Миссия волонтёров

Полдень, солнце палит нещадно. Немного охлаждает бриз. Но вот — у края котлована показалась полоска ила. «Земля! — кричит кто‑то. — Показалась земля!» Вусмерть усталые, но счастливые люди хлопают друг друга по плечам. Ещё немного — и можно будет отдохнуть, зная, что скоро, как просохнет, здесь начнут пахать. В этом году сеять нельзя, но на будущий год, когда дожди вымоют соль, крестьяне получат приличный клочок суши.

Наблюдатель кричит: «Уровень упал сразу на пять ладоней! Ускоряемся!». Вращатели прибавляют темп: «И-эх, И-эх, И-эх» — откуда-то из нутра идут помогающие труду звуки. Вода льётся непрерывным потоком в канал, уносясь к морю.

— Ну что, — подбадривая, говорит Маркус, — скоро будем заканчивать. А потом — к костру, кашу варить. Его Светлость сегодня угощает.

Люди продолжают, изнемогая, вращать рукоятку — вода уходит, обнажая илистое дно. Гвардейцы припахались как должно, пусть понимают и ценят труд фризского крестьянина. Постепенно уровень падает, и вскоре на месте лужи появляются первые клочки осушенной земли. Копают яму — углубление, куда стекают остатки воды. Туда передвинули один насос и в минуту вычерпали. Так, шаг за шагом, с помощью простого, но гениального древнего механизма, фрисландцы отвоёвывают свою родную землю, политую потом у Северного моря. Героический народ.

Пора возвращаться, дело к ужину, у меня семейство голодное. Десять тоже голодных, грязных, облепленных водорослями гвардейцев, похоже, сильно устали. Едут молча, без вечных своих плоских подначек.

— Вольф, как приедете во дворец, сразу везите наш улов к прачечной, в хозяйственное крыло. Заодно вам сумки постирают. А мы немного отстанем, пекарни проверим.

— Амелинда, вечно ты работу найдёшь, когда прежняя закончится, домой пора, ужин скоро.

Ишь, тоже, стало быть, проголодался, муженёк привык к режиму питания. Раньше мог в любой момент на кухню послать за едой или послать далеко того, кто пришёл про еду напомнить. Бессистемно питался, бессовестно игноря присутствие себя как суверена за ужином. Приходил, только когда по протоколу полагалось. Сейчас мы завтракаем с семьёй, а ужин проходит в приятной, торжественной обстановке главной трапезной — столовки четырнадцатого века.

— По пути, Хессел, по пути, заглянем и всё. Вольф, возьми виконтессу к себе.

— Мам, он грязный! Не сяду я с тобой! Отстань, убери лапы!

В городе около десятка пекарен, все не все, но кого-то проверить надо.

— Леди Амелинда, можно мне с друзьями на ужин придти? - Это хорошо. надо знать, с кем пасынок дружит.

— Можно. Только сидеть будете раздельно. Вот, бери сестру в седло, езжайте за гвардейцами.

— Гвардия, разделись! Первая пятёрка — Их Светлости. Вторая — виконт с виконтессой.

Вот первый объект. Центральная пекарня. У окна выдачи небольшая очередь, человек пять-шесть. Мы спешились, ответили на приветствие, зашли через массивную дубовую дверь внутрь. Там был мир неустанного, практически круглосуточного труда. Пекарь — одна из почётнейших профессий Средневековья.

Пекарня была старая, поколения пекарей пестовали тут тесто со дня основания города, точнее, тогда еще села. Помещение тесновато, темновато, СанПиНом, конечно, не пахнет. Зато пахнет терпким духом ржаной муки, что смешивается с медовым благоуханием опары, а над всем этим царит божественный аромат свежевыпеченного хлеба.

