Миссия волонтёров

- Михайла, без обиды, товар хорош. Доброе зерно. Но ваш пуд — это наши пятнадцать с половиной килограмм. С того и будем считать. Ведь, кроме веса мешка, зерно немного влажное, это понятно. Сушить будем. Воздух морской, речной влажный, ничего не поделаешь. Но чистым весом всяко меньше выходит.

- Ваша Светлость, басит купец, вытаращив коровьи карие глазищи, — так и песок ваш в разновесах влажный, ровно получается! Он разводит руками, призывая в свидетели всех, кто слышит торг.

- А у нас не песок в разновесах, — невовремя влазит Хью. — У нас там соль!

- Соль??? Как соль? Покажите, я не верю!

- Да Бога ради, в обманщиках не ходим! — управляющий кинжальчиком тычет в малый мешок, в дырке серая крупная соль. Но купец снова не верит и пробует её на вкус.

- Право слово,соль заместо песка. Вам что, девать её некуда? — его глаза сейчас вылезут из орбит.

Хьюгенн долго кашляет, наверно, синяк на рёбрах будет. Ну, пусть себе прокашляется. Вдруг бы не то брякнул? Говорил я ему: «Поперёк батьки в пекло не лезь», нет, вечно что-нибудь да вставит.

- Уважаемый Михайла, девать нам её есть куда. Эта к торгу приготовлена. Вглубь скоро повезём. Видишь, взвешена уже. Ну попользовали разновесом, с неё не убудет. Казённая соль, с государственных складов. Строго учтена.

- Много ли той соли? Каковы цены оптовые?

- А много ли того зерна, а есть ли пшеница, овёс, пшено, ячмень? А чего мы тут на ветру как зяблики стоим, торг можно и во дворце вести.

Тот же возница, что привёз купцов, везёт их во дворец. На боку легкой коляски нарисованы жёлтые и черные клетки, шашечки. Чтобы люди видели, это такси — наёмный возок. Таксисты платят налог в казну, небольшой. Зато овёс им с государственных складов в первую очередь. Город небольшой, поэтому такси всего три: у порта, у рынка и возле дворца. Так и колесят весь день. Я и управляющий, как конвой — следом. Чтобы гости с пути не сбились, не передумавши. По пути замечаю разочарованные физиономии двух наших торгашей, спешивших в порт. Кто первый встал — того и тапки!

Завтрак нам накрывают в семейной столовой. Тут нет верхнего и нижнего стола. Негоже торг вести с позиции власти. Не знаю, где как, мой закон таков: в торге все равны. Амелинда однажды меня спросила, почему только в торге? Есть ещё места, где все равны. В бане, например. Значит, в баню тоже пригласим. Про русичей слух идёт, что больно чистоту блюдут, моются каждую субботу в избёнках с жаром, паром.

У меня теперь тоже такая есть, как в Мюнне. Велел поставить, недавно достроили. Полюбил я баню. Там не только тело — душа отмывается, и сердцем мягчеешь. Словно корка из засохшей крови войны растворяется, забывается самое страшное.

Мы рассаживаемся. Старший брат по правую, младший по левую руку.

- Торговым гостям всегда рады. Михайла и ты, Любомир, скрывать не буду, сами всё видели — пустой порт. Чёрной смертью всех пугаем, чтобы, пока не утихнет на западе и юге чума, оттуда корабли к нам не шли.

- Верно всё, Ваша Светлость, жизнь дороже товару. Мы тоже хотели уйти. Если бы не пассажиры, точно ушли бы. Воин Хорс сказал, хитрость это у вас, от чумы чумой спасаетесь.

- Угощайтесь, стол семейный. По-простому, не для пира.

- Соль на столе такую гожую где берёте? Своя-то у вас соль груба да сера.

- Тоже своя, с нашей солеварни. Для аристократии. Сорт высший, выварочная. Пока мало. Приедете ещё, сделаем. Коли в цене сойдёмся.

