Повороты судьбы

В подавленном состоянии я вернулся в общежитие и не радеваясь, плюхнулся на койку. Сутки я не выходил из комнаты, товарищи мне сочувствовали и это раздражало ещё больше. Самолюбие моё страдало, в голову лезли нелепые мысли: что Митюшка, успешно сдавший экзамен,наверное злорадствует, что Денисевич провёл надо мной эксперимент и специально меня загипнотизировал - вобщем, искал оправдания и винил в случившемся кого угодно, только не себя.

В конце концов, однако, эта неудача послужила для меня хорошим уроком и я, сделав правильные выводы, к последующим экзаменам готовился со всей тщательностью. Что в дальнейшем позволило мне сдавать их вполне успешно.

В комнате общежития кроме нас с Митюшкой жили ещё два студента. Дурнев Илья Николаевич был старше нас, в институт он поступил, имея уже педагогичнскую практику в начальной школе. Это был красивый, с кучерявыми волосами, мужчина. Он умел виртуозно играть на мандолине. Илья Николаевич имел привычку здороваясь, подавать руку не сгибая пальцы, "дощечкой" и мы ему стали подражать и таким же способом подавать руку. Он нравился мне своими свободными суждениями о профессуре института, умением чётко определять достоинства и недостатки преподавания. Его конспекты были подробными, читались как книжный текст и я завидовал этому умению записывать лекции. К экзаменам мы готовились по его конспектам и Дурнев часто рассказывал мне о своей работе учителем. В этих рассказах постоянно фигурировала одна учительница, которую он рисовал такой нежной,такой красивой, такой умной, что я даже ему как-то сказал, что он, как все влюблённые, идеализирует. На что он мне ответил:"А хочешь, я познакомлю тебя с её сестрой, она учится в физкультурном техникуме, на втором курсе. Она очень похожа на свою старшую сестру". И я,конечно, дал согласие.

Так я познакомился со своей второй невестой, Надей Винниковой. Она действительно была прекрасна. Мы дали друг другу слово,что никогда не расстанемся, но война перечеркнула наши мечты...

Ещё одного студента,по фамилии Забара, жившего с нами в общежитии, я не могу вспомнить по имени. Он никогда не вступал в наши разговоры,споры, держался особняком.Питался он не в столовой,как мы, а у своей кровати на тумбочке, где хранились его съестные припасы:хлеб, сало,сахар. Если мы с Митюшкой и Дурневым к экзаменам готовились вместе, то он всегда уходил читальный зал библиотеки. Забара считал нас несерьёзными людьми. Учился он, однако, на отлично, знал очень много, на любой вопрос у него был ответ, мы звали его ходячей энциклопедией. Он легко объяснял нам всё, что было не понятно.

Роста он был маленького, телосложения плотного, а оплывшее, всегда глянцевитое лицо имело выражение умное и независимое. Это выражение подчёркивалось невысоким, но выпуклым, над глубоко посаженными чёрными глазами,лбом, незаметно продолжавшимся бритой головой. Но стоило над ним подшутить, как лицо его менялось до неузнаваемости:глаза уходили глубже, на лице появлялись морщины и улыбка становилась другой.

Он никогда не смеялся, но однажды мы услышали его громкий, какой-то трагический хохот. Он стоял к нам спиной и казалось, с кем-то разговаривал, хотя никого рядом с ним не было. Вдруг резко повернулся к нам и мы увидели на его лице испуг, сверкающие, ненормвльные глаза. Он восклицал:"Чёрный монах, черный монах...", затем бросился под кровать, повторяя эти слова снова и снова. На тумбочке лежала книга Чехова, раскрытая на странице с рассказом "Чёрный монах". Мы поняли, что Забара не в своём уме и вызвали медпомощь. После обследования, он действительно был признан невменяемым и помещён в психитрическую больницу.

В марте 1937 года начиналась у нас педагогическая практика, за нею - госэкзамен и,наконец, распределение на работу.

Педагогической практики я побаивался: ведь мне было всего 18 лет,а выглядел я ещё моложе. одет был бедненько...Вобщем, выглядел не солидно, по сравнению с большинством студентов, обучавшихся на нашем курсе, которые были и старше и уже имели педагогический стаж.

