Миссия волонтёров

Первый улов — всегда морю. Прежде чем грузить рыбу в трюм, бросают за борт горсть соли и три мелкие монеты: «на удачу и сытость». Старики шепчут, что так задабривают духов волн. Христианству скоро четырнадцать веков, но духи - долгожители в памяти поколений.

Делёж должен всегда идти по чести. Если две команды поймали один косяк, делят улов пополам, даже если в одной сети больше. Спор решают старшины артелей. Нарушителя ждёт бойкот, а это, скажу я вам, хуже шторма. Нужно молчание на подходе. Когда замечают косяк, все замолкают. Говорить можно только шёпотом, чтобы «не спугнуть рыбу». Дети знают это с пяти лет. Однако мой сын орал сегодня как скаженный.

Знак святого Виллиброрда есть на каждом, даже самом завалящем судёнышке — маленький деревянный образ покровителя рыбаков. Перед выходом в море капитан касается его рукой, затем касается лба и бортов. После удачного лова — обязательна свеча у образа в церкви. Эти дни у иконы покровителя рыбаков будет восковое сияние. Существует клятва на канате. Если два капитана спорят о правах на место лова, они берутся за один канат и клянутся «на верёвке предков». Ложь в таком случае — позор на весь род. Не уверен, лучше уступи или договорись о совместном лове.

Первый день, славный, щедрый, напоённый солью и ветром близится к закату. Как только солнце своим краем коснётся горизонта, судно должно стоять на причале. А чтобы не было толчеи у берега, уходить с места лова начинают загодя.

Возвращаемся. Да и какой смысл задерживаться? Трюм до краёв набит трепещущей добычей, рыба грудами лежит на палубе, корзин больше не осталось, некуда складывать, негде разместить хоть ещё одну рыбину.

— К берегу!

Властно бросает Кэп, голос его, грубоватый, хриплый, разносится над палубой.

Гружёный драккар уже не режет волны с прежней стремительностью, он идёт тяжело, с достоинством, будто сытый морской зверь. Но и гнать его сломя мачты нельзя: в толчее легко не заметить другое судно, тогда беда. «Буйный ветер» движется степенно, вальяжно, с неторопливой мощью. Другие корабли, словно подданные перед своим дюком, почтительно расступаются, давая нам дорогу.

Швартуемся. Скрипят канаты, глухо ударяет о причал кранцевая доска. Харальд, ловкий и бравый, одним прыжком слетает на доски пристани и тут же расправляет плечи, играет мускулами, рисуется перед юными рыбачками, что смеются и перешёптываются друг с другом у кромки воды. Посмотрю я на него завтра утром, как он вставать будет!

Возле навесов цеха переработки уже собрались работницы. Они ждут уложенных в корзины трофеев моря. Им предстоит успеть многое до того, как ночь накроет гавань: почистить, засолить, разложить, подготовить к завтрашней торговле.

Рыбаки уходят на отдых, их смена окончена. Теперь наступает время других: начинается горячая пора для тех, кто превращает улов в провизию, кто хранит и запасает вкус моря для будущих дней.

Властно бросает Кэп, голос его, грубоватый, хриплый, разносится над палубой.

Гружёный драккар уже не режет волны с прежней стремительностью, он идёт тяжело, с достоинством, будто сытый морской зверь. Но и гнать его сломя мачты нельзя: в толчее легко не заметить другое судно, тогда беда. «Буйный ветер» движется степенно, вальяжно, с неторопливой мощью. Другие корабли, словно подданные перед своим дюком, почтительно расступаются, давая нам дорогу.

Швартуемся. Скрипят канаты, глухо ударяет о причал кранцевая доска. Харальд, ловкий и бравый, одним прыжком слетает на доски пристани и тут же расправляет плечи, играет мускулами, рисуется перед юными рыбачками, что смеются и перешёптываются друг с другом у кромки воды. Посмотрю я на него завтра утром, как он вставать будет!

