, неухоженным, из больших ушей торчали волосы и на пальцах у него тоже росла шерсть. Но я согласился: другого выхода не было.

Его дом представлял из себя хибару, вместо кровати были нары с наброшенным на них каким-то тряпьём. На эти нары он предложил мне лечь. Не раздеваясь, я прилёг, но не успел заснуть - рядом примостился Афоня, начал меня раздевать, прижиматься и прерывисто дышать.

Я понял с кем имею дело, как ошпаренный вскочил и обозвав его грязным типом, развратником и похотливым стариком, быстро смотался.

В техникум я прибыл накануне начала занятий. Фёдор уже был определен в общежитие, а меня с двумя товарищами отправили на частную квартиру. Занятия в техникуме мне давались легко, но тоска по родному дому, семье изнуряли, я скучал по Наташе. Мы с Федей надумали сбежать. Я думал, что дома по мне тоже тоскуют и поэтому встретят меня радушно. Но я ошибся.

Когда вечером я внезапно появился дома, мать чуть не упала в обморок, а выслушав мои объяснения, выразила неудовольствие. Отец начал ругать меня, а маманя срочно принесла деньги и посоветовала немедленно возвращаться в Воронеж. Что я и сделал.

Отсутствие моё в техникуме, к счастью, не было замечено благодаря тому, что товарищи по квартире никому о моём побеге не сообщили и я благополучно продолжил учёбу. А через месяц случился пожар, здание техникума сгорело и техникум был расформирован. Таким образом, я, забрав свои документы, вновь появился дома.

Но теперь это меня не радовало...Наташа Ульяникова уехала из Рогатика в город, расстроенные родители озабоченно решали,как мне дальше жить, а мне уже рогатинская жизнь не казалась такой уж радостной, я пребывал в растерянности.

Но вдруг, я получил письмо от моей двоюродной сестры Насти, которая училась в Ливенском педтехникуме, в котором она сообщала, что при их техникуме открылись подготовительные курсы в пединститут. Правда, она предупреждала, что надо будет сдать экзамены в объёме восьми классов. Я рассказал об этом своим друзьям, Феде Баркову и Митюшке Мосину, также болтавшихся в Рогатике без дела, и мы решили попытать своё счастье. Вступительные экзамены мы успешно сдали и с ноября 1934 года начался ливенский период моей жизни.

Этот период запомнился мне колоссальной занятостью учёбой, бытовой неустроенностью и отсутствием времени на хотя бы небольшие развлечения. Необходимо было за семь месяцев изучить курс средней школы.

Жили мы на частной квартире. Родители привозили нам из деревни провизию, но было голодно. Спали на нарах, располагаясь друг за другом на своих подстилочках, привезённых из дома.

Преподаватели на дом давали обширные задания, напоминая нам, что самостоятельная работа над учебным материалом - основа нашего обучения. Они часто устраивали опросы, как промежуточные экзамены, нуспевающих отсеивали. В результате из 30 человек. зачисленных на курсы, к окончанию обучения осталось только 15. Поэтому работали мы без выходных, вставали в шесть часов утра. ложились в двенадцать.

Такие перегрузки не могли не сказаться на здоровье. Однажды, на экзамене по географии я упал в обморок. Я стоял у доски с указкой в руках, как вдруг у меня закружилась голова, указка поползла по карте и я бы упал, но преподаватель не растерялся, подбежал и подхватил меня на руки. Меня вынесли в коридор к раскрытому окну и свежий ветер вернул мне сознание.

Запомнился мне и другой. не менее трагический случай. Здание техникума располагалось на берегу реки Сосны. По сравнению с нашей рогатинской Кшенью она казалась нам Волгой, широко и вольно несущей свои воды. На берегу мы видели много загорающих, были и купающиеся.И один раз мы соблазнились и пошли купаться.Федя и Митюшка, в отличие от меня, хорошо плавали и решили научить меня . Поддерживая меня, они заплыли на глубокое место и вдруг бросили, полагая, что так я научусь быстрее. Но эксперимент не удался: я чудом не утонул...Этот случай так напугал нас всех, что больше на речку мы не ходили. Да и времени не было, приближались выпускные экзамены.

Глава 5. Институт

Наша настойчивость и труд не пропали даром: экзамены мы сдали на отлично и тут же начали подготовку к вступительным экзаменам в Курский государственный учительский институт, но они нас не пугали. Самоуверенность эта подогревалась тем, что нам объявили о создании из нас, окончивших курсы, отдельной группы и намекнули о снисходительном отношении на экзаменах. Однако жизнь внесла коррективы. Никакого снисхождения на экзаменах к нам проявлено не было, группу не создали, а все мы были распределены в общие группы и сдавали экзамены на общих основаниях. Нам предстояло сдать русский язык, устно и письменно (сочинение), математику (письменно) и обществоведение.

При воспоминании об этих экзаменах, ко мне и сейчас приходит ощущение той тревоги, которую я испытывал в то время. В первую очередь, меня пугал экзамен по обществоведению.Этот предмет меня особо не интересовал, знания были заучены по учебнику, но фрагментарно, не основательно, я не считал этот предмет наукой.Экзамен по обществоведению был последним. По русскому языку и математике я уже получил четвёрки и предстоящий экзамен должен был решить мою судьбу. "Неужели из-за этой науки в кавычках,- думал я, - я не поступлю в институт..." И действительно, это чуть не случилось. На вопрос билета я отвечал вяло и неуверенно, экзаменатор видимо колебался в оценке и задал дополнительный вопрос. Показывая на портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина,висевшие на стене, он спросил:"Кто из них не говорил о диктатуре пролетариата?" Я,чувствуя, что нахожусь на грани провала, начал отвечать гораздо бойчее и уверенней:"Вопрос о диктатуре является краеугольным камнем марксистско-ленинского учения и потому все они говорили неоднократно о диктатуре пролитариата". Экзаменатор просветлел и уверенно поставил мне удовлетворительно, а это уже был проходной балл для меня.

