Ранг F: Наследник Пепла

— Ваше сиятельство… Илья Александрович, — его голос дрожал, срываясь на хрип. — Живые… Слава Астралу, живые. Я уж думал, конец нашему роду.

Моя новая память со скрипом провернула заржавевшие шестерёнки. Архип. Бывший бессменный дворецкий и завхоз. Последний верный слуга павшего Дома Коростылёвых. Когда банк наложил арест на остатки имущества, а отец прошлого Ильи пустил себе пулю в висок, Архипа просто вышвырнули за дверь. Но он, судя по всему, никуда не ушёл. Прятался поблизости, как преданный пёс.

— Архип? — я медленно вышел из тени, не опуская кочергу. — Что ты здесь забыл? Уходи. Мне нечем тебе платить. У меня нет ни гроша, банк вымел всё до последнего гвоздя, ты же в курсе.

Старик выпрямился. Его сутулые плечи расправились с неожиданным достоинством.

— Не за монеты служили, Илья Александрович. За имя. За вашу кровь, — он тяжело шагнул в прихожую. — Я слыхал на рынке про Академию. Говорят, герб наш багровый над монолитом вспыхнул. Говорят, Коростылёвы вернулись…

Я жёстко, на корню обрубил его восторги. Никто не должен знать о природе моей мутации. Даже он. Тем более он.

— Слухи — это просто слухи, Архип, — мой голос прозвучал сухо и холодно. — Мало ли что там кому со страху померещилось. Никакой магии у меня нет. Мой ранг — F. Уяснил?

Старик слегка сник, но упрямо поджал губы.

— Как скажете, господин. Кровь — она не водица, характер-то дедовский всё равно прорежется, — он тепло улыбнулся. — Я тут прибрался немного в дальней малой гостиной, пока вас не было. Собрал хлам на растопку.

— Постой, — я нахмурился. — В смысле «пока меня не было»? Ты где прятался всё это время? Банк же опечатал подвалы.

— Только печати их казённые на старую, княжескую кладку не ложатся, — старик хитро прищурился. — Я вам там внизу кое-что показать хотел. Уж простите старого дурака за наглое самоуправство, но меня туда как магнитом тянуло последние дни. Будто звал кто из темноты.

Я молча кивнул, показывая, чтобы он вёл. Мы стали спускаться по узкой винтовой лестнице в самое чрево усадьбы. Крошащиеся ступени, стойкий запах въевшейся плесени и крыс. Архип зажёг чадящий эфирный фонарь. В конце длинного подвального коридора, куда явно не добирались банковские клерки, обнаружился тупик.

Но это была не просто стена. Когда Архип поднял фонарь, из мрака выступила циклопическая двустворчатая дверь. Отлитая из матового, незнакомого мне металла, она словно поглощала тусклый свет. Ни ручек, ни скважин, ни петель. И только в самом центре зияло углубление в виде расколотого щита в цепях — герба моего Дома.

Я затаил дыхание и подошёл ближе. Воздух здесь был тяжёлым, как кисель, и низко гудел от скрытой за металлом колоссальной мощи. Моя кровь отозвалась на этот гул пульсирующим толчком.

Стоило мне коснуться ледяного металла, как перед глазами полыхнула агрессивная багровая надпись интерфейса:

[ОБНАРУЖЕНО ДИНАСТИЧЕСКОЕ ХРАНИЛИЩЕ ДОМА КОРОСТЫЛЁВЫХ.][ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН. АКТИВЕН ПРОТОКОЛ ЗАЩИТЫ.][ТРЕБУЕТСЯ: УРОВЕНЬ РЕЗОНАНСА 2. НЕДОСТАТОЧНО АКТИВНЫХ ДИНАСТИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ (0/1).][УСЛОВИЕ: ЗАВЕРШИТЬ АГРЕССИВНОЕ СЛИЯНИЕ И ЗАКРЕПИТЬ ЯКОРЬ ПОДЧИНЕНИЯ НА ОБЪЕКТЕ НЕ НИЖЕ А-РАНГА.]