Возле навесов цеха переработки уже собрались работницы. Они ждут уложенных в корзины трофеев моря. Им предстоит успеть многое до того, как ночь накроет гавань: почистить, засолить, разложить, подготовить к завтрашней торговле.

Рыбаки уходят на отдых, их смена окончена. Теперь наступает время других: начинается горячая пора для тех, кто превращает улов в провизию, кто хранит и запасает вкус моря для будущих дней.

Глава 8.

Амелинда

Просыпаюсь, а моего благоверного уже и след, и подушка простыла. Только сопит рядом доченька, мой верный созник по сну, особенно если спать под тёплым боком. Сонюшка у меня Кларисса, также как и я, не любит ранние подъёмы и рано укладываться спать. Входит тихонько Летти. Занимается своими обязанностями, «не замечая» меня, «я вас не вижу, вы — не существуете». Так уговорено.

Мне нужно утром время тишины, хоть несколько минут. Выдаются они редко, особенно после замужества. Поэтому я дорожу ими, как дракон — своим золотом. Это минуты - мой настрой на позитив.

Листаю в уме странички ежедневника: сегодня - первое, второе, то-то и то-то, пятое, десятое. Я не могу сразу врубаться с ходу в день. Ну не энерджайзер как некоторые, к примеру Идалия. Тем более в такую махровую средневековую рань, аж в шесть утра! Сплюше‑совуше нужен плавный переход. Минимум пять минут созерцания узора на балдахине, три глубоких вздоха, философское принятие нового дня и мысленное прощание со сном. Иначе есть риск , внутренне не проснувшись, случайно вступить в реальность и получить травму души.

Правитель всех нас покинул, ушел в отпуск за свой счёт. У него, видите ли, рыбалка! В государственных масштабах. Я ему шутя предложила на следующий год Элимара пригласить, так он этой идеей прямо загорелся!

В общем, одна я с помощницами на хозяйстве. С шести до семи утренние процедуры: йога, импровизированный душ из двух вёдер. Первое с тёплой водой, потом мочалка, второе ведро с холодной. Иммунка в условиях местной медицины — мой лучший друг и телохранитель! ББ не прощает небрежное отношение к здоровью. Поленишься одеться как следует по погоде или ноги мокрые быстро не согреешь, всё — симпатичные сопливые последствия обеспечены. Он помогает в серьёзных случаях. На мелочи не разменивается. Некогда.

Потом пакуемся в рабочее платье — доспехи правительницы, которые одновременно и испачкать не жалко, и статус подчёркивают, и позволяют незаметно спрятать бутерброд на случай внезапного голодного приступа. Первый лёгкий завтрак, чтобы мозг начал работать хотя бы на минимальных оборотах. С восьми до десяти документы, приём по текущим делам. Обычное утро средневекового топ-менеджера. Потом обход хозяйства и дворца. Часа полтора. Сегодня обход пропускаю. Есть дело. куда более важное, чем разглядывать копоть на кастрюлях и считать без конца увеличивающееся количество слуг на кухне.

Топаю сразу в прачечную. Там квартет крайне недовольных женщин, им приходится терпеть наше присутствие: моё, и пульпы из водорослей. Герцогиня занимает нужные чаны, занимает всю территорию. Вонь её подозрительной субстанции - главный ароматизатор пространства прачечной, и деморализатор дружного трудового коллектива прачек.

Я сделала большую ошибку. Надо было разлить её по ситам ещё вчера и выставить на воздух, на просушку. Несмотря на то, что я благородными ручками промывала эту субстанцию от мусора, затем взбивала со скоростью бешеного миксера, добавила щёлока, всячески лелеяла, — она бессовестно и безответственно протухла!