В центре зала доминирует огромная печь — сердце пекарни. Выложенная из грубо обтёсанного камня, она дышит жаром, от которого дрожит воздух. Её сводчатый проём чернеет, словно вход в пещеру, а на кирпичной поверхности пода ещё видны следы от лопаты пекаря. Рядом сложены аккуратные поленницы сухих дров — это дары моря, они дают ровный, сильный жар. Угли сильно вспыхивают жёлтым. Цвет огонькам придаёт морская соль, натрий, что пропитал топливо.

У стены тянется длинный деревянный стол, подпылённый тонким слоем муки. На нём лежат вынутые куски теста, круглые хлебы в формах, ожидающие отправки в печь. Рядом — массивная кадка с закваской, от которой исходит кисловато‑сладкий аромат брожения. Наша культура дрожжей прекрасно подружилась с местными штаммами, а от муки вообще балдеет!

Несколько мешков с мукой стоят у стены, но они заметно похудели, зашиты заплаты грубыми нитками. На мешках мелом выведены цифры — остаток на день. Из специй только соль, остальные приправы к выпечке давно исчезли: теперь хлеб не лакомство, а средство выжить.

Возле печи хлопочут работники: один ловко орудует длинной деревянной лопатой, отправляя хлебы в жар, другой замешивает тесто на широком столе, а мальчик лет двенадцати просеивает муку через льняное сито. Их лица раскраснелись от жара, но движения точны и привычны , годами отшлифованный ритм ремесла. Быстро отдав дежурный поклон, каждый сосредоточенно занимается своим делом.

Узкие окна под потолком пропускают скудный свет, который дробится в облаках мучной пыли, танцующей в воздухе. На полу широкие каменные плиты, покрытые тонким слоем муки. В углу стоит большой деревянный жбан с водой и ковш , чтобы утолить жажду от жара.

Над всем этим царит хозяйка пекарни — низенького роста женщина, чем-то похожая на сову, её поклон похож на растопыривание перьев. Ей некогда разговаривать с нами. Она крутит головой в плотно повязанном платке с кончиками, завязанными на лбу, следит за процессом, пробует закваску, проверяет жар печи, время от времени вытирая пот со лба белым рукавом. Взгляд хозяйки строг и внимателен, она знает: хороший хлеб рождается не только из муки и воды, а ещё из терпения, опыта и любви к своему делу.

- Есть трудности с чем? Вес мешков полный? — спрашиваю я на ходу, заглядывая в мешок, хочу увидеть качество муки, что Хессел купил в Ольденбурге у Элимара.

- У нас есть большие весы, госпожа. Мы при приёмке каждый мешок взвешиваем, не ленимся. Трудности есть. Дочь вот беременна. Замена на выдачу нужна, а я чужим не доверяю, может, пришлёте кого?

Ближе к окну выдачи стоит стол. На нём готовые, остывшие от жара хлебы. Молодая, до коричневатости лица конопатая девушка, зубчатым ножом бережно, чтобы не было крошек, режет каждый каравай на восемь частей. Её живот под плоёным фартуком уже лезет на нос.

Я обещаю прислать. Муж тянет руку к кусочку довеска, пробует, а в окно заглядывают горожане. Всем любопытно, как их хлеб придётся дюку.

- Герцогиня, дочь не зря говорила: этот хлеб вкуснее, чем наш. Он даже сладкий. В чём же дело?

- Заваривать надо крепче муку на опару, ослащается она от этого, — выдаёт секрет пекарка.

Есть небольшие рычажные весы для хлебной пайки, людям видно результат взвешивания. Норма хлеба — триста грамм, полторы марки на человека. Один каравай используется на довески. Ловкие пальчики бережно берут и кладут на чашу сверху куска маленький, на полукуса, кусочек.

Каждый день у двери выстраивается очередь. Люди стоят, тихо переговариваясь, сжимая в руках карточки — деревянные бирки с проколотыми знаками. Они знают: сегодня им достанется ровно столько, чтобы иметь силы, но недостаточно, чтобы насытиться только хлебом. Слава богу, уже есть другая пища. Все ждут, потому что хлеб — это жизнь, пусть даже такая: скудная, жёсткая, отмеренная по крохам, граммам.