Я медленно опустил руку. Дыхание перехватило.

Значит, параноидальные предки всё-таки оставили грандиозную заначку на самый чёрный день. Вот он, мой стартовый капитал. Вот они, ресурсы для войны. Но никаких роялей в кустах. Хочешь добраться до наследия рода — докажи Системе, что достоин. Подчиняй. Взламывай разумы.

И прямо сейчас у меня был только один подходящий объект А-ранга.

Недостаточно было просто облапать Софию в переулке. Тот контакт оказался лишь поверхностным патчем. Связь нужно закрепить. Сделать неразрывной. Придётся сломать её аристократическую гордость до конца, чтобы она сама, добровольно принесла мне контроль над своей магией. И только тогда эта дверь откроется.

Я повернулся к Архипу. Тот благоговейно замер у стены, разглядывая древний металл.

— Завтра с утра пойдёшь на барахолку, Архип. Найдёшь мне копеечные инструменты, вёдра, тряпки и мыло, — мой голос обрёл твёрдость, не оставив от юношеской неуверенности ни следа. — Вычистим хотя бы одну комнату на первом этаже до блеска. Сделаем из неё приёмную. А я отправлюсь в Академию. Мне нужно забрать свой ключ к этой двери.

София Вяземская

Вода в массивной мраморной ванне была невыносимо, обжигающе горячей. От нее к потолку поднимались клубы пара, пропитанные ароматом лаванды и горького апельсина. Но София этого жара почти не ощущала. Она сидела на дне купели, плотно обхватив дрожащими руками колени, и невидяще смотрела на воду стеклянным взглядом.

Вода прямо на глазах, с тихим, зловещим, паучьим потрескиванием покрывалась тонкой, полупрозрачной коркой льда, расходящейся концентрическими кругами от ее бледной, совершенной кожи. Фон от вчерашнего колоссального эмоционального и магического взрыва в грязной подворотне все еще бушевал, гулял по ее венам, как яд. Он не давал ей уснуть. Он не давал ей нормально, глубоко дышать. Каждое, даже самое мимолетное воспоминание о провонявшем мазутом переулке отдавалось глубоко внизу живота такой тяжелой, тягучей, горячей, постыдной пульсацией, от которой Софии хотелось просто завыть в голос, уткнувшись мокрым лицом в колени. Она, единственная наследница Великого Дома Вяземских! Гордость всей Империи, Ледяная княжна, перед одним лишь именем которой пресмыкались седые министры и боевые генералы… она чуть не набросилась, как дешевая портовая девка, на этого нищего, бесстатусного мальчишку прямо в луже зловонной грязи. София с тихим, надрывным стоном закрыла лицо влажными ладонями. Ее алебастровые щеки под пальцами горели от невыносимого, жгучего, токсичного стыда, который разъедал душу сильнее любого мороза.

Она помнила все до мельчайших, унизительных деталей. Помнила, как выдрессированное отцом тело инстинктивно выгнулось навстречу его жестким рукам. Как она вцепилась побелевшими пальцами в грубый, пропахший уличной пылью сюртук, безмолвно требуя, чтобы он прижался еще ближе, еще сильнее. Чтобы раздавил ее своей властью. Помнила этот дурманящий запах кожи — аромат дешевого мыла, терпкого пота, адреналина и озона. Его тяжелое дыхание, обжигавшее ее замерзшие губы, и этот темный, доминирующий взгляд, от которого плавилась воля и подкашивались ноги. «Верни… умоляю, верни» — ее собственные жалкие, срывающиеся слова били по ушам хлесткими пощечинами. Она ведь была готова отдаться ему прямо там, на грязной брусчатке, в лужах наемничьей крови и мусоре.