Но я не собираюсь её выливать — не для того я столько мучилась, чтобы сдаться на пороге триумфа. Теперь из этого лимона в виде отрыжки Шрека мне надо сделать свой лимонад — бумагу. Двух цветов. Из ламинарии — зелёную, из фукуса — красную. Условно. Может, получится болотно‑бурая с вкраплениями загадочных хлопьев, но мы будем называть это «авторским стилем».

Загодя заказала сита формата А4. Просто самая реденькая дешёвая ткань, что нашлась на складе тканей, натянутая на рамку из реек. Со столяра семь потов сошло, пока стругал гладенько. С кухни конфисковала все прямоугольные формы для выпечки пирогов с высокими бортами. Их обезжиривал всю ночь раствор всё того же вездесущего в хозяйстве щёлока — теперь они блестят, как новенькие. Срочно пришлось приказать вынести чан на улицу: в помещении уже глаза режет от запаха.

На выровненных по уровню досках расставлены формы, в них налита вода. Cюда я буду ставить сита, потом наливать пульпу. Опытным путём мне надо определить, какое количество этой зелёной жижи требуется на лист, чтобы вышла бумага, на которой можно будет писать. Сейчас неважен цвет. Это потом. Тем более не важен запах — я ведь не ароматную бумагу для дамских писем делаю, а стратегический запас для дворцовых отчётов. Просто количество, сколько наливать водорослевой пульпы для различной толщины.

У меня есть двенадцать сит. Значит, будет шесть вариантов зелёной и шесть красной бумаги. А может, картона, а может, мусора — научный метод, он такой: сначала эксперимент, потом выводы. Сито первое — навскидку, сколько, чтобы дно покрыло? Так, черпачок, запишем. Второе — полтора черпачка, он где‑то с пол‑литра, ну и так далее по нарастающей, шесть раз. Бормочу, приговариваю по‑русски, чтобы контролировать процесс: «Раз — хорошо, два — чуть больше, три — уже перебор, но пусть будет…» Все шесть образцов угнездились в двух формах.

Тем же методом разливаем красноватую жижу. Никто мне не помогает — смотрят издалека, забросив все дела. Может, боятся, что колдую? И то: в бурой вонючей жиже руки, смахнула прядь волос — украсила лицо зелёными разводами. Платье извозила так, что оно теперь само по себе произведение авнгардного искусства. В бытность мне мама говорила: «Готовишь, дочка, вкусно, но после тебя на кухне надо делать ремонт!»

Грязная, как ведьма, злая, как ведьма, воняет, как кикимора, шепчет непонятно что, как колдунья… Кто это? Правильно, ваша герцогиня! Двигатель прогресса и кошмар окрестных прачек.

Не знаю, сколько это должно стоять в воде. Чутка потрясла сита, чтобы ровнее распределилась жижа. Долго не рискнула оставлять: что‑то эта биомасса стала вести себя подозрительно. Вон уже пузырьки пускает, мало навоняла.

Как бы тут новая форма жизни не зародилась в процессе эволюции : вид "водорослевый гомункул".* Обязанности: изготовление бумаги. Характер: зловонный, требует зарплату. Вынимаю сита из воды и ставлю стекать на выровненные по нивелиру доски. Выступающая рамочка позволяет. Сушить отжатием не буду, время и солнце сделают своё дело. Ну, вроде всё?

- Подойди ко мне, ты ведь старшая прачка?

- Я, госпожа.

- Время от времени переставлять сита с мокрого места на сухое. Так держать в руках, так переставлять, чтобы уровень жижи был ровным. Смотри, вот так, понятно? Повтори! Молодец, старайся. Слишком часто не надо.

Освободилась, отмылась. По порядку у меня второй завтрак. У всех первый. Мы кушаем в семейной столовой. Той самой, где первый раз я увидела всю семью герцога. Сегодня нет Хессела и Харальда. Само собой, нет леди Маргарет.