Торговались вприкуску долго. Жена подошла. В русском платье. В короне русской. Заворковала, тихо заулыбалась, скромно потупя синие очи. Что ни слово купцам, то хвалебное, что ни движение бровями, то ума помрачение. Улыбка тонкая, только намёк. Ещё блюда принесли. Блины успели затеять быстрые. Икру эту видеть уже не могу, а гости черпают ложками в блин, потом в рот, да нахваливают, нахваливают. От вина отказались, так Линда их пельменями удивила. Пока мы торг вели, кухня в поте лица трудилась. С плиты всё несут, да несут. Вот так вместо завтрака пир получился. Харальд с Клариссой подошли, поприветствовались, сели, вкусно поели. Отпустил.

Вот уж и купцы пояса распустили, да и мне что-то тяжеловато стало. Обжорство ни к чему. Голова плохо работать будет.

- А как товар друг другу перекинете, то милости просим, гости дорогие, в нашу баньку. По русскому обычаю, с вениками разными, с паром добрым! Его Светлость сам вас попарит, охочий он до бани, прям как русский!

- Ох, добро бы, добро бы! Спаси Бог хозяюшка, с дороги морской банька к телу как масло к блину, надобна.

Видно, как довольны торговые гости выгодой неслыханной. За каждый целый мешок дорогой, всегда нужной соли всего то одиннадцать мешков ржаного зерна сторговали. Овёс и ячмень те известно дешевше, их по пятнадцать мешков за мешок соли отдают. Пшеница у них отборная вышла. Год хороший был. Ждали долго, чтобы к весне хорошую цену взять. А она из - за большого урожая взяла да и не повысилась! Так всё равно взяли! Обменом взяли, с того выгода будет сам пять, как приедут.

Сами и рассказали, болтливые больно гости, слово тайное у них не держится. За мешок соли уплатится пять мешков пшеницы. Остальное решили за деньги покупать продавать: мёд, пеньку на канаты, воск, дёготь, жир, да меха красоты несравненной, супружнице герцога. Соболь, куница, норка, белая лиса, чёрная лиса - всё есть! За такой приём приветливый, хлеб соль с уважением, да цены на эту соль низкие, даже подарили низочку жемчуга дочери. Линда такие подарки любит и бонусами называет.

Слово словом — дело делом! Положили рукобитье, этот обычай я знаю, после рукобитья русский цены ни прибавит, ни убавит, хоть что творись вокруг. Беру с собой всех свободных мужчин в хозяйстве. Едем соль со складов вытаскивать, зерном набивать. Другой, второстепенный товар смотреть. Больше чем уверен, никто из купцов фризских с порта не ушел. В таверне сидят, пьют, едят, ждут свой черёд поживиться. Ничего, ничего. Как лев пообедает, после него много чего кому с его добычи остаётся.

Не для себя скупил. Сеять надо. Кормить пахарей надо. Сейчас прямо. Зерно посевное во многих общинах съели. Кони слабы. Мужики слабы. Чтобы отсеяться, не только семена, силы нужны. Завтра же поедут в каждую землю Фризии по обозу, будущее моему народу повезут. Обратно соль нагрузят. В общинах её много скопилось. Заработок ею прошлым летом выдавали. Как сгорели поля, потянулись люди к морю, хоть за каким прибытком. Работали, своим потом морскую соль присаливали. Выходит — не прогадали. Работящий у меня народ, дружный и добрый. Грех в беде не помочь. Для чего тогда в дюках сижу? Мы - фризы законы предков помним. Вождь в ответе за свой народ.

Сейчас словно гора с плеч упала. Исчезла постоянная нудная дрожь в душе: на сколько дней муки осталось, что сеять, как детям голодным в глаза смотреть? С какого неба упали на нас эти торговцы? По чьей молитве привёл их Господь к нам? Переселенцы ехать могли и по суше. Как ловко с солью этой получилось! Нам хлеб нужен, им соль. У нас той соли горы, у них урожай богатый, и на зерно, несмотря на весну, цены сильно не выросли, а соль всегда в цене.