Лишь бы он только не прерывал этот сладкий, наркотический, сносящий крышу поток багрового огня, который играючи плавил ее ледяную, многолетнюю тюрьму. Лишь бы он взял ее, грубо подчинил себе полностью, навсегда избавив от этой невыносимой, давящей многолетней необходимости всегда быть сильной, всегда держать лицо, всегда быть идеальным оружием Дома. Ненавижу… яростно, сквозь стиснутые зубы прошептала София, с силой ударив маленьким кулаком по замерзающей поверхности воды. Тонкий лед с хрустальным звоном разлетелся вдребезги. Острые, как хирургические скальпели, осколки брызнули во все стороны, оставляя на идеальном мраморе мелкие царапины. Как он посмел… Как этот мусор смеет иметь надо мной такую власть?! Она должна его уничтожить. Стереть в серый порошок. Закопать глубоко в землю. Приказать верным, безмолвным гвардейцам Дома Вяземских переломать ему ноги, выжечь эти наглые темные глаза за то, что он сделал с ее разумом. Но вместо праведного, аристократического гнева ее тело вдруг ответило сладкой, предательской, глубоко унизительной дрожью, пробежавшей по позвоночнику.

Она медленно, словно в трансе, провела мокрыми пальцами по своим хрупким ключицам, спускаясь ниже, к часто вздымающейся груди. Она плотно закрыла глаза, до крови закусив нижнюю губу, и живо представила, что это его грубые, мозолистые руки скользят по ее влажной коже. Что это он снова, властно перехватывает ее дыхание. Дыхание Софии тут же, предательски сорвалось на хрип. Сердце забилось о ребра пойманной, перепуганной птицей. Нет. Это безумие. Она сойдет с ума, если это повторится. Она превратится в жалкую, послушную шлюху на его коротком поводке. Она станет посмешищем. Но… она точно умрет от холода, медленно и мучительно, если этого не повторится никогда. Лед сожрет ее сердце, кристаллизует кровь в венах в ближайшие несколько месяцев. Лучшие врачи Великого Дома давно это предрекли, виновато опуская глаза перед отцом. Она резко распахнула глаза, тяжело садясь в стремительно остывающей воде. В ее взгляде появилась холодная, жесткая, аристократическая решимость. Расчет. Она просто купит его.

Все в этой Империи имеет свою цену и продается. Она предложит ему контракт, от которого этот нищий, голодающий щенок физически не сможет отказаться. Деньги, баснословные суммы, высокий статус, железная защита клана Вяземских в обмен на его унизительные услуги. Он будет приходить только по ее расписанию. Он будет стабилизировать ее магию, когда она, госпожа, прикажет. Он будет ее личным, высокооплачиваемым слугой. Ее удобным медицинским прибором. Ее вещью. Эта мысль о возвращенном тотальном контроле над ситуацией немного успокоила бурю в ее груди, позволив льду на поверхности воды медленно, с шипением растаять.

На следующий день вся Академия Высших Родов гудела, как растревоженный осиный улей, в который сунули палку. Студенты возбужденно шептались по углам, замолкали при появлении преподавателей и снова начинали сплетничать. Только слепой и глухой не обсуждал вчерашнюю невероятно дерзкую выходку «мусорного князя» Коростылева у Астрального монолита и вспыхнувший багровый герб павшего рода.

София шла по залитому ярким весенним солнцем внутреннему мраморному двору, окруженная своей привычной, подобострастной, заглядывающей в рот свитой из отпрысков младших родов. Ее спина была идеально прямой, словно она проглотила стальной лом. Лицо непроницаемая, отточенная годами тренировок, прекрасная алебастровая маска. Шаг размеренный, легкий и грациозный. Ни один мускул на лице не дрогнул. Никто из этих стервятников вокруг не должен был даже на секунду заподозрить о той разрушительной, унизительной буре, что прямо сейчас рвала ее внутренности на кровавые ошметки. Она искала его взглядом в пестрой толпе студентов. Она всю ночь, мучительно ворочаясь в холодной, пустой постели, репетировала эту предстоящую встречу. Она подойдет к нему при всех, на виду у всей Академии. Надменно, чуть презрительно посмотрит сверху вниз, как на пустое место. Холодно, по-деловому, громко, чтобы слышали зеваки, предложит ему встречу для обсуждения «коммерческого предложения». Чтобы он знал свое истинное место.

