Повороты судьбы

Он вскочил и заорал: "Вася в колодец упал!" Все сбежались к колодцу и не растерявшись, вытащили меня. Сестра Настя, бледная и трясущаяся, закричала: "Ты что, с ума сошёл? Беги немедленно домой и переоденься!" Убегая, я предупредил всех, чтобы говорили, что я упал в лужу.

Дома мать, увидев меня, всплеснула руками:

- Батюшки! Что с тобой!

- Да в лужу я упал, - соврал я, переоделся, залез на печку и тут же уснул, с перепугу.

Вспоминая своё детство и отрочество, я могу сказать, что деревенская жизнь не была идиллией. Люди жили в непрерывном, каторжном труде. Крестьянский труд требовал напряжённого внимания к земле и много чуткой хитрости в отношениях с людьми. Все чего-то боялись, друг-другу не верили. Мужики мне казались какими-то загадочными, себе на уме, женщины - замордованными. Они часто жаловались на болезни, легко раздражались и неистово ругались друг с другом. Ребята к девушкам относились откровенно цинично. Я помню, как парни двум девушкам завернули юбки на голову и завязали узлом. Девки визжали, ругались, но развязывались медленнее, чем могли бы. Видел я также, как в церкви парни щипали девок за ягодицы, мне казалось, что только для этого они и ходят в церковь...

Тем не менее в душе моей осталось и много чудесных, радостных впечатлений. Череда этих воспоминаний начинается с рождения моего брата, Александра. Помню, как сейчас: ночью меня разбудили, одели и препроводили к соседке, тёте Вере. А утром, когда я вернулся, мне показали родившегося братика, который лежал в люльке. Рядом на кровати лежала мать, её лицо было бледно, чёрные волосы разметались по подушке. Она молчала, потом жестом подозвала меня к себе и погладила по голове странно тяжёлой рукой. Я спросил, как мы назовём братика, но мать продолжала молчать, я не отставал, пока маманя, пеленавшая заплакавшего новорожденного не сказала:

- Вася, не утомляй мать. Имя ему даст батюшка, в церкви, во время крещения. Иди-ка лучше на улицу, погуляй.

Была весна, таял снег, бежали ручьи...Энергично работая лопатой, я расчищал им путь и с гордостью думал, что теперь у меня есть брат, с которым мы будем защищаться от обидчиков. В воображении возникали сцены, как мы будем это делать...

Часто зимой я любил ловить певчих птиц. За домом в саду, я устраивал чистую площадку, окружал её валом из снега, утыкивал его решетником, устанавливал сеть, от которой шла в сенцы верёвочка, соединявшаяся с колышком, который подпирал сеть, натянутая на обруч. Дёрну за верёвочку - колышек падает, а за ним и сетка, накрывая птиц, слетавшихся поклевать коноплю, насыпанную на площадке.

Бывало на рассвете, сижу в сенцах, у окошечка, терпеливо поджидая свою добычу. Солнце поднимается, на яблонях и кустах сада кричат щеглята, щёлкают, надувая щёки любопытные синицы, они суетятся, хотят всё проверить и первыми попадаются в сетку... Щебечут на репейнике чижи, а одинокий красногрудый снегирь, отбившийся от стаи, сидит на ветке, важный, как генерал и сердито поскрипывает. Я жду следующую добычу. Снегирь - моя мечта. Вот бы поймать, но он тянет, осторожничает, а я терпеливо жду. Но вот снегирь не выдерживает, слетает на приманку, я дёргаю за верёвочку - и птицы трепещут под сеткой. В этот момент мне даже становится их жалко, но меня успокаивает то, что я ловлю их не на продажу и весной они все будут выпущены на волю.

Летом я водил лошадь в ночное. Лошади табуном паслись на свежей траве, а приводившие их крестьяне, ночевали тут же, в поле. Они разжигали костёр, садились в кружок и рассказывали разные байки. Дежурные по очереди следили, чтобы лошади далеко не уходили и не разбегались. Разговоры у костра чаще всего вертелись вокруг женщин. Мужики хвастались друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью, в сношениях с ними. Они рассказывали, как жалобами или ложной лаской добивались своего, и рассказывая во всех подробностях, при этом плевались и брезгливо морщились. Мне эти разговоры не нравились. Не нравилось враждебное отношение к женщинам, и что-то позволяло мне думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки было больше, чем правды.