Она для посола всех припасов, она для выделки кож, для пищи, от вредителей полевых, семена от спорыньи в рассоле вымачиваем, скоту надобны камни-лизунцы. Даже как деньги её можно давать в уплату, всегда спрос найдёт наше белое золото. Особенно когда мы её действительно белой сделаем. Вдесятеро дороже пойдёт. У нашего моря золотое дно, да, я помню. Ведь разглядела сразу, с первого взгляда, что на золоте сидим.

Теперь вот с этой бумагой опыты ставит. Прачки ворчат, но верёвки дополнительно натянули. На тех, где висели зелёно-бурые ленты, уже больше бельё не повесишь. Сухие, ломкие полосы и комки прямо сламывают с верёвок, куда-то уносят. Если получится бумага из морского мусора, то малюсенькое герцогство расцветёт в два-три года!

Ещё соседям помогать будем! Стоп, стоп! Хес? Это точно твои мысли, ты уверен? Когда такое было, чтоб не своим, а чужим помогать? С чего эта блажь мне в голову пришла. Я что — международный волонтёр? Ладно, на блажь жены смотрю снисходительно: Орден добровольцев, бабский совет, законы про защиту беззащитных. Я её люблю, вот и позволяю, пусть тешится, женское сердце милостиво и сострадательно более мужского.

Но сам-то я до чего додумался! Соседям помогать... Голландцам, что ли, помочь? Чтобы жили хорошо и к нам не лезли. Или пусть лезут? Встретим с распростёртыми объятиями. Они же всеми способами пытаются к нам внедриться: жениться, приданое хапнуть, дочь вместе с целым баронством за меня сватали, чтобы присоединиться. Войнушки мелкие то и дело устраивают, чтоб кусок от нас оттяпать, своей земли им мало, та же беда, что у нас. Устрою большой совет, приглашу-ка я соседей к нам, в Ольдфрисландское королевство. А то лезут и лезут, ей-богу, как паломники к святым местам. Пусть будут, раз так хотят!

Доротея там у меня аванпост держит. Удалось её выдать за пожилого барона, что прямого наследника не имел. А наследники второй очереди, племянники по супруге - голландцы. Барону уже пятьдесят, вряд ли получится с наследником, зато он долю вдовью супруге отписал - ровно треть земель по площади, да самых лучших, с богатыми двумя деревнями. Уж как моя бедная родственница тем обстоятельством была довольна, прямо рацвела!

Я самолично вместо отца её к венцу вёл, да наказ шепотком дал, мол, Вы уж, леди Дороти, расстарайтесь для страны родной с наследником, любым путём, лишь бы был. А лучше не один. Она только глаза долу опустила, мол, поняла. А на пиру свадебном, скромный был пир, всё же не молодёжь женится, а вдовец на вдовице; сказала мне, что в вечном долгу передо мной, потому исполнит долг перед мужем и перед сувереном во что бы то ни стало. Вот что значит благодарный человек, хоть и женщина!

С другим же родственником прямо беда. Затаился виконт в своём замке, вместе со всей своей злобой затаился. Не видно, не слышно. Раньше-то всё у герцогского двора отирался, бюджет, видать, у себя разорил, ко мне припёрся. Еле вытолкал, чуть не взашей, когда с продуктами совсем туго стало. Лучше бы я слуг кормил, ей-богу, чем этого негодяя. Давно надо было выставить. Никакой благодарности, что тайну его рождения я не стал ворошить, виконтство незаконнорожденному оставил, титул сохранил. Ничего! Даже вежливое спасибо не сказал. Похороны за мой счёт, поминки эти, будь они неладны, за мой счёт, до сих пор ничего не вспомнил про окончание тризны. За мой же грош, да я же не хорош.

А он обиделся, что наследства его лишили! Ты кто такой, чтобы его получать? Раз! Ты его ещё до получения задолжал. Два! Спасибо приёмной матери не сказал, что, уходя на тот свет, его долг чести оплатила. Изменников казнят и всего имущества лишают, он живой-здоровый, при добре своём остался — три! Сожалею уже, что не казнил, прямо вот расстраиваюсь сильно. Зачем на поводу у жены пошёл?