Леанна скрупулёзно проследила за лечением леди, чтобы пожилая женщина не забывала пить своё суперполезное лекарство. Леанна во время похорон обыскала всю спальню и гостиную покойницы, но её архив так и не нашла. Теперь ясно, почему. Леди Джеральдина успела первой. Это было единственное наследство Герману от матери, точнее, приёмной матери. От обоих матерей.

Хьюгенн удивлён , что его супружница без особых затруднений вписалась в свою новую должность - секретарь - референт. Леанна захотела, чтобы у них с Гундой были разные названия должностей, да не вопрос! Лишь бы не препирались. Идёт "передел" территории. Девушкам трудно. Они путаются, кто за что отвечает.

Всё потому, что Его Светлость свинтил с должности. Добавил мне дополнительные полномочия и на рыбалку уехал. На неопределённое время. Такие тут порядки. Пока супруг на работе: рубежи родины защищает, либо чужие нарушает, а ещё лучше по Палестинам шляется, лишь бы дома не сидеть, всем заправляет жена.

Управляющий в её подчинении. Если леди с характером и знаниями. Иначе возвращаться некуда будет из Крестового похода. Хозяйство по щепочкам разнесут, по норам растащат. Для того девочек и обучают с хозяйственно - художественным уклоном. Сейчас я имею возможность оценить качество образования в нашем пансионе. На деле, применяя всё те же знания, что мы даём своим ученицам. Прекрасное образование мы им даём.

Но надо дополнить и развить тему: методы управления персоналом. Упёртый персонал. На всё имеет своё мнение. Нет. Они не возражают. Они просто делают всё по-своему. Как проще, легче, быстрее. В окно видно: прачка сложила сита друг на друга крест на крест и тащит их на сухое место на досках. Выхожу. Молча кладу их снова в поддоны. Жду, пока снова размокнут, выравниваю, потряхивая.

— Переноси, так как нужно.

Поджатые губы, вниз опущены глаза, чтобы я там лишнего не увидела. Таскает.

— Ты ведь поняла, для чего нужно аккуратно, ровно нести?

— Нет, госпожа, вы не объясняли.

— Не важно. Приказ надо выполнять как... приказано. Точь-в-точь. На сухое переносим по отдельности, сито держим ровно, не склоняя. Если листы бумаги получатся неровные, то снова размочишь и снова будешь сушить.

— Это будет бумага??? — она совершенно другими глазами смотрит на жидкую грязь.

— Если постараемся, не сразу, но будет. Белую тоже будем делать. Тухнуть жиже больше не дадим. Даже для леди будем с душистым ароматом бумагу делать. Это деньги в казну государства. Еда, лекарни, школы для детей, новые храмы и учебники, книги! Стиральные машинки! Механические отжиматели белья!

- Ах, если бы я знала! Но я всё видела и запомнила! Сегодня мне дети водоросли соберут. Промою, измельчу, замочу в щелоке, к вечеру в сита разолью. Помню, по сколько лить жижки. Только слов волшебных, нужных не знаю.

- Слова эти не важны. Можно молча, можно с молитвой. Главное запомнить, где сколько налито.

- Я метки угольком на сита поставлю, палочки — одну, две, три.

- К вечеру проверю. Откуда ещё сита возьмёшь? Этих еле от столяра добилась, такая долгая, сложная работа.

- Ваша Светлость, уж как-нибудь... Добьюсь.

- Посмотрим. А сделай сегодня подчинённым полдня выходной. Разрешаю, пусть отдыхают. Ничего, бельё не стухнет!

У жизни для меня припасено ещё много уроков.

Следующим пунктом — посещение русского лагеря на окраине города. Переодеться и взять письма. Я писала на русском всем друзьям сразу. Эмме и Верене переведут.

Написала в Ольденбург Ингрид, Мише и Лисбет; в Хагген для Амальхен, в Мюнн отдельное письмо для пансионерки Кристи.

Кларисса набисерила по два листа драгоценной импортной бумаги с двух сторон двум подругам: Ирмгерде фон Зиверс и Миллисент, виконтессе Ольденбургской.