- Чтобы вы знали,- заключал дядя Стёпа, - бабы сами хотят, чтобы их обманывали. Только это дело надо делать в темноте, ночью, тогда никому не стыдно.

Наговорившись, мы далеко за полночь начинали укладываться спать. Расстилали подстилки, в головах клали уздечку и быстро засыпали. И только я один не мог уснуть сразу: эти грязные разговоры расстраивали меня, возмущали несправедливостью по отношению к женщине. Глядя на яркие звёзды в небе, я вспоминал рассказы матери о горячей и чистой любви двух юных сердец, Нади Ялчиковой и Ивана Бочарова, прозванных в Рогатике Ромео и Джульетта.

Он, только что окончивший службу в Красной Армии, был энергичным, жизнерадостным, с юмором и живым , несколько ироничным умом, молодым человеком. Она - нежная, красивая девушка с интеллигентным лицом. В деревне были и сейчас есть девушки, которые могут по красоте и женственности потягаться с городскими. Всё предвещало им счастливую, полную любви и радости жизнь. Но судьба распорядилась иначе. Надя заболела туберкулёзом, тогда неизлечимой болезнью. И вот представьте: каждое зимнее утро, по заснеженной,безлюдной улице, в сапогах и шинели, в фуражке, несмотря на сорокоградусный мороз, молодой и красивый секретарь сельсовета Иван Бочаров шёл с букетом свежайших роз. Он нёс их любимой. Где и как, в условиях деревни он доставал эти розы - никому не известно. И так - каждое утро. Мать вспоминала, как Надя пела: "Отворите окно, отворите, мне недолго осталося жить". Когда мать повторяла эти слова, в глазах её появлялись слёзы... Надя умерла, а Иван долго не мог оправиться от этой потери. Женился, спустя много лет.

Вспоминалось мне и как женщины отзывались о мужчинах. К моей матери иногда заходили соседки. Рукодельничая, они вели разные разговоры, сугубо женские, но однажды, не зная. что я нахожусь на печке, зашёл более, чем откровенный, разговор о мужчинах. Не в пример мужчинам, они не рассказывали о своих любовных похождениях, но в их высказываниях сквозила насмешка и что "баба-сила", с чем я был согласен.

- Как ни бегай, как не верти, с кем не дружи, а к бабе придёшь, не минуешь,- заявила одна. А другая согласилась:

- А куда кроме: от Бога и то к нам уходят монахи-то, отшельники-то.

Рано утром,разобрав своих лошадей, мы уезжали по домам. Я любил свою кобылу. Она была не очень красива, но умна необыкновенно. Если другие ловили своих лошадей, моя, завидев меня сама шла навстречу и опускалась на колени, чтобы я мог свободно надеть на неё уздечку и сесть верхом.

Запомнились мне и посещения церкви. Мне нравилось бывать в ней, стоя в углу потемнее, я любил рассматривать иконостас, иконы... Мне казалось. что фигурки, изображённые на них, шевелятся, а глаза на ликах строго и укоризненно смотрят на меня. Наблюдал я и за публикой. Головы девушек и женщин в платках казались мне похожими на цветы, в синей дымке весело трепетали свечи и всё это покрывалось мелодичным пением церковного хора.

В церкви я не молился, считал, что разученные мною молитвы Богу известны и повторять их нет смысла. Когда на душе становилось особенно тепло и приятно, я сочинял свои молитвы: "Господи, Господи,- шептал я,- помоги мне завтра поймать снегиря... Господи,прости меня, что так думаю...Господи, надоумь маманю, чтобы она взяла для меня у церковного старосты пару голубей, а то обещала, а не выполняет".

В церкви мне было хорошо, я отдыхал там, как в лесу или поле...Великим постом меня заставляли говеть и наступал день, когда нужно было исповедываться. Я становился в очередь к отцу Сергию. Накрыв мою голову тяжёлым фартуком-епитрахилью, батюшка спрашивал, не разорял ли я птичьих гнёзд, не обижал ли родителей и старших своим непослушанием, не воровал ли чего...На эти вопросы я отвечал так, как научили меня мать и маманя: "Грешен,батюшка". После чего тот громко и устало провозглашал: "Отпускаются грехи твои", снимал фартук с головы и приказывал идти.