Запах тёплого хлеба, простого, грубого, крестьянского, просачивающийся сквозь окно и щели двери, напоминает очереди о том, каким был мир, когда хлеб был не мерилом выживания, а символом достатка и тепла. Да, хлеба мало. Ноон есть. Его мало, но он вкусный.

Этот хлеб без опилок гидратцеллюлозы, без обойного клея, без коры берёзовых веток и сосны. В нём нет мясокостной муки из туш павших животных и семян дикорастущих трав. Блокадный хлеб по консистенции напоминал сырую глину. Он был плотным, непропечённым внутри из-за нехватки энергии, тяжёлым и практически лишённым вкуса и запаха. Суточная норма выдачи составляла сто двадцать пять граммов на человека в самые тяжёлые периоды. Я помню. Я — ленинградка. На той земле, где правим мы с мужем, люди не будут голодать. Любой ценой. Я так решила.

В другую пекарню сегодня не поедем. Нет смысла. Инспекция должна быть неожиданной. Наш небольшой отрядик, вновь процокав две улицы, вернулся в порт, оттуда нам ближе ко дворцу, самый короткий путь. Стоит только выехать на открытое пространство, ветер берёт, дует сильнее, резкими, как взмах ножа, порывами сечёт лицо. В трубу моего капора ничего не видно, я наклонила голову вниз и просто положилась на присмиревшую Буянку, она идёт мордой набок. Тоже ветер не нравится. Ничего ей тут не нравится. Особенно лошадиный паёк. Крутые бока уже опали, не лоснятся.

В порту странное оживление, слышатся на фоне противного крика чаек возбуждённые голоса множества людей. Я поднимаю свою «подзорную трубу» на лице. Да, настоящая труба бы сейчас не помешала. Но Андреас зажал и её, и бинокль.

Горизонт прорезает тёмный силуэт — чужой корабль! Третий за месяц. Да вы что, с ума сошли?! У нас же карантин, ну сколько можно повторять?!

На сторожевой портовой вышке гордо реет чёрный флаг, обтрёпанный нордом, немного выцветший от солнца. Он висит здесь не для красоты: дважды уже появлялись суда, оба раза, едва завидев этот зловещий знак чумы, пускались наутёк! Со всех парусов, на всех вёслах, только их и видели! Вот он, наш страж порядка: чёрный флаг, вестник нешуточных бед.

«Лучше перестрахаться, чем недострахаться», так говорит начальник порта. Он прав. Банк Гольдштейна, с моей подачи, запустил новую услугу «Страхование». Но я не смогла подобрать слово из средневекового словаря и назвала эту услугу по-русски: «Страховаться», что означает «страх заховать, спрятать». Ну как услышали, так услышали, я не виновата. Некоторые уже «застрахались» от пожара и потопа — ну прямо спасение для вечно нервных на эти темы горожан. Актуальные — огонь да вода, две вечные напасти…

А этот корабль — будто и не видит нашего предостережения! Ни во что не ставит! Идёт прямо к берегу, парус спущен, гребцы мерно опускают вёсла в воду.

Приближается — и становится ясно: судно не из маленьких! Длина — метров двадцать, ширина — семь‑восемь. Хессел, знаток своего дела, тут же прикинул: при таких габаритах грузоподъёмность — где‑то тонн двести. Ладья, да, самая настоящая, создана для речных просторов и прибрежных морских путей, для каботажного плавания. Но сейчас она идёт прямо к нам — вопреки флагу, вопреки карантину, вопреки всему.

Сердце невольно сжалось в тревоге: что за люди на борту? Что им нужно? И почему они так упорно рвутся к нашему берегу?.. Судно приближается, становятся видимыми подробности.