Но волнения мои были напрасны. Присутствующая на уроке по русскому языку учительница класса, на переменке даже спросила:"Василий Владимирович, вы наверное уже работали в школе, или родители ваши учителя?" Я ответил, что в школе никогда не работал, и что родители у меня крестьяне-колхозники из села Рогатик. "Тогда откуда же такой профессионализм?.." - спросила она, а я смутился и не знал, что ответить.

Не менее успешно прошла и практика по литературе. Мне поручили провести урок в 7 классе на тему "Поэма Маяковского "Владимир Ильич Ленин". Маяковский - мой любимый поэт,я часто дикламировал его стихи на утренниках, когда учился в школе. Зоя Семёновна поручала мне различные декламации и не только Маяковского, а и американского революционного поэта Уолта Уитмена:

"Кипит наша алая кровь,

Огнём неистраченных сил!"-

и Безыменского:

"Весь мир грабастают рабочие ручищи,

Всю землю щупают, — в руках чего-то нет..

- Скажи мне, Партия, скажи мне, что ты ищешь?

И голос скорбный мне ответил: — Партбилет...

Один лишь маленький... И сердце задрожало.

Такой беды большой — еще никто не знал!

Один лишь маленький, один билет потерян,

А в боевых рядах — зияющий провал..."-

звенел мой юношеский голос, а сидевшие в зале матери спрашивали:"Да чей же это?",- и в ответ: "Да это сын Танюхи Поляковой"...

Поэму Маяковского я почти всю знал наизусть и на уроке продекламировал её ребятам. Моё чтение их заворожило, Маяковский стал им понятным поэтом. Время урока пролетело, как одна минута.

За практику я получил отличные оценки, сложнее было с Государственным экзаменом . По современной литературе я выбрал тему реферата "Горький и метод социалистического реализма". На его написание было затрачено много хлопот, энергии и нервов. Я его переписывал три раза.Вопрос этот оказался довольно запутанным. Я добросовестно перелопатил огромное количество литературы, в которой было высказано много разных точек зрения по этому поводу. Я должен был проанализировать эти мнения и высказать свою точку зрения. На защите реферата, которая длилась дольше, чем у других, мне было задано пятнадцать вопросов. Профессор Утевский, читавший у нас курс античной литературы, попросил меня дать собственное определение социалистического реализма.Я уверенно начал отвечать. Судя по всему, мои рассуждения ему нравились, он кивал головой и улыбался. Наконец, он сказал:"Достаточно, я доволен ответом".Но при оценке моих знаний мнения комиссии разделились. Одни выставляли мне "отлично", другие - "удовлетворительно". В конце концов, председатель комиссии, ректор института объявил, что , если бы была оценка "хорошо"(а в то время существовало только три оценки:отлично, удовлетворительно и плохо), то можно было бы поставить мне "хорошо", но поскольку такой оценки нет, они ставят мне "удовлетворительно". Я был доволен.

Экзамен по русскому языку прошёл без особых затруднений. Сочинение мною было написано на тему "Образы коммунистов в романе Шолохова "Поднятая целина".

Предстояло пройти последнее испытание:распределение на работу. Когда меня вызвали на комиссию, ректор сходу сказал:"Мы вас направляем на работу в Киргизию".

- Куда?- переспросил я, теряя сознание.

Киргизия для меня тогда казалась диким краем, населённым диким народом, где господствуют законы шариата, кровная месть, калым...Их жилища - юрты.

Увидев,как я изменился в лице, ректор стал меня убеждать, что у них имеется указание сверху направить из нашего выпуска на работу в Киргизию пять человек. Я мучительно думал, как мне избежать этой участи и придумал: заявил, что женат и по этой причине не могу исполнить решение комиссии. На что представитель парткома сказал, что по окончании техникума, моя жена, согласно Положения о распределении, будет направлена на работу к мужу, в Киргизию. Я был в панике: Надежда никогда не согласится поехать в Киргизию, значит нашей дружбе - конец. И я стал, чуть ли не со слезами, умолять комиссию не направлять меня в Киргизию. Наконец, ректор спрашивает у декана:"А какие у него оценки за успеваемость?" Тот отвечает, что хорошие. "Так может мы его оставим его у нас?" - члены комиссии закивали головами. "Только учтите,- говорит мне ректор - работать будете в деревне". Надо ли говорить, как я был обрадован!