Он просто обслуживающий персонал. Полезный ресурс. Грязный инструмент. Но когда она наконец увидела его, все ее тщательно выверенные, сотню раз отрепетированные планы рухнули в черную бездну, разбившись вдребезги о жестокую реальность. Илья стоял на самом краю просторного двора, возле временно отключенного декоративного фонтана, в густой, прохладной тени раскидистого, старого дуба. На нем был все тот же застиранный, убогий, серый форменный сюртук. Но его осанка… Он стоял, абсолютно расслабленно, небрежно прислонившись плечом к толстому стволу дерева, засунув руки в карманы брюк, и мягко улыбался. Улыбался той самой дерзкой, властной, уверенной улыбкой взрослого, опытного хищника, которая вчера в переулке свела ее с ума. И улыбался он не ей. Прямо перед ним, переминаясь с ноги на ногу, стояла Варвара Оболенская. Та самая жалкая, забитая, серая мышь D-ранга, над которой открыто и жестоко потешалась вся Академия. Та самая девчонка, которая вчера сбежала с помоста в истеричных, унизительных слезах.

Илья склонился к ней непростительно, возмутительно близко. Он что-то бархатно шептал ей, глядя прямо в испуганные глаза и словно игнорируя весь остальной мир. А эта бездарная пустышка Варвара смотрела на него снизу вверх со щенячьим, слепым восторгом. Ее щеки пылали пунцовым румянцем, руки нервно теребили подол юбки. Илья медленно, словно бы случайно, коснулся ее плеча. Длинные пальцы скользнули по шее, ласково заправляя выбившуюся русую прядь. Оболенская вздрогнула, приоткрыла губы и, как под гипнозом, подалась навстречу, жадно впитывая каждое его слово. В груди Софии что-то с влажным треском оборвалось. Разлетелось в клочья. Это было уже не просто уязвленное аристократическое самолюбие. Это была первобытная, слепая и неконтролируемая животная ярость.

Первобытная, разъедающая, как кислота, ревность ударила по мозгам так сильно, что перед глазами на секунду потемнело, а мир сузился до двух фигур под дубом. Он мой. Эта мысль, абсолютно дикая, собственническая, сумасшедшая, вспыхнула в ее голове ярче любого боевого заклинания высшего порядка. Его спасительное тепло, его резонанс, его сильные руки… Как он смеет, как он только смеет трогать этот дешевый, бездарный мусор после того, как прикасался ко мне?! Ее хваленый аристократический контроль, над которым она так тряслась, который так берегла, просто исчез. Испарился. Сгорел дотла в огне ревности. Воздух вокруг Софии мгновенно, с громким, пугающим хлопком рухнул в температуру абсолютного нуля. Вода в соседних декоративных мраморных чашах с хрустальным звоном замерзла прямо на лету. Изумрудно-зеленая трава под сапогами Софии мгновенно покрылась толстой коркой инея, почернела и с сухим шорохом рассыпалась в серый прах от лютого, смертельного холода. Студенты из ее свиты, почувствовав смертельную угрозу, с испуганными, жалкими криками шарахнулись в стороны, скользя и падая на заледеневший мрамор.

Изо ртов окружающих повалил густой белый пар, на ресницах осел колкий лед. Почувствовав аномальный перепад температуры, Илья медленно повернул голову и посмотрел прямо на нее — в самый эпицентр ледяной бури посреди двора. София тяжело дышала. Ногти до крови впивались в сжатые ладони. Внутри бушевал ураган, готовый вырваться наружу и смести все на своем пути. Она ждала, что он отшатнется от этой мыши. Что испугается, осознав, с кем вообще связался. Но в его темных глазах не было ни страха, ни удивления перед ее силой. Лишь холодное, оценивающее и насмешливое спокойствие. Спокойствие человека, который только что доказал, что держит ее на коротком поводке. И от этого ясного понимания Софии стало по-настоящему страшно.