Ума не приложу, что Амелинда с таким ослом будет делать. Она хочет как-то из него пользу извлечь.

От дерьма и то больше пользы, чем от дерьмового человека! И у нас, оказывается, один отец! Пословица «Не та мать, что родила, а та, что воспитала» к отцам тоже относится. В любом случае. Хоть к хорошему отцу, хоть к плохому. Его воспитал пример виконта, редкостный моральный урод был. Мой отец был человеком чести, правда, как оказалось, не во всём. На леди Маргарет беременной не женился. Так ведь нам с детства вдалбливают: та, что до свадьбы дала тебе, после свадьбы даст любому. Моя матушка, значит, сердце его скромностью и неприступностью покорила. Приданое у трёх сестёр одинаковое было.

Месть тётки меня потрясла. Я спать не мог, есть не мог несколько дней. Лицо её всегда доброе вспоминал и думал: значит нет в мире истинной доброты, всё ложь. Вспомню, бывало, скажет: «Деточки любимые мои, Харальд и Кларисса», с такой нежностью на них смотрит. После того как меня устранила, несчастный случай Харальду подстроить хотела... Может прав был барон Вальдемар, что советовал скрыть всё от меня? Виконт от злости контроль над собой потерял, сам материнские тайны из её архива выболтал. Так тяжко было, слов нет. Думал: нет в мире любви, всё притворство. Линда помогла, полегчало, истинно спокойнее стал на предательство смотреть. Проще.

Каждому человеку даёт Бог свободу выбора. Она выбрала предать, мстить, убить. Тётка Джеральдина выбрала помочь сестре, молчать всю жизнь. Моя мама выбрала их любить и доверять. Каждая выбрала своё. С тем и осталась. Моей вины в том нет вовсе. Более того, в милосердии себя излишнем обвиняю.

- Ваша светлость, к Вам супруга с неофициальным визитом.

- Гунда, можно проще? Жена пришла.

- Нельзя, Ваша светлость, я своей должностью дорожу. - строго говорит моя секретарь-фаворитка.

- О, Хессел, Хес! Как нам Бог благоволит! Как вовремя и с каким нужным товаром прибыли русские купцы! Ты ведь даже во сне муку считаешь! Я так счастлива, как дитя у материнской титьки! Всё, голод отступил, до нового урожая есть еда, зерно на посев. Лошадям прикажи двойную норму овса давать, пахота вот-вот. У Ювинга собрались на себе мужики пахать. Я им лошадь одну оставила. Сестра она Буянке моей, подружки они, вот и злится, волнуется, любит.

- Лошади, значит, любят, а мы нет? Нам всё некогда и негде? - Я тихонько подкрадываюсь к ней сзади, чтоб не успела выскочить из кабинета. Не успела. Или не сильно хотела успеть. Зато я успел крикнуть за дверь: "Гунда! На стрёме!"

Она свою службу знает. Пока мы были сильно заняты, раза три слышали категоричным тоном:

- Куда! Стоять! Занят, сильно занят! Не вашего ума дело.

- Опять ты! Кому сказала - занят! Да что ж такие все настырные!

- Нет, нет, не примет, да вы не по записи, капитан! Тем более не примет, занят. С Её Светлостью... совещаются, по важному государственному вопросу!

Когда капитан моего рыбацкого баркаса стал возмущаться, что у него тоже важное государственное дело, мы уже освободились. Я вышел из кабинета, чтобы не смущать жену.

- Что за дело срочное, кэп? Мой "Буйный ветер" ветром унесло?

- Рыба пошла, Хес! Пошла большая рыба, никогда столько не видел, сколько себя помню! Ты мальцом со мной ходил, когда дядька тебе врал?