Позже я узнал, что никакой разнарядки в Киргизию не было, а просто на предварительном распределении, никто не захотел ехать в деревню. И тогда комиссия прибегла к хитрости, каждому входящему предлагали ехать в Киргизию.

Итак, институт окончен. Мне предстояло ехать в село Волово, находящееся всего в девяти километрах от Рогатика. Было начало августа 1937 года, я получил подъёмные - 50 рублей и временное удостоверение об окончании института, диплом обещали выдать позже.

Это было сделано,по-моему,специально,чтобы заставить всех выпускников прибыть к месту распределения. Однако очень многие всё равно устроились на работу там, где хотели, учителей не хватало повсюду.

Что касается диплома, то я его получил уже после войны, когда прехал в Рогатик с семьёй в отпуск. Я съездил в Курск, в институт, и на основании разысканных обо мне архивных данных, мне был выписан диплом.

Окончив все расчёты с институтом, я решил этот день посвятить своей невесте. Мне захотелось на эти 50 рублей сделать ей подарок. Мы пошли в магазин, где она выбрала себе красивую кофточку. В глазах её светились благодарность и счастье. В этот день и всю ночь мы не расставались, до самого отхода моего поезда бродили по городу, отдыхали в парке, смотрели кино...Мы распланировали свою жизнь почти по месяцам: она окончит техникум, приедет ко мне, мы поженимся. Мы были уверены, что так всё и будет, однако мечтам нашим не пришлось осуществиться. На вокзале мы обнялись, расцеловались, Надя последний раз помахала мне ручкой, как оказалось - навсегда.

Курск. Музей истории народного образования.

Глава 6. Учитель

За неделю до 1 сентября 1937 года я появился в Воловской средней школе. К моему удивлению, директор школы даже не знал, что в его школу направляется новый учитель и моё появление было для него полной неожиданностью. Определив меня на частную квартиру, где до меня жил другой учитель и напомнив, чтобы я завтра был на учительской конференции, он распрощался, оставив меня в полном недоумении. Я не знал, ни в каких классах буду вести русский язык и литературу, ни почасовой нагрузки, не говоря уже о расписании...

На следующий день, появившись на конференции, я неожиданно встретил свою однокурсницу, Анюту Бахтину. Надо ли говорить, как мы обрадовались друг другу. Вокруг были незнакомые люди, мы чувствовали себя чужими. Анюта поделилась своими впечатлениями о школе, в которую она попала. Больше всего её поразили в учительском коллективе враждующие между собой группировки... Настроение у неё было подавленным. Я тоже рассказал ей о холодном приёме.

Мне вдруг вспомнились мои друзья Митюшка и Федя,которые вместе попали в Долгое, там же работала и моя двоюродная сестра Настя. "Им-то хорошо..."-думал я. "А давай сбежим отсюда в Долгое" - неожиданно для себя. предложил я Анюте и она не раздумывая, со свойственной ей решительностью, согласилась.

Не заходя на квартиры и даже не забрав свои вещи, мы прямо с конференции пошли пешком в Долгое. Дойдя до Рогатика, зашли ко мне домой, отдохнули, подкрепились хлебом с мёдом. Матери энергичная Анюта так понравилась, что она, улучив минуту, даже шепнула мне:"Вот бы тебе жену-то эту".

Анюта не была красавицей, но недостатка в ухажёрах у неё не было. Высокая, с роскошной грудью и бёдрами, она привлекала внимание многих и среди студентов даже ходили слухи о её несколько ветреном поведении. У меня с ней были хорошие дружеские отношения.

Мы продолжили наше путешествие и в пути Анюта стала расспрашивать, есть ли у меня подруга. Я начал рассказывать о нашей любви с Надей Винниковой, а она внимательно слушала и я заметил, что она как-то изменилась: при обращении ко мне появилась не свойственная ей нежность, стала называть меня Васенькой. Не доходя до райцентра с километр, она предложила отдохнуть. Мы расположились на первой попавшейся лужайке, я сидел несколько поотдаль от Анюты, как вдруг она как-то повелительно приказала мне: "Иди сюда". Когда я сел рядом, она неожиданно прижалась ко мне, обняла и стала горячо целовать...