На следующий день я шёл причащаться. Облачённый в ризу батюшка стоял на возвышении, с кубком в руках и серебрянной ложечкой вливал причастие в широко открытый рот, а стоящий рядом дьячок бархатной тряпкой вытирал губы. Тряпка была обычно мокрой и неприятной...

Татьяна Кузьминична . 1960 г.

Глава 2. Отец

Летом, когда поспевала рожь, отец брал меня с собой в поле. Он осматривал своё поле, проверяя степень готовности поспевающего хлеба, определял урожайность, выявлял потравы. Меня он брал, наверное, с целью приучения к хозяйству. Мне нравилось участвовать в таких мероприятиях и я всегда с радостью соглашался, когда отец звал меня. Однажды отец обнаружил запутавшегося в стеблях ржи грача. Он осторожно освободил его и отдал мне, а сам пошёл осматривать посевы. Я был в восторге! Живой грач, небесная птица, за свободным полётом которой я часто наблюдал, в моих руках. Я прижал его горячее тельце к груди, ощущая биение испуганного сердчишка. Чтобы успокоить его, я поднёс грача к лицу и хотел поцеловать. В этот момент он долбанул меня своим крепким клювом в нос, от боли я заорал и разнял руки. Прибежавший отец начал меня успокаивать, а я плакал уже не от боли, а от того, что упустил такой подарок.

Дома я рассказал матери об этом и она начала ругать отца, говоря, что грач мог выклюнуть мне глаз. Вот тогда мне и стало страшно, я понял, что так действительно могло случиться...

Запомнилась мне и поездка с отцом в город Ливны. Мне было тогда, лет девять. Там я впервые увидел живого пограничника, событие это произвело на меня ошеломляющее впечатление. Мы с отцом шли по центральной улице, когда я увидел на противоположной стороне, идущего нам навстречу солдата. Солдат был необыкновенен. Он обращал на себя внимание всей улицы: высокий стройный, он шёл чётко чеканя шаг, подковки его сапог звонко цокали по тротуару. Причём одет он был не как пехотный солдат, жалкий вид которого не раз мне встречался. На нём была не пилотка, а зелёная фуражка с блестящим козырьком, шинель - до пят, а не обрезанная, на рукавах отвороты, подшитые зелёным сукном, на ногах - хромовые сапоги со шпорами. И он шёл под их малиновый звон...Я загляделся на солдата, потом спросил отца: "кто это?" "Это пограничник",- ответил отец и начал рассказывать мне всё, что знал о них. Мне запомнилось лишь, что зелёная фуражка для пограничников была введена Петром I. "Зелёный цвет,- сказал отец, - цвет бескорыстия".

Отец никогда не бил меня и запрещал это делать матери, он говорил,что битьём не выучишь. И только однажды, он нарушил это правило.

Это случилось так. Родители ушли на работу в колхоз а я, оставшись за хозяина, решил поработать топором. Топор был остро отточен, с блестящим лезвием и я попробовал обтесать колья для изгороди. Но это у меня не получалось. Одной рукой надо было держать кол, другой работать топором, а он в одной руке не слушался. Тогда я подошёл к яблоне и стал обтёсывать ствол, держа топор двумя руками...Лезвие легко, как нож в масло врезалось в дерево. Я испытывал удовольствие от такой работы. Но когда отец, вернувшийся с работы обнаружил любимую яблоню голой, обтёсанной, он, дрожа от возмущения и еле сдерживаясь, подозвал меня к себе и, ничего не спрашивая, ударил по мягкому месту. Мне было не больно, но очень обидно: мой любимый отец, который никогда и пальцем до меня не дотрагивался и вдруг...Я вырвался из его рук, убежал на огород и спрятался в конопле. Я не плакал, но что-то тяжёлое, словно камень лежало на сердце. В голове метались разные мысли: то мне казалось, что меня никто не любит, что я никому не нужен и в расстроенном воображении я видел себя уходящим из родного дома, то обращаясь к Богу, я дерзко спрашивал, за что он наказывает меня...

Наступил вечер, а я всё лежал в своём укрытии и слушал переполох, начавшийся в доме: крики матери, зовущей меня, её упрёки к отцу. Мне стало жалко родителей и я объявился. Я видел, что отец тоже чувствует себя виноватым. На следующий день, чтобы рассеять появившийся холодок в наших отношениях, он, придя с работы, принёс в своём картузе шмелиную семью, которую пересадил в улей и поставил его в саду, возле крыльца. Утром я увидел, как шмели вылетали из улья, влетали, активно работали...Мне было интересно наблюдать за ними и приятно осознавать, что отец на меня больше не сердится. Отношения наладились и отца я полюбил больше прежнего.