На носу — резная голова грозного зверя, оскаленный волк, готовый броситься вперёд. Глаза у него — будто живые! Видно, вставлены камни — то ли янтарь, то ли тёмный агат, — и они сверкают, смотрят вперёд, ведут судно сквозь волны, указывая путь через все бури и штормы.

Вдоль бортов висели щиты — красные, синие, с затейливыми узорами. Они играли красками на солнце: алый пылал, как утренняя заря, синий отливал глубиной морской волны.

Паруса были свёрнуты, но я легко могла представить, как они расправятся на ветру — большие, сероватые, чуть потрёпанные в дальних походах, с изображением в центре круга. Может, там дракон, обожаю драконов, а может — знак рода или племени, прошедший через века.

Ладья плыла плавно, без спешки, но в этой неспешности чувствовалась уверенность — не ленивое дрейфование, а гордая поступь владычицы вод.

Зато на сторожевой башне спешно готовились к защите от непрошеных гостей две пушки. Орал на заряжающих лысый пушкарь, что давно соскучился без настоящего дела. Наши пять гвардейцев подъехали к самой кромке воды и обнажили мечи, из складов, таверн выбегали вооружённые люди.

- Хессел, почему так агрессивно встречаете? Вы же не знаете, что за люди, чего им нужно?

- Линда, спрячься вон в том каменном складе и не выходи.

- Хес, Хессел, ты меня слышишь? Пошли сначала лодку, пусть узнают, кто это, зачем прибыли? Нападать они не будут, они же видят приготовления.

- Похоже на беженцев от чумы, Ваша Светлость. На палубе скарб, животные, бабы и дети.

- Или с грабежа возвращаются, везут пленников и их добро, — ищет повод пострелять пушкарь. — К нам по пути решили заглянуть, может, мало добра взяли.

Если бы не этикет, так бы и плюнула на лысину! Кровожадный тип.

- Даже если беженцы — не пускать, под прицелом держать! — отдаёт команду муж - главнокомандующий, но лодку навстречу всё же отправляет, с наказом орать издалека, три матроса и один матюгальник выплывают в бухту, с ладьи тоже спускают лодчонку с одним переговорщиком.

- От чумы бегут, чуму везут, не надо нам их, своя шкура дороже! — слышится от толпы портового люда.

- Сейчас узнаем, кто таковы. Дюк решит.

- Если из пушек расстреляют, то людей топить или не топить, Ваша Светлость? — интересуется своей частью работы гвардеец. — А не то доплывёт малец, у меня рука-то и дрогнет.

- Хессел! Я требую...

- Ты ещё здесь! В склад её, быстро!

Чтобы не потерять чувство собственного достоинства, я сама направляю Буянку к складу за моей спиной. Он длинный, приземистый, каменный. Чего Хессел боится? Что пушечное ядро в меня попадёт, с поворотом на сто восемьдесят градусов? Я просто заехала за угол и скрылась из виду. Но море и ладью, а рядом две лодки мне видно отлично.

Перетёрли. Наши гребут назад. Доклад герцогу. Он долго думает. Потом как гаркнет:

- Линда, езжай сюда! Я тебя вижу!!!

Ну и голосина! Точно, он же на поле боя командовал! Чуть седло не обмочила. Врёт, не видит. Под этим углом невозможно. На понт берёт, уже хорошо меня знает. Я что, товар, на складе быть, когда такие события разворачиваются?

Величественно выезжаю на Буянке из-за укрытия. Ветер свистит прямо в мой длинный капор, я его стаскиваю, надоел. Под верхним головным убором у нас, у средневековых дам-с, всегда есть нижний. У меня это сейчас нечто вроде монашеской балаклавы, правда, с открытым лицом и синего шёлка с тонкой работы вышивкой. Пристойно.

- Жена моя, тут сказывают, проездом через Леуварден прямиком в ваш Мюнн люди едут. Проходу по Милддзе просят.

- Кто бы мог быть? Имена хоть назвали?

- Судно зафрахтовано русичами: Горазд, Одинец, Хорст.