Харальд отписал невесте Милли и её брату Реймонду.

Хессел накатал Элимару три листа с мыслями и планами по развитию королевства.

Леанна написала родителям, как она при муже в городском доме хозяйка, а во дворце герцога высокую должность, что сразу не выговорить, занимает.

Внушительный пакет получился. Все стараются передавать с оказией весточки близким и подарки. Я девочкам отправляю по тюку несравненного белого и серого козьего пуха. Мальчикам свежей копчёной рыбы. Надеюсь, сохранится.

Буянка перестала буянить и впала в другую крайность — в депрессию. Где-то в глубинах своей лошадиной сущности она выработала верную тактику: не подмазывайтесь к ней, не разговаривайте, не беспокойте. Она важна, она нужна мне. И очень даже прекрасно это понимает. Лошадка — моё живое авто. У неё настроение, характер, здоровье.

Хессел советовал временно её поменять. Постоит в конюшне на приколе — живо образумится. Есть много прекрасных фризов. На двойной порции овса и молодой траве выносливые животные быстро восстанавливают силы. Но они высокого роста. Буянка — маленькая, компактная лошадка, на неё я легко забираюсь, легко спешиваюсь, без посторонней помощи. Мне это важно. Самостоятельно седлать, чистить, кормить, поить мою одну лошадиную силу я научилась. Всё пригодится.

Поэтому-то сейчас мы с неразлучной четырёхкопытной подругой меланхолично трусим чуть впереди охраны, чтобы не глотать пыль. Да! Сразу, как кончилась грязь, началась пыль. Охраны сегодня вдвое больше. Десятка, что сопровождала меня из Мюнна, возвращается домой. Они своим авторитетом и неусыпным вниманием помогли мне утвердиться во власти. Они предотвращали переворот. Их методы охраны важных персон, наработки Вальдемара, начали перенимать герцогские гвардейцы. Я каждому выдала в знак благодарности небольшую премию, за доставку писем и подарков отвечают тоже они.

На окраине Леувардена, у кромки зелёных лугов, раскинулся палаточный лагерь русских переселенцев — временное пристанище пятнадцати крестьянских и ремесленных семей, чей путь лежит в германские земли через Фризию, прямиком к нам в Мюнн.

Несколько грубоватых, но добротных парусиновых шатров выстроились неровным полукругом, укрываясь от ветра за невысоким холмом. Старые полотнища когда-то были парусами, выцветшие под солнцем, кое‑где залатаны, но крепкие, как и люди, что под ними укрываются. Место жительства этих людей недалеко от берегов Ладоги. Почти у всех есть лодки, баркасы и старые паруса.

В таких шатрах люди живут рядом с полем в пахоту, страду, сенокос. Чтобы не тратить время и силы на дорогу в избу и обратно. Сельскохозяйственные угодья села иногда бывают довольно далеко от него.

Между шатрами натянуты верёвки с сохнущим бельём, развешаны сети, рыбацкие снасти. Инструменты для добычи пищи трудовой человек в зубах понесёт, если рук не хватет. В воздухе витает запах дымка от костров, печёных свежих лепёшек, которые женщины успели испечь утром на углях.

Мы заходим в лагерь. Воислав и все остальные наши воины шумно приветствуют вернувшихся сослуживцев: Хорса, Стояна и Горазда. Так радостно колотят друг друга по плечам, что нормальный человек давно бы упал. Меняются новостями, быстро, накоротке. До долгих разговоров дело ещё дойдёт. Я иду далее, с участливым вниманием разглядывая всё вокруг..

У края лагеря мирно щиплют траву несколько козочек. Рядом, в тени шатра, дремлет тёлка, изредка поднимая голову, взмыкивая и нервно оглядываясь по сторонам. Не верит своему счастью, что есть земля и трава, а не взмывающая вверх-вниз палуба. Возле неё, приткнувшись к тёплому боку, свернулся рыжий кот. Кто же у нас тут такой любитель животных, что не расстался даже при переселении за границу?