Отец, по моей просьбе, иногда рассказывал о своей жизни, о моём дедушке, Давыде Сергеевиче. Отец был младшим ребёнком в большой семье Давыда Сергеевича. Старший сын, Василий, находясь на службе в Гвардии Его величества Царя, получал приличную зарплату и всю её высылал в деревню к отцу. Отец на эти деньги построил лучший в селе дом, посадил большой сад, поправил хозяйство и таким образом семья вышла из нужды и бедности. Но большим горем стала внезапная смерть Василия от милиарного туберкулёза. Давыд Сергеевич смерть любимого сына не пережил и вскоре умер сам, а затем умерла и мать.

Октябрьскую революцию мой отец встретили положительно. Ему шёл двадцать первый год и он с энтузиазмом юности, всецело стал на сторону революции с её лозунгами: мир народам, земля крестьянам, фабрики рабочим. На войне, кстати, воевал его второй старший брат - Алексей.

Началась гражданская война и когда в деревню вошли белогвардейские части, Владимир замаскировался на чердаке дома. Белая Армия забирала в свои ряды всё взрослое население, могущее носить оружие. От мобилизации удалось укрыться, но неожиданно в дом ворвались мародёры, они обнаружили отца и водрузив на его плечи сундук с награбленным добром, угрожая оружием, приказали следовать за ними. Была весна, лил дождь,быстро темнело. Мучительно думая, как же выбраться из положения, Владимир решил пойти на отчаянный шаг. Он говорит конвоиру: "Слушай, я не могу идти, развязались верёвки на ногах (он был обут в чуни), я спотыкаюсь". Конвойный, убедившись, что верёвки действительно развязались, разрешил остановиться. Но как только отец снял с себя груз, он бросился в сторону от дороги и буквально в трёх-четырёх метрах плюхнувшись в грязь, затаился. Расчёт оказался верным: в темноте конвоиры пробежали мимо, начали искать беглеца, но не догадались, что он совсем рядом. Во время этого рассказа отец начинал часто дышать и говорил: "Лежал я и слышал, как бьётся моё сердце. Мне казалось, что они услышат его стук и расстреляют меня, но всё обошлось. Я слышал, как офицер отругал конвойного и приказал ему нести сундук самому". Так, освободившись от беляков, отец добровольно ушёл в Красную Армию, оставив дома жену, с только что народившимся ребёнком. В частях Красной Армии он служил в подразделении разведки. Он с товарищами ходил в тыл врага, разведывал их боевые порядки, захватывал языков, выявлял штабы и другие цели для нашей артиллерии. Нередко, находясь по 8-10 дней в тылу врага, разведчики голодали, мёрзли, так как нельзя было разводить костров, но дружба и взаимовыручка помогали выбраться из сложных ситуаций. "На задания,- рассказывал мне отец,- мы уходили с чувством, что может быть и не вернёмся. Мысленно прощались с семьёй, с товарищами".

Когда закончилась война, со всей остротой встал вопрос: как жить, когда здоровье подорвано, хозяйство разрушено...Логически рассуждая, прежде всего нужно было купить лошадь, корову, но где взять деньги? И отец придумал план, который тогда удивил семью. Он предложил купить на имеющиеся деньги ружьё и выписать журналы по пчеловодству и агрономии. План этот всем казался несерьёзным. но у отца всё было рассчитано на десять лет вперёд, как у талантливого шахматиста, и жизнь подтвердила правильность этих расчётов. Надо сказать, что отец имел образование всего три класса церковно-приходской школы, но уровень его знаний меня всегда поражал, а некоторые его философские рассуждения я и по сей день помню. Высказывал он мне их повидимому в порядке воспитания патриотизма.

"Человек не имеет право распоряжаться собственной жизнью, потому что жизнь эта принадлежит не одному тебе. Жизнь каждого человека обязательно кому-то нужна."

"Что значит Родина? Это вот это поле, это наш сад, мои братья, живые и мёртвые, семья, и вот это небо над нами..."

"Князь Святослав говорил: Не посрамим земли русской, ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут."