- Родичи! Родименькие мои прибыли! Хес, ты слышишь, родня моя! - голосила я, забыв про всё на свете. - Давай пропускай! На Руси чумы нет и не будет, если до нас не дошла! Слава Господу всемогущему! По воде прибыли, а мы по суше ждали, да не так скоро.

- Умно, умно. Видишь, грязь непролазную морем да реками обошли. Груза много смогли взять. Осадка низкая, может, на торг привезли чего? Как думаешь?

- Да отдай ты приказ сначала! Узнаешь. Видишь, люди семьями, с имуществом. Намаялись. Пушкаря своего заткни, не терпится ему!

Карантинный флаг пополз вниз. На судне поняли правильно, раздались слышимые даже сквозь ветер и шум волн радостные вопли. Ладья медленно, осторожно принялась приближаться к причалу.

- Хлеб-соль мне из таверны, быстро! - бросаю за плечо, не глядя.

Бросают швартовы, наши морячки бойко хватают, наматывают и завязывают на крестовые кнехты толстые канаты. С борта начинают спуск трапа. Скорее, скорее! Я первая, они должны увидеть меня первой, толпа пропускает меня, стою почти у кромки, вот-вот волна оближет ноги.

- Ваша Светлость, хлеб!

Блин, вот же немчура бестолковая! На подносе горкой красуется образцово нарезанный на тонкие ломтики каравай. Сбоку грязная деревянная, но доверху полная солонка.

Спускаются первыми важные незнакомые мне люди, топают, утверждаются по тверди земной ноги. По одежде да богатым шубам внакидку видать: русские купцы-молодцы. Старики-то дома сидят. Барыши считают.

- Отведайте хлеба-соли земли королевства Ольдфрисландского, гости дорогие! - слегка склонив голову, приветствую земляков на неплохом старославянском. Воркования с Гордеем пригодились, также общение с наёмниками на их родном языке.

- Благодарствуем, добрая хозяюшка! - берут кусочки, переглядываются, но серьёзны. С хлебом в руках тут не шутят. Макают щедро в крупную грубую соль, со смаком, не торопясь съедают до крошки. Обтряхивают густые длинные бороды.

- Приветствует Вас на своей земле супруг мой богоданный, герцог Фрисландии, Его Светлость Хессел Мартина, - веду рукой в сторону мужа. Он цветисто, по протоколу, приветствует. Я толмачу.

По трапу, впрочем, его уже отбортовали, есть канат, перила, значит, уже сходни называется, спускается троица суровых "родственников". В полном парадном воинском облачении, при оружии. По значительным лицам видно: не зря съездили. С результатом.

- Брат мой Горазд, мы с супругом приветствуем тебя, твою семью и род твой на земле Фризской, хлеб-соль! Ему я уже кланяюсь как мужчине родственнику, голова и плечи ниже. Он удивлён до крайности нашим родством, молча жуёт хлеб.

- Брат мой Хорст, мы с супругом приветствуем тебя, твою семью и род твой на земле Фризской, хлеб-соль. Он присоединяется к Горазду. Пока рты их заняты, а Одинец замешкался на сходнях, объясняю им, что пра-пра-пра-бабка моя была родом с Ладожских земель, мы наверняка шести- либо семиюродные родственники. А если и нет, то землячка я их. И всё тут! Я так рада землякам, что только что с моей родины прибыли, пусть из другого времени, что наверняка бы и с поцелуйным обрядом не замешкалась, но на подносе хлеб, а не чарка.

- Брат мой Одинец, мы с супругом приветствуем тебя, твою семью и род твой на земле Фризской, отведай наш хлеб-соль. Одинец подозрительно зеленоват, ему не до хлеба, на земле бы постоять.

- Болезнь морская одолела? - спрашивает Хес, я перевожу парню. Но он и так поймёт, фризский язык от немецкого мало отличается.

- Пара минут на твёрдой земле, всё как рукой снимет.