- Значит, выходим с утра. Всех собери, да клич кликни, может, ещё кто хочет поработать. В лагерь к русичам сходи. Скажи им: "Соль даю в уплату за работу по посолу, пусть идут в команды наши в помощь". Матросов пошли по горду с утра, пусть горожане выходят, свою соль несут, свои бочки. Рыбу на каждый дом выделим, бесплатно ...от Ордена волонтёров, помощь. Ремонтников предупреди, чтобы завтра под парус ставили, сколько можно на верфи суда держать. Эх, купцы ушли, ладно, в бане поговорим. Давай, дядька, созывай рыбаков! Страда наша пришла - путина!!!

Глава 7.

Хессел Мартина. Путина.

Во время путины я редко ночую дома. Потому что с утренней звездой - снова в море. Разгрузив рыбу на берегу, выжатый, как тряпка в руках усердной служанки, я ночую в прибрежной таверне. Одна привилегия — корыто и отдельная с Кэпом комната. Он смеётся над моим мытьём, будит меня, разморенного в лохани. С ранней юности так повелось: путину, если на тот момент не было войны, я никогда не пропускал. Кэп — мой дядька, ну что-то типа фрейлины у знатных девчонок. Отцам - правителям некогда, они редко видят своих сыновей, вот и приставляют таких воспитателей из числа проверенных людей, что не манерам, не грамоте учат, а жизни.

Зная, что во дворце я появлюсь не скоро, предупредил жену, дал ей дополнительные полномочия и со спокойным сердцем покинул на время семейный очаг. Со мной в этот сезон в первый раз идёт Харальд. Линда по этому поводу искудахталась: «Куда-куда мальчика тащишь!» Он же рвался, как молодой жеребчик, почуявший волю. Харальд любит море и ждал этого часа несколько лет.

Я, Хессел Мартина, правящий дюк Фризии, стою на носу своего драккара «Буйный ветер», крепко вцепившись в резное изголовье в виде головы морского змея. Ветер свистит в ушах, заставляет щурить глаза, солёные острые брызги впиваются в лицо. Я чувствую жизнь! Чувствую, как мерно, в такт моему дыханию, бьётся в каждой волне сердце родного моря. Моя кровь солона как это море, оно в каждой её капле. Я оставляю чертоги дворца, город, государство, твердь земную, чтобы встать плечом к плечу с рыбаками — не как властитель, а как один из них. Море не признаёт титулов: оно равно испытывает и герцога, и юнгу.

Гаснет утренняя звезда, что сияет на востоке перед рассветом, а вечером загорается на западном небосклоне первой после заката. Это любимая звезда моей матери: «Где бы ты ни был, сынок, что бы ни случилось со мной или с тобой, мой мальчик, взгляни на неё. Пока она есть, пока она светит — моя любовь с тобой. Она даст тебе силы пережить любые испытания, доколе не призовёт тебя Господь...» Потом мы смотрели, как она исчезает в лучах восходящего солнца или становится ярче после заката. Молчали. Так случилось несколько раз. На самой высокой башне дворца, но чаще всего не берегу моря. Матушка жила недолго, тихо и ласково. После её смерти, когда мне исполнилось двенадцать лет, я не чувствовал себя сиротой. Ведь звезда, как и материнская любовь, была со мной.

Она постепенно померкла. Жена говорит, что это очень далёкая планета Венера, пусть так, я не астролог. Название символичное. Рассвет разливается над туманным горизонтом ало-золотым полотном. Небо, ещё недавно чёрное, как днище просмолённой лодки, светлеет, открывая бескрайнюю ширь родного Северного моря. Волны, увенчанные барашками белой пены, качают судно, будто укачивая дитя. Море для меня, что колыбель для младенца. В воздухе витает терпкий родной запах водорослей и приятный дух просмолённых канатов. Где-то вдали кричат чайки — вестницы удачи. Чайки видят косяк сверху.