Отец с юных лет много читал, книги он брал у помещичьего приказчика Горбова, имевшего большую библиотеку. Убеждая мать, которая категорически воспротивилась его затее с охотничьим ружьём, он говорил: "Ты пойми, сейчас на неухоженных полях развелось столько зайцев, что мы сможем заготовить мясо на всю зиму."

И правда, с наступлением зимы, он почти каждый день выходил на охоту и никогда не возвращался пустым. Через месяц у нас было засолено две большие бочки зайчатины. Многие семьи тогда голодали, а наша семья благополучно перезимовала.

Когда стали приходить выписанные журналы, отец все их скрупулёзно прочитывал. Со слов матери, мне вспоминается курьёзный случай. Однажды, поздно вечером, в дом заходит старшая сестра матери (маманя), и спрашивает:

- Где Володя?

Мать отвечает, что не знает, не следит за ним, но уверена, что в плохом деле он замешан не будет.

- А мне только что сказали, что он систематически играет в карты в доме,- и она назвала фамилию соседа.

Она заставила мать одеться и они пошли к соседу. Там действительно шла карточная игра, но отца среди собравшихся не было. Когда они пришли домой, отец, как ни в чём не бывало, сидел за столом и ужинал.

- Ты где был?- строго спросила мать.

- На чердаке.

- Где? - не поверив своим ушам, переспросила мать.

- На чердаке. Я читал там, чтобы не мешать вам спать светом.

Из журналов отец узнавал, как по науке ухаживать за садом, как надо разводить и ухаживать за пчёлами, как не ошибиться при покупке лошади и определить породу коровы...Он первым в селе начал выращивать на огороде помидоры, которые только-только начали появляться в наших краях. Длинными зимними вечерами, отец вил из пеньки верёвки и плёл из них чуни, которые тогда были основной обувью крестьян. Никто ни в нашем селе, ни даже в соседних, не плёл так добротно чуни, как мой отец. За зиму он сплетал до 150-200 пар чуней, выносил их на базар и не было случая, чтобы он не распродал их. Этим промыслом занимались тогда многие крестьяне, но они позволяли себе добавлять в верёвки лыко, что делало изделие не прочным, поэтому их продукция не выдерживала конкуренции с продукцией отца.

К осени сад дал нашей семье большой, как и планировал отец, урожай яблок, груш и вишен. Огород дал нам помидоры, а пчёлы мёд. Всё это отец выносил на базар и к весне 1924 года наконец появилась возможность купить лошадь и корову. Эту лошадь и эту корову я помню до сих пор. С появлением их в хозяйстве, жить стало легче и наша семья из бедняцкой превратилась в середняцкую.

Между тем в жизни деревни того времени наступал сложный период.

Старший брат отца, Алексей Давыдович был избран односельчанами председателем комитета бедноты, на которые тогда, как известно, легла обязанность раскулачивания и создания колхозов по принципу: добровольно, но обязательно. Кандидатура Алексея Давыдовича устраивала как односельчан, так и районное начальство. Начальству импонировала его решительность, что, по их мнению, как нельзя больше подходило для скорейшего решения поставленной задачи. Алексей, однако, прежде чем принять важное решени, всегда приходил за советом к младшему брату, человеку осторожному и думающему. Между ними часто вспыхивали горячие споры, отец настаивал, что раскулачиванию подлежат только те, кто применял в хозяйстве наёмный труд, что организация колхоза должна идти только на добровольной основе. Алесей, понимая правоту своего брата, нередко отменял радикальные решения. Поэтому колхоз в Рогатике был сформирован только в 1930 году, в то время, как в других сёлах они были созданы на год раньше, с применением насилия, что привело их в дальнейшем к распаду. А к раскулачиванию была в Рогатике приговорена только одна семья, действительно разбогатевшая на наёмном труде.

Колхозное хозяйство отец понимал как кооператив собственников, то есть по-ленински. И поэтому он первым подал заявление в колхоз. Правление колхоза назначило его пчеловодом и в это дело он вложил всю свою честную крестьянскую душу, проявив себя весьма компетентным специалистом. Уже через два года он сумел из принятых им чахлых 12 семей колхозной пасеки создать полнокровную отличную пасеку из 30 ульев, которая давала колхозу 20% дохода. У него созревали большие планы поставить пчеловодство на промышленную основу, но началась война...