Глава 4. Синергия

Илья Коростылёв

Я совершенно не планировал использовать Варвару Оболенскую как наживку. В своей прошлой жизни, оставшейся где-то в другой реальности, я привык оперировать людьми, как сухими цифрами в квартальных отчетах, переставляя их на корпоративной доске ради достижения максимальной прибыли. Мой внутренний прагматик, конечно, привык к сложным, многоуровневым многоходовым комбинациям, выстраивая стратегию на несколько шагов вперед, но в тот момент все вышло до смешного, до банального простоНикакого хитроумного плана, никакой скрытой манипуляции. За десять минут до того, как роскошный двор Академии, вымощенный светлым камнем, превратился в филиал ледяного ада, я стоял в густой прохладной тени старого раскидистого дуба и отчаянно пытался унять ноющую, пульсирующую боль в висках — жестокие последствия моего первого неконтролируемого резонанса. Голова раскалывалась так, словно в черепную коробку забили ржавый гвоздь, а перед глазами плыли цветные пятна.

Именно в этот момент Варя, вечно суетящаяся и озирающаяся по сторонам, пробегала мимо, торопясь на очередную лекцию, споткнулась о неровно уложенную мраморную плиту дорожки и с тихим, почти мышиным писком выронила стопку тяжелых конспектов по эфирной механике. Белоснежные листы, густо исписанные убористым почерком, словно стая испуганных птиц, тут же разлетелись по ветру, устилая холодный камень двора. Пара надменных аристократов из младших родов, стоявших неподалеку в своих безупречных, выглаженных мундирах, даже не шелохнулись, чтобы помочь, — они лишь брезгливо и с откровенным превосходством усмехнулись, наблюдая за ее неловкостью. Для них она была пустым местом, ошибкой природы, недостойной даже взгляда.

Я тяжело вздохнул, собирая в кулак остатки сил, оторвался от спасительной тени дерева и молча помог ей собрать разлетевшиеся листы. Я сделал это не ради какой-то великой цели, а просто потому, что мог. В прошлой жизни я, может, и был предельно жестким, безжалостным дельцом, без колебаний уничтожавшим конкурентов, но у меня всегда было одно железное правило: я никогда не пинал тех, кто уже лежит на земле и не может ответить. Добивать слабых — это не признак силы, а признак ущербности.

— Держи, — коротко и спокойно сказал я, протягивая ей собранные и слегка помятые конспекты.

Она резко вскинула на меня свои вечно испуганные водянистые глаза, сжалась, ожидая очередной жестокой насмешки или злой шутки, но, не найдя ничего подобного в моем равнодушном взгляде, вдруг густо покраснела, до самых корней волос. В ее мире никто ничего не делал просто так, без желания унизить или использовать.

— С-спасибо, Илья Александрович, — сбиваясь и заикаясь, пробормотала она, дрожащими руками прижимая к груди спасенные записи.

Слово за слово, и мы как-то незаметно разговорились. Это был самый обычный разговор о какой-то совершенно незначительной, бытовой ерунде. О перегруженном расписании, о чрезмерно строгом кураторе Бекетове, который придирался к каждой запятой в курсовых работах. В какой-то момент, слушая ее сбивчивую речь, я аккуратно поправил выбившуюся русую прядь у нее на шее — это был абсолютно машинальный, чисто успокаивающий жест, который я сделал, заметив, что она мелко дрожит от волнения и постоянного стресса. Я не вкладывал в это никакого скрытого смысла, я просто отнесся к ней как к нормальному, живому человеку, заслуживающему толику участия.

Но для Софии Вяземской, чья уязвленная гордость и колоссальная, нестабильная магия именно сейчас мучительно корчились в дикой, разрывающей внутренности ломке, это невинное взаимодействие выглядело совершенно иначе. Для нее это был открытый вызов, предательство, пощечина.

Когда температура во дворе Академии с оглушительным, неестественным хлопком упала до абсолютного нуля, а изумрудная весенняя трава мгновенно почернела и осыпалась серым, мертвым пеплом, я с пугающей ясностью