— Марфуша, гляди, чтоб коз не упустила — опять заиграешься! — окликает девочку лет семи полная женщина в клетчатом платке, помешивая что‑то в котле над костром. Пробует обжигаясь.

— Да я иду-иду, маменька! — отвечает та, послушно бежит к козам, подхватывая прутик. — Эй, Белка, ну-ка назад! Вот, значит, хозяйка кота, Марфушенька.

— А где отец? — спрашивает мальчик постарше, подходя к матери и сбрасывая хворост.

— У ладьи, с воинами. Давеча говорил, что завтра, даст Бог, тронемся. Ты бы помог мне лепёшки переложить, пока не остыли, с собой возьму, — отвечает женщина, кивая на корзину. — К закату в бухту пойдём, звали на помочь местные. Дело привычное. Путина.

Рядом, у соседнего шатра, двое мужчин осматривают колесо от телеги. Ну вот за каким хреном они его пёрли? Может, у вас тут и телега есть? Морем довезли?

— Смотри, Осип, ось-то подгнила малость, — говорит один, постукивая по дереву. — До Мюнна дотянем, а там новую делать.

— Дотянем,- кивает Осип. - Хоть спокойно, без скота доплывут, да и скотинке по земле-то всяко лучше добежать. Козлят в телегу посадим, мамки следом побегут. Эх, жаль, Злыдня нельзя было взять, вот козёл! Всем козлам козёл, его и волки боялись!

— Его только в море не хватало! Слыхал, бабы ворчат: «Когда же, мол, на землю твёрдую встанем? Опять завтра плыть».

— Да кто ж их не слышит, — смеётся первый. — Моя Таисия третий день мне про огород толкует. «Грядки, — говорит, — хочу. И капусту!» Огородница она у меня знатная, овощ у неё так и прёт, так и прёт!

— Хоть землицы бы боярин местный под огород поболее нарезал, — вмешивается подошедшая женщина, видимо, Тая, с корзиной дикого лука. — Без огорода какая жизнь? Мы ж не кочевники какие.

Cеверин таки получит своего бригадира овощеводов!

Любуюсь лицами девушек, женщин. Тихая красота. Овальные лица, узкие прямые носы. Глаза у всех круглые, больше, меньше, но круглые — серые, синие, голубые. Косы девушек и девочек из под платков льняные, золотистые, русые. Лица светлые, от солнца кожу стараются беречь. Платки повязаны низко, закрывают щёки. У замужних убор головной, мягкий повойник, полностью закрывает волосы, лоб, его спускающиеся сзади концы можно вывести вперёд и прикрыть шею и щёки от солнца. Скромно, неброско, но так ладно и гармонично смотрится народный костюм в сочетании с такой северной внешностью. Смотрю, не насмотрюсь, русские лица. Ладога, Псков, Новгород, Архангельск... Привет тебе, Амелинда, с родины.

Я одета по-дорожному, просто, но юбка у меня яркая, убор на голове диковинный - капор трубой, мне кланяются, стараясь не привлекать внимания. Занимаются своими делами. Люди отдыхают с дальней дороги, от тесноты, грязи, приводят себя и вещи в порядок.

Неподалёку от лагеря, на берегу реки Мидлзе, стоит зафрахтованная ладья. Потрёпанная, но надёжная. Она доставила переселенцев сюда, преодолев не одну реку и морскую гладь Северного моря. На борту ещё видны следы долгого пути: засохшая тина на бортах, царапины от камней, заплаты на парусах.

— Тихо пока, — замечает моряк из команды, глядя на небо. — Ветер попутный будет завтра.

— Дай‑то Бог, — отвечает второй из команды — Чем скорее до Мюнна доберёмся, тем лучше. Людишки устали.