Наконец, к вечеру, мы добрались до Долгого, где нас с радостью встретили мои друзья. На следующий день они представили нас зав.РОНО. Тот отнёсся к нам вполне благожелательно, внимательно выслушал и приказал секретарю подготовить приказ о зачислении на работу учителями: меня - в Должанскую среднюю школу, Анюту - тоже в среднюю школу, но в другое село.

Должанская средняя школа располагалась в центре посёлка, возле церкви. Раньше это была церковно-приходская школа. С жильём мне повезло, я быстро нашёл квартиру рядом со школой, сняв её у большого, дружного семейства. Младшая дочка хозяина, пятилетняя Юлечка, сразу повела себя со мной, как со старым знакомым. Взяв в руки балалайку, с улыбкой на симпатичной мордашке, она играла и задорно пела:

На маленькой поляночке

Стояло три сосны,

Прощался со мной миленький

До будущей весны.

Он клялся и божился

Одну меня любить... и т.д.

Это была юморная картина, доставлявшая мне истинное удовольствие.

На следующий день, несмотря на то, что было воскресенье, я пошёл в школу. Первым, кого я встретил там был Николай Дементьевич, преподаватель математики. Внешность у него была благообразная,профессорская, на умном лице щурились хитрые глазки. Он отнёсся ко мне благодушно и пригласил в гости, сказав, что его жена тоже преподаёт русский язык и литературу. Я согласился: было интересно поговорить с коллегой, имеющей опыт практической работы.

Мария Васильевна и Николай Дементьевич проявили ко мне максимум внимания. Угощая чаем с вишнёвым вареньем, они посвящали меня во взаимоотношения учителей, давая при этом негативные характеристики некоторым из них. Особенно резко отзывались о директоре школы Соловьёве.

Между тем, когда я увидел директора, он произвёл на меня хорошее впечатление. Он мало походил на директора школы, больше на шахтёра:широкоплечий, простой, даже мужиковатый. У него были необычные глаза: на белках серого цвета светились выпуклые золотистые зрачки. Мне казалось, что такого немногословного и обстоятельного человека должны все уважать, но к моему удивлению, некоторым учителям он не нравился и как я понял, причиной этого был Дементьич, явно рвавшийся к директорству.

Директор также принял меня любезно и пригласил в гости. Его квартира находилась в школьном здании. Супруга директора была намного моложе его, она приветливо и так просто встретила меня, что я, будучи от природы застенчивым, почувствовал себя в этой семье свободно, словно в кругу друзей. Время было обеденное и меня пригласили пообедать. Мне хотелось есть, но я считал это неудобным, однако не зная, как отказаться, сел за стол.Обед был простым, но вкусным, особенно мне понравился суп с фрикадельками. Видимо я так жадно ел его, что супруга, не спрашивая, налила мне вторую порцию, которую я тоже с удовольствием съел.

За обедом директор также дал характеристику преподавательскому составу, она была не похожей на ту, которую давал Николай Дементьевич. Я понял, что в школе существует два враждебных лагеря и принял для себя решение занять нейтральную позицию.

Воспоминания о моей работе в этой школе в общем огорчительны. Я попал в нездоровую обстановку. Преподаватели, люди, в основном, пожилые, безинициативные, обременённые семьями, стремились навесить на меня многие поручения. Из-за неопытности я часто не мог с чем-то справиться, что вызывало переживания и раздражение во мне. Из молодых преподавателей был только один, биолог. Он был горбат и поэтому не хотел идти со мной ни в клуб, ни в кино, а предпочитал проводить время за бутылкой, приобщая к этому и меня. К счастью, случай помог мне поменять школу.

Супруга второго секретаря райкома, по образованию литератор, вдруг изъявила желание возобновить работу в школе. Нужно было освободить для неё место и выбор пал на меня, молодого и одинокого. Вызвав меня на беседу, зав.РОНО предложил мне перейти во Фроловскую среднюю школу, охарактеризовав её как одну из лучших в районе. Он рассказал, что в селе много молодёжи, в том числе среди преподавателей, что село расположено всего в двух километрах от райцентра... Решив, что там мне не будет хуже, чем здесь, я согласился.