По состоянию здоровья и по возрасту ему полагались льготы, но на призывном участке он сказал: "Мой сын воюет уже вторую войну и я не могу не пойти на фронт". (Я в то время воевал на финской границе Карельского фронта). Он ушёл на фронт и погиб в боях за Украину.

Его сослуживцы, с которыми мне довелось беседовать, рассказывали, что никогда не видели его растерянным или подавленным, даже в самых тяжёлых ситуациях, складывающихся на фронте. А ему было из-за возраста нелегко сражаться на передовой. Даже сухой паёк, он не мог использовать в полной степени, так как зубы выпали и сухари ему приходилось перемалывать, завернув в полотенце или размачивать в кипятке, когда появлялась возможность.

Однажды на передовую приехали артисты и выступал балалаечник. После концерта Владимир Давыдович попросил у него разрешения сыграть на его балалайке. Тот неохотно протянул инструмент, но когда отец заиграл, у него даже глаза расширились от удивления. После окончания игры, он первым зааплодировал и сказал, что если бы отец был помоложе, его можно было бы взять в ансамбль. "Ваша игра была без преувеличения виртуозна",- сказал он. Владимир Давыдович выучился игре на балалайке ещё подростком. Упросил отца купить её и самостоятельно, по слуху, разучил много мелодий и даже сочинял свои.

В Херсонской области, в Ивановском районе, в селе Первомайском находится братская могила, в которой покоится прах около двух тысяч солдат, погибших в боях за нашу Родину, в том числе и прах моего отца. В могиле этой, я уверен, лежат такие же трудолюбивые, добросовестные, добрые и беззаветно преданные Родине люди, каким был мой отец, отдавший свою жизнь во спасение нашей с вами жизни.

Глава 3. Школа

В 1927 году,когда мне исполнилось восемь лет, я пошёл в школу. В Рогатике тогда была только начальная школа с двумя преподавателями. Первые два класса я отучился у Николая Трофимовича. Его отец до революции работал управляющим у помещика, сколотил капиталец и отстроил себе большой дом, впоследствии отданный под школу. Николай Трофимович педагогического образования не имел и ни читать, ни считать, ни писать толком я у него не научился. И только с третьего класса, который вела учительница Антонина Ивановна, я смог наверстать упущенное и стать хорошистом. Ей нравились мои чёрные глаза и она шутила, когда мы встречались, отгоняя коров в стадо: "Вася, что же ты глаза не помыл?"

Антонине Ивановне было тогда лет сорок. Это была небольшого роста, энергичная, миловидная женщина. С нею при школе жил её муж, со странной фамилией Бей-Цюк. Муж почему-то нигде не работал, люди говорили, что он по образованию экономист.

Окончил третий класс я одним из первых учеников и когда начались летние каникулы, Антонина Ивановна дала мне на лето задание прочитать журнал, не помню сейчас его названия. Однако журнал всё лето пролежал на полке, а когда я перед школой решил открыть его, то ужаснулся: он был так засижен мухами и тараканами, что представлял из себя ужасное зрелище. Нести его Антонине Ивановне в таком виде было немыслимо, но идти без журнала, я не смел. Страшно расстроенный, я объявил родителям, что в школу не пойду и что моё образование на этом заканчивается. "Вот сейчас прекращу дышать,- пригрозил я,- и умру". Потребовались большие усилия родителей, мамани, друзей, чтобы уговорить меня пойти в школу. Шёл я в школу, как на эшафот, не зная, что ответить, когда Антонина Ивановна спросит про журнал. Каково же было моё удивление, когда учительница, ласково встретив меня, даже не вспомнила о журнале, а когда я напомнил о нём, сказала,что подарила его мне. У меня камень с души свалился и радости моей не было предела. Учительницу я полюбил ещё больше и учиться мне захотелось неимоверно.

В 1937 году, когда я уже учился в институте, я узнал, что Антонина Ивановна попала под подозрение о причастности к эсеровскому мятежу в Ливнах в 1921 году. Мы, бывшие ученики Антонины Ивановны, решили написать в следственные органы, чтобы спасти её от репрессий. Я, Митюшка Мосин и Фёдор Барков, написали письмо, дав блестящую характеристику нашей учительнице. Помогло ли наше письмо, или по другой причине, но Антонина Ивановна была оправдана.