На следующий день, войдя в институт, я поспешил к доске объявлений,где увидел в списке абитуриентов, зачисленных на первый курс, свою фамилию. Радости моей не было границ!Бегом бросился я в канцелярию, чтобы взять выписку из приказа о зачислении и так как до начала занятий оставалось ещё полторы недели, выехал домой.

Мать и отец встретили меня настороженно и даже с каким-то испугом. Первым прервал молчание отец, спросив неуверенно:

- Ну как?

- А,- махнул я рукой с показным огорчением,- с нашим свиным рылом да в калашный ряд...

- Что, неужели не поступил? - переспросил отец, а мать медленно опустилась на лавку.

- Вот, читай,- протянул я отцу выписку из приказа. Он её прочитал раз, потом второй, а потом как засмеётся!

- Так что же ты нас так пугаешь? Мать, сын-то наш, студент института!

Мать, как молодая вскочила, подбежала ко мне и давай целовать...

Эти полторы недели были полны счастья и радости. Я был героем дня, все относились ко мне предупредительно, внимательно, на замечания отца в мой адрес, мать тут же говорила ему:"Ну что ты пристал к нему, ведь он скоро уедет от нас..."

Сам я в это время жил в мечтах: то я представлял, что уже звкончил институт и оставлен в аспирантуре, то я уже доцент и читаю лекции студентам...Или видел себя снова старательным студентом, что я готовясь к лекциям в парке знакомлюсь там с девушкой, тоже студенткой, встречаюсь с ней в этом парке каждый день, становлюсь её защитником, не позволяя никому непочтительно к ней отнестись или отозваться о ней плохо. Но для этого нужно быть сильным и я дал себе зарок в спортзале института накачать себе мышцы. И о студенческих шалостях думал я иногда, о которых читал в книгах...

Однако приближалось первое сентября и предстоящая разлука с родителями, братьями и сёстрами наполняла душу волнением и тревогой. Начинался новый период моей жизни - студенческий.

Впечатление от института было грандиозным, для меня это заведение было чем-то необыкновенным:просторные лекционные аудитории, преподаватели с учёными степенями и званиями, профессора, доктора наук... Ошеломил огромный спортзал, и залитая ярким солнечным светом, проникавшим через большие окна, аудитория, куда я зашёл на первую лекцию. Меня окружали молодые, весёлые лица, вокруг меня знакомясь жали друг другу руки,толкались,улыбались, шуточки сыпались со всех сторон. Я словно растворился в этой шумной толпе, потерялся как личность, но сознание причастности к этому сообществу было очень приятно.

Мы с Митюшкой сели за стол в седьмом ряду и принялись наблюдать происходящее. Вот молодой человек с седыми волосами, облокотясь о стол, покусывает карандаш, что-то пишет. Другой,за первым столом, со шрамом на щеке, сидит поигрывая какими-то ключами, надетыми на палец... Сидящий впереди нас студент грыз ногти, в красных заусеницах, что вызывало противное чувство.

Но вот энергично, по-молодому, в аудиторию вошёл профессор, стал за кафедру и начал говорить. Все зашевелились, замолкли. В тишине звучала лишь чёткая, отточенная речь профессора. Он нас прежде всего предупредил, что материал, который он будет излагать, в учебниках нет и посоветовал вести конспект. Так началось моё обучение в институте.

Я вёл конспекты по всем учебным курсам, хотя удавалось мне это не без трудностей. Некоторые преподаватели читали свои лекции путано, не чётко формулировали выводы, делали пространные отступления. Поэтому следить за их мыслью было трудно и конспекты по этим курсам не отвечали моим желаниям.

Нагрузка в институте на студентов была огромной. Программу, рассчитанную на четыре года, мы должны были пройти за два. За эти два года нам пришлось сдать более десяти экзаменов и зачётов, фактически сдавали ежемесячно. Всё это изматывало умственно и физически.

Особенно мне запомнился первый экзамен.

Это был экзамен по старославянскому языку.Принимал его преподаватель Денисевич, белорус по национальности, которого мы звали Юсом, по причине того, что у него не было правой ноги и его фигура на костылях напоминала старославянскую букву "юс". Мне казалось, что я хорошо подготовился и потому, стоя у дверей класса, где проходили экзамены, не волновался, как некоторые, которые у каждого выходящего спрашивали:"Ну как,сдал?Как у него настроение?"

Подошла моя очередь, я спокойно вошёл в класс, но когда Денисевич посмотрел на меня, моё хладнокровие куда-то улетучилось и мороз пробежал по спине. Я вытащил билет, посмотрел вопросы и понял, что не знаю, как на них отвечать. Я ощутил какое-то торможение сознания, всё, что знал, вмиг улетучилось из головы и я почему-то подумал, что это взгляд Денисевича меня загипнотизировал. Я попросил взять другой билет. Денисевич, вопреки правилам, разрешил, но и на вопросы этого билета я не знал ответа. Тогда я попросил разрешения прийти на экзамен в другой раз, на что Денисевич дал согласие, хотя, буквально передо мной, он этого не позволил другому студенту. Возможно он подумал, что я заболел...