И точно, вот уже повеселевший, порозовевший Одинец домолочивает хрусткую корочку. Я заметила, как он глазами выбирал, мы, любители корочек, все родственники между собой!

Всем сходящим на берег я просто по-русски говорю: «Хлеб-соль, дорогие земляки!».

Видно, люди очень устали. А их много. Тут точно не три семьи. Палуба постепенно освобождается, я послала ещё за хлебом. Одни спускаются, тут же осеняя себя крестом, оседают на песок, видимо всё ещё качает. Другие доходят до откоса с травой и садятся там семейными кучками. Я насчитала пятнадцать групп, некоторые привезли козочек. Была одна тёлка. Боже мой, как они плыли все? На палубе, без укрытия, в тесноте, с животными. А ведь ещё экипаж есть. У владельцев судна небольшая каюта имелась.

- Хессел, это моя родня проездом. Сначала Миддлзе, потом Хунте, а на берегу уже баронство наше. Жить к себе барон звал. Деревня ещё одна будет.

- Богато у тебя родни, жёнушка! - смеётся Хессел. Он уже узнал, какой груз в трюмах ладьи, ему теперь не терпится заняться проблемой — как отбить товар у местных купцов, что уже хищно присматриваются к гостям.

- У них есть шатры с собой, люди простые, не родовитые, тепло уже настало, разреши стать им табором за городом у реки, где дома кончаются.

- Не зазорно будет?

- Да вовсе нет, им главное отдохнуть пару дней, да скорее далее в путь. К севу торопятся успеть, май-то в разгаре.

- Братьёв на пир с жёнами зови.

- Неженатые.

- Матушек тогда их пригласи.

- Не положено русским женщинам на пиры с мужчинами ходить. Отдельно позову. К себе. Но завтра.

Глава 6.

Хессел Мартина.

Всё-то мы на виду, всё на людях, под пристальными взглядами подданных. Даже в опочивальне нет покоя: наша милая дочь повадилась забираться к нам в кровать посреди ночи, как кутёнок прильнёт, посапывает. Ну что тут сказать, не гнать же. Линда уходит из своей спальни ко мне на ночь, а она привыкла с ней вместе почивать в Мюнне. Просыпается у неё в спальне одна и топает к нам. Жена говрит, что ей это сейчас нужно, для правильного развития души, восполнить недополученное ранее. Так что любимся теперь урывками, как любовники, где ни попадя, где придётся, в укромных уголках дворца... Смех и грех, говорит жена, а мне нравится!

Просыпаемся втроём, разбегаемся. До позднего завтрака обязательно лёгкий отвар либо воду пьём и к делам. Дочка отправляется на учёбу: мы выписали для неё троих учителей из Голландии, да и сами с Амелиндой решили взять часть наук на себя. Пусть познаёт мир под нашим крылом — как птенец, который учится летать рядом с родителями. Если что-то упустим, в пансионе наверстает — так решила моя мудрая супруга, и я с ней согласен. Через год, к тринадцати годам, можно будет подумать об этом.

Амелинда обычно с утра обход по всем службам дворца и по мастерским делает: кто чем живёт, дышит, как работают. Заказы у неё везде, вещички всякие ей надобны. Но сегодня она поедет с охраной в лагерь к воей дальней родне. Хочет помощь лекарскую предложить, кому надобно. Поговорить с людьми, опять же, узнать, как родина далёких её предков по материнской линии поживает. Какие новости опять-таки на Руси? Небось всё воюют, междусобицы устраивают, так же как и в Германии, впрочем... Но мы-то в своих землях уже образумились, слава небесам!

Мне спешить надо, потому рано встал, еще до того, как цветочки мои проснулись. Купцы наши фризские оголодали без товару с запада да юга. Сейчас накинутся на приезжих русских торговцев, вмиг растреплют. Торговля у нас — дело свободное, не важно, кто ты, хоть трактирщик, хоть герцог, хоть купец первой гильдии. «Кто первый встал, того и тапки» — такой справедливый принцип. Тому нужнее, значит.