«Ветер попутный, Ваша светлость!» — кричит кормчий, и я киваю, вглядываясь из под ладони в даль. Эх, вот бы мне ту штуку, которой хвастал деверь Андреас - бинокуляр. Рыбаки суетятся на палубе: проверяют сети с деревянными поплавками и свинцовыми грузилами, перебрасываются короткими фразами. Я беру в руки моток бечёвки, помогаю вязать узлы — пальцы, привыкшие к перу и мечу, ловко справляются с грубой работой.

Солнце поднимается выше, рассеивая остатки тумана. Море играет оттенками: у борта вода тёмно-изумрудная, а дальше — иссиня-чёрная, с проблесками серебра там, где резвятся дельфины. У них своя путина. Нужно наесть жирок после тощей зимы. «Есть!» — раздаётся крик вперёдсмотрящего. У поверхности вспыхивает серебристая россыпь — косяк сельди идёт на нерест.

- А-а-а! Смотри, отец, смотри! Косяк, косяк! Какой огромный! Смотри, вода кипит аж до тех скал! - охаченный азартом машет руками и кричит Харальд.

Начинается работа. Путина - рыбацкая жатва. Морская страда. Пот здесь солонее вдвое.

Мы бросаем сети широкими дугами. Они расправляются в воздухе, похоже на огромные прозрачные стрекозиные крылья, и с плеском уходят в воду. Рыбаки тянут канаты, мышцы буграми вздуваются под пропитанными солью моря и тела рубахами. Я вцепляюсь в мокрый пеньковый трос, чувствую, как он дрожит от напора рыбы. Сеть тяжелеет на глазах, её едва удаётся поднять.

Когда сеть наконец вытягивают на борт, она трепещет и переливается живой ртутью. Сельдь бьётся, сверкает на солнце, склизко скользит между руками. Стараюсь не наступать сапогами, но это невозможно. Кто‑то хохочет, кто‑то крестится, благодаря морских духов за щедрый улов. В уме простых людей Христос прекрасно сочетается с духами. Еретики по неведению.

Я почти не устал, радостное возбуждение поддерживает мои силы. Сын и подавно, со всем азартом молодости и задора кидается выполнять команды кэпа вперёд всех и, разумеется, мешает остальным рыбакам, они терпят пока, но я знаю и помню: так будет недолго. На пятый день, когда сил на вежливость не остаётся, он будет огребать от старых рыбаков по полной, так же как и я в своё время.

Смотрю на эту трудовую суету, на усталые, но со смеющмимся морщинами лица, сердце наполняется теплом. Вот она, настоящая жизнь — не в позолоте залов, а здесь, среди солёного ветра, крепкой, но незлобной ругани и плеска волн. Море неслыханно щедро в этом голодном году подарило нам свой дар, и мы примем его с благодарностью.

К полудню небо проясняется окончательно. Мы распределяем улов в двуручных корзинах в прохладном трюме, там вкусно пахнет свежей рыбой. Я поднимаю странную флягу, что держит тепло очень-очень долго, делаю глоток горячего травяного взвара с мёдом, он даёт силы, и обвожу взглядом горизонт. Где‑то там, за линией воды, ждёт берег Фризии. Там сейчас спешно оборудуют "рыбные дворы" для переработки улова

Оглядываю обозримую поверхность моря. Вокруг, насколько хватает глаз, идёт работа: десятки рыбацких судов, больших и малых, они раскинулись по водной глади, словно стая голодных чаек. Вёсла ритмично вспарывают воду, гонясь за косяком; сети взлетают и падают, блестят на солнце мокрые борта. Вода кипит не только от рыбы, но и от множества работающих на расстоянии пятидесяти гребков судов.

Вон ближе к нам старый когг с выцветшим парусом — это рыбаки из Морской. Вижу, как они дружно тянут сеть: кто‑то упирается ногой в планшир, кто‑то перебрасывает канат, кто‑то уже подхватывает стопку корзин, чтобы сразу вываливать туда серебристые тушки. Чуть дальше два холька, почти близнецы: их команды перекликаются через воду, подбадривают друг друга. На одном из них замечаю мальчишку лет десяти — он прыгает у борта, хлопает в ладоши при каждом всплеске рыбы. Рановато взяли в море. Видать, старше нет сына.