Во Фроловской школе я уже был единственным преподавателем по русскому языку и литературе, вёл свой предмет в 5-х, 6-х и 7-х классах. Среди учителей трое были мои ровесники, обстановка в коллективе была нормальной... Но поработать учителем мне пришлось не долго, в октябре 1939 меня неожиданно призвали в армию. Почему неожиданно? Дело в том, что тогда существовал закон, запрещающий призывать в армию учителей и некоторые другие категории специалистов. А международная обстановка, между тем, стремительно осложнялась: летом 1938 года произошёл крупный вооружённый конфликт в районе озера Хасан, который спровоцировали милитаристы Японии. По мюнхенскому сговору США и Англия отдали Гитлеру Чехословакию, возникли два серьёзных очага войны: на Дальнем востоке и в Европе, а 1 сентября 1939 года фашистская Германия напав на Польшу, развязала Вторую мировую войну. Непосредственно у границ СССР, в Финляндии, в массовой пропаганде шла активная моральная подготовка общественности к войне против Советского Союза. Там запретили Компартию, все демократические и левые организации были разгромлены.

Всё это вынудило наше государство принять новый Закон о всеобщей воинской обязанности, по которому все льготы по призыву были отменены, а сроки службы в армии увеличены.

На призывной комиссии, я, храня в воображении образ ливенского пограничника, попросил направить меня в Пограничные войска.

В день отъезда отец на подводе доставил меня и ещё одного призывника из Рогатика, Николая Дорофеева, к назначенному сроку в район. Николай, известный в районе комбайнёр, передовик, член партии, был расстроен, подавлен. Он был старше меня на несколько лет,недавно женился на рогатинской красавице Нюрке и конечно ему не хотелось оставлять молодую жену на целых три года.

В районном клубе мы влились в команду, сформированную Должанским райвоенкоматом для отправки к месту службы. Было много провожающих, стоял шум и гомон, играла гармонь, разнося печальные мотивы расставания. Рядом со мной прощалась молодая супружеская пара. Это был мой знакомый учитель Кудрявцев. Они прощались весело, жена наказывала ему дослужиться до командира и говорила:"Смотри, без кубиков не возвращайся!"

Отец, расстроенный, со слезами на глазах, стоял за углом клуба, наблюдая за мной и, встретив мой взгляд, помахал рукой...Это было моё последнее общение с отцом. Умудрённый жизненным опытом, имея живой ум и чуткое сердце, он уже тогда понимал, что прощается со мной навсегда...

А мы, погрузившись на грузовики, запели залихватские песни, не думая, какая тяжёлая судьба ожидала каждого из нас. Мы были молоды, а молодость ведь беззаботна...

Глава 7. Служба

В поезде, мне страстно захотелось узнать, куда нас везут. Николай Дорофеев несколько раз спрашивал сопровождавшего офицера, но тот отмалчивался. И только после того, как мы миновали Ленинград, офицер, не выдержав настойчивости Николая, ответил:"В Реболград".

- Где находится этот город? - спросил меня Николай.

- Я не знаю такого города,- ответил я. Но он не унимался, нажимал на меня:

- Как же так, учёный человек, а географии не знаешь!

- Да нет такого города, - защищался я.

- Не может командир врать, комсомолец! - этим словом Дорофеев обзывал всех, кто был моложе его и, по его мнению, слабо разбирался в жизни...

Когда же мы прибыли к месту назначения, то оказалось, что этот Реболград - обыкновенное небольшое село, затерявшееся в лесах на границе с Финляндией. Называлось село Реболы, именно там дислоцировался штаб 73 пограничного отряда.

Карелия! Ей было отдано восемь лет моей юной жизни, её земля полита и моей кровью...

Территория Карелии начала заселяться ещё в шестом тысячелетии до н.э. финно-угорскими племенами, предками современных карелов и вепсов. Начиная с девятого века, вплоть до двадцатого, эта многострадальная земля поочерёдно входила в состав Киевской Руси, Новгородской республики, Швеции, Финляндии, Российской империи. Советская власть установилась там в январе 1918 года, но уже в апреле началось наступление белофиннов, которое было отбито и провозглашена советская республика под названием Карельская трудовая коммуна. В июле 1923 года она была преобразована в Карельскую АССР.