Хьюгенн сонный, уже ждёт, зевает, крестит рот, с ним рядом жена молодая, Леанна. Шустроглазая дамочка. Помню её, камеристкой у незамужней леди Амелинды служила. Вот та её и вызвала к себе. Секретаршей попробует быть. У Ридигунды подучится, будет помощницей супруге моей в делах. Вот семейная пара будет дружно трудиться на пользу правителям, а значит, государству.

Я замечаю, что жена постепенно набирает всё больше женщин в службу. На места, которые управляющий оставил свободными, потому что прежде, до сокращения штатов, там работали воры да ленивцы. Линда проталкивала своих знакомых вдовиц, девиц и даже замужних женщин, как, например, Леанну. Она создаёт вокруг себя круг верных людей, думая, что я не замечаю. Пусть. Это правильно. Даже садовник, пересаживая деревце в другое место, берёт часть почвы со старого.

Приехали. Алые полосы рассвета окрасили небо, и море мерцало, как расплавленное золото. Люблю час рассвета на море. Оно спокойное, будто тоже спало ночью, как люди. Я подгадал верно: пришёл ни свет ни заря, пока воздух ещё свеж, немного зябко, а тени длинны, как копья моих стражников на посту. У росской ладьи уже собираются грузчики — лохматые со сна, заспанные, но уже готовые к работе. Они потягиваются, перебрасываются срамными шутками, отряхивают об колено пыль с грубых рукавиц. Подъезжают грузовые телеги — скрипят колёса, фыркают лошади — и выстраиваются ровными рядами.

Купцы будут выбирать временных работников, грузчиков, возчиков. Часть товара продадут уже с трапа, я пришёл именно за ним — за зерном, воском, медом, дёгтем, мягкой рухляди мне в этот раз не надо. Казённые и даже мои деньги все уйдут на зерно, остальное — как договоримся.

Прибыли из гостевого дома два брата, мы вчера накоротке успели поговорить. Они наш язык знают не очень хорошо, но германское наречием владеют, купцу надо много наречий знать, иначе успеха в торге не будет. Узнал, что за товар пришёл морем. Потому я тут ни свет ни заря.

Тяжко нам, приморскому городу и стране, без товара морского — словно кораблю без сорванных в бурю парусов. Не движется дело. Всё у нас на него завязано: торговля, ремесла, пропитание, сама жизнь населения. Без малого год никто не входил из дальних стран в нашу уютную бухту — она, обычно шумная и оживлённая, сейчас словно в полусне. Потому рады мы всем городом этому судну, пусть будет первой ласточкой.

Сначала осмотр товара. Я имею дело со старшим братом, именем Михайла, он в своём деле толк знает, я тоже знаю порядок, так что дело движется. Засновали, как муравьи по цепочке-трапу, грузчики, каждый с мешком. Я могу залезть в любой и любой же взвесить. Они заявлены весом в два с половиной пуда каждый. Я показываю Михайле стилосом подсчёт:

- Ваш один заявленный пуд — это шестнадцать килограммов будет. Если два с половиной ваш мешок тянет, то будет весом сорок килограмм. Вот весы, вот разновесы в мешочках. Взвесим.

Хьюгенн с грузчиком угнездили на одной огромадной чаше мешок, на другую кладём три по пять мешочков, и стрелка начинает ровняться, колебаться, но ровно не встаёт. Кладём малый, килограммовый, стрелка движется, дрожит, но равного веса нет.

- А надо бы нам ещё мешочек малый добавить, что-то маловат ваш пуд, ну-ка! - Я кладу на весы довеском полкило, наконец стрелка стоит ровно. Купец крякает, чешет бороду. Мы оба понимаем, что большой мешок ведь тоже сколько-то весит.

Помошники живенько прикидывают ещё десяток мешков, взятых наугад. Везде самую малость недовес.