Косяки сельди идут густо, и каждый улов не просто еда, а залог благополучия Фризии. Рыба у нас — основа жизни. Она кормит семьи зимой, когда поля спят под снегом. Она спасла нас от голода. Она идёт на продажу в Гамбург и Брюгге, меняя серебро монет на хлеб, ткани, железо. Рыба — это деньги, это торговля, это кровь, это сила нашего побережья. Без неё не выжить, без неё не разбогатеть. Сейчас, когда мы в составе королевства Ольдфрисландского, торговля беспошлинная, нет таможенных сборов купцам на радость.

Я слышу обрывки разговоров с соседних судов, люди перекликаются громко и радостно:

— С этого захода на пять бочек точно наберём!

— В прошлом году так не везло…

— Слава святому Виллиброрду, что ведёт нас!

Один из капитанов, седобородый мужчина в кожаной шапке, узнаёт, замечает меня, машет рукой:

— Ваша светлость! Смотрите, какой дар море нам дало! Если так пойдёт, к осени закрома будут полны, купцы довольны, мы с денежкой!

Я киваю и улыбаюсь. Он прав: каждый полный трюм — это не только сытые рты, но и крепкие паруса на торговых судах, идущих в Англию и Фландрию. Рыба кровь нашей экономики, её пульс, её дыхание. От неё зависят и ремесленники, солящие и вялящие улов, само собой: бондари, солевары, и купцы, грузящие бочки на корабли, и семьи рыбаков, ждущие мужей и отцов на берегу.

Но не все рыбаки возвращаются. Не всегда возвращаются. Море берёт свою цену. Каждый год, каждый сезон. Особенно когда суда старые, паруса ветхие, шторм силён, а голод сильнее. Невзирая на опасность, некоторые суда выходили в марте в море. Одно не вернулось, и надежды уже нет. Хотя бывали случаи, и через годы возвращались занесённые морским течением в чужую страну рыбаки. Бывали. Но редко. Поэтому по пропавшим в этом сезоне отслужили поминальную мессу.

Гильдии рыбаков заботятся о вдовах и сиротах из общего фонда взаимопомощи, о старых одиноких родителях, если так сложилось, оставшихся без главного кормильца. Каждый знает, случись с ним что, семья под защитой гильдии. Эта мысль действительно была главной в разговорах моей команды, когда нас семь дней носило по бурному морю. Рыбацкая гильдия есть в каждом прибрежном баронстве, есть и у меня, как раз Кэп её глава, он получил эту должность по наследству, прямо как я свою! Ремесло рыбака тоже передаётся по наследству.

Вступление в гильдию требует прохождения обряда. Мои рыбаки приносят присягу Главному ловчему Кэпу, платят вступительный взнос натурой - мясом, потом преподносят свиной окорок смотрителю моей тюрьмы, ну и, само собой, устроить угощение для новых товарищей. Именно гильдия регулирует рабочее время, места лова, размер сети и ячеек в ней. Мы ловим рыбу только днём, строго определённого размера сетями. Иначе море обидится. Ему нужно кормить не только людей. Мы это понимаем.

Солнце перевалило на вторую половину дня. Спокойное с утра море начинает волноваться. Ветер крепчает, разгоняя стаи чаек. Мы снова и снова бросаем сети , и вновь, и вновь они наполняются живым серебром. Рядом, в десятке саженей, команда на другом судне хохочет и кричит от радости: их сеть так тяжела, что приходится звать подмогу со снующих повсюду между большими судами мелких боттеров. В каждой —два - три рыбака, сети, корзина для улова.

На одном таком боттере мальчишка гребёт к косяку изо всех сил, а старик рядом перебирает сеть, попалось на отмели с десяток камбал. Кто‑то бросает в воду горсть соли — на удачу, по старинному обычаю. Обычаев, связанных с ловом, несколько. Их блюдут пуще поста и воскресного причастия. Море сурово, и люди выработали правила, что крепче самого толстого каната.