Подходят наобнимавшиеся путешественники, им не терпится скорее рассказать обо всём, что они пережили в пути. Рассаживаемся на опрокинутые вёдра, коряги с берега реки. Моё маленькое войско собралось послушать их историю в полном составе. Свободные от дел крестьяне тоже подтягиваются к кругу, хотя уже слышали и даже сами уже стали частью этой истории.

- Ох и тяжёл был путь на родную сторону, Ваша Светлость! Много испытывал нас Господь, - начинает не спеша рассказ Хорс, самый старший из воинов, что двинулись в дальний путь в конце октября из Мюнна.

Он говорит обстоятельно, по порядку событий. На русском языке. Я наслаждаюсь музыкой старинной русской речи. Слушаю и прекрасно всё понимаю. Понимаю также и то, что многое надо бы вернуть в современную русскую речь. Столь ёмки и точны характеристики, в одном слове весь смысловой ряд. К примеру: «Свербигузка»...

- Не успели посуху много пройти, зарядиша дожди осенние, грязища, аки болото, измучились вскорости. Возок хулили, что застревает, волочили его из рытвин, но опосля сослужил он нам службу добрую.

Как грянуша в ноябре морозы лютые, воздали мы хвалу Господу, что есть у нас возок сей прочный с печуркой походной внутри. Почитай, избушечка на колёсах. Спим в нём ночью. Пища горячая, тепло, припас опять же он везёт и лошадям, и нам. А места пошли всё дикие, тракт мимоезжий в сторону ушёл.

Поставили полозья, ибо снег выпал и покров лёг. Легше стало ехать, быстрее, веселее. Путь по звезде держим и приметам. Людишек ни встречь ни в стороне совсем не стало.

Пёселя жалко, Баксик приснопамятне погиб. В охоте нам пособлял, о людях впереди на дороге возвещал. Разбойников издали почуял, мы изготовиться успели. Битвы не вышло. Расстреляли мы восемь человеков за миг краткий. Страшное то оружие, с такой-то убойною силою. Скоро видно войны иные грядут. Доспех от него тоже не защищает.

Про шатуна он нам лаял, лаял, а мы, дурни, думали на сороку — трещала она с нижних веток, тоже возвещала. Кинулся на него пёс бесстрашно. Характер был таков: на псарне вечно задирался, где ссора, там Баксик. Подрос он уже заметно, медведя помотал изрядно, но не отскакивал, аки иные псы, а терзал его как мог… Ну и он его…

Вспомянули про пистоли. Стреляли. Бакшиш там и погребён: на стуже мы ему яму выдолбили. Как человека хоронили. Я молитву Велесу произнёс, дабы принял. «Прости, Господи, душу мою грешную», — осенился крестом Хорс.

Совсем стужа наступили, леса поредели, полями едем. Деревенька попалась - уж русские люди обитали. В себя маленько вернулись, попарились, запасы пополнили. Лошади отдохнули, веселее пошли - поехали. И путь проезжий, и места знакомые, хотя и далече ещё до Ладоги.

В одну ночь метельную не доехали до трактира: едем-едем, всё нет и нет. Испужались, что с дороги сбились. Решили остановиться, ночевать, утром продолжить путь. Лошадей распрягать не стали, расседлывать тоже. Спим в возке, печурка теплится. Устали. Крепко спали.

Был бы Баксик - гавкнул, а так... Проснулись, как кони заржали, а нас понесло. Но недалеко. Разрывали волки лютые двух упряжных всей стаей, всю ночь пировали. Стрелять не стали - смысла нет: тьма, метель. Пули беречь надо. За себя не боялись: возок-кузовок дюже крепкий.

Ушла стая утром. Мы кликали своих коней, кликали. Испуганные они всё же табунком пришли. Спасло их, что не привязаны были. Так-то. Почитай, крепостью нам коробочка эта стала.