За восемь лет жизни в Карелии я полюбил этот край. Я полюбил Карелию за красоту её ландшафта, за её добрый, умный, трудолюбивый народ, за то, что она подарила мне в жёны чудесного человека, с которым я прожил счастливо лучшие годы своей жизни.

Если подняться на самолёте, то Карелия предстанет под вами краем сплошной тайги. Куда хватает глаз раскинулись леса,леса,леса:ели,сосны,берёзы,ольха...И озёра. Глядя на эту красоту, дух захватывает, возникает образ Отчизны зримо величественной, беспредельной, прекрасной и возникает чувство гордости от всей души, от всего сердца.

Озёрный край покорил меня, недаром впоследствии моей любимой песней была:"...долго будет Карелия сниться, будут сниться с этих пор - остроконечных елей ресницы,над голубыми глазами озёр". Чем дальше я вживался в пограничную службу,тем больше восхищался красотой карельских лесов, с полянами лиловых костров иван-чая,с валунами облепленными ягелем платинового цвета.Гудят жуки, ветерок шелестит в ветвях...Здесь бродят и медведи, и лоси,к сожалению, и комаров тоже достаточно. Меж деревьев извиваются ручейки, а есть и речушки, по которым местами проходит граница. В реках огромное количество рыбы - сто четырнадцать видов водится в них.

В 73 пограничном отряде началась моя военная служба, которой я отдал двадцать лет своей жизни. Эмоциональное восприятие границы я получил сразу, с первых дней. Как ни странно, этому способствовала строевая песня, под которой солдаты ходили на занятия и в баню. В этой песне рассказывалось о подвиге пограничника Андрея Коробицина,эта песня волновала меня, вызывала во мне чувство ответственности перед собой и нашей Родиной. Сегодня я помню только первый из трёх её куплетов:

Проходит ночь, встаёт рассвет,

А на границе Коробицин,

И затаила вражий след

Финляндская граница.

В ночь на 21 октября 1927 года на участке сестрорецкого погранотряда (под Ленинградом) произошёл вооружённый инцидент. Вот как описан подвиг пограничника Коробицина в рассказе Ивана Никошенко "Бессмертие":

"Обстановка в 1927 году на всех участках государственной границы складывалась напряженная. Нарушений было много, людей на заставе не хватало, и на ближние участки высылались одиночные наряды.

В ту осеннюю ночь Андрей был один. Он не только задержал, но и охранял нарушителей до прихода тревожной группы.

Уже потом в служебной характеристике Коробицына начальник заставы Мамаев написал: «Надежный, смелый и преданный боец, который не уступит и не испытает страха перед любой опасностью.

Андрей был действительно мужественным и скромным человеком, на редкость привлекательным парнем. Стройный, черноволосый. Темно-карие глаза всегда светились открытой улыбкой. Любил песни. Лихо играл на гармошке, с удовольствием отплясывал «барыню».

Как все деревенские парни того времени, он не отличался особой грамотностью, но тянулся к знаниям. На политических занятиях, где разъяснялась экономическая политика нашего государства, роль партии в руководстве молодой Страной Советов, рассказывалось о враждебной деятельности разведок капиталистических стран, для Андрея открывались глаза на жизнь Родины. Оказывается, его, жизнь была частицей этой большой жизни.

Обычно занятия проводились в красном уголке заставы. Бойцы рассаживались по деревянным скамейкам за единственным в комнате столом, раскрывали самодельные тетрадки. С этого мгновения они — само внимание. Глаза устремлялись на помощника начальника заставы по политчасти Сергея Евгеньевича Любимова. Обычно глуховатый голос его звучал живо, взволнованно:

Не только на нашем участке, но и по всей границе сейчас неспокойно. Враги наши идут на прямые столкновения с пограничниками, провоцируют. Вы знаете и о налетах на советские представительства в Берлине, Пекине, Шанхае, об убийстве советского посла товарища Войкова в Польше …— В комнате тишина, слова Любимова глубоко западают в души пограничников.

Коробицын слушает с настороженным вниманием. Румянец на лице сменяется бледностью. Он то и дело порывается выступить, но останавливается на полуслове. Видно, что для него в эти минуты решалось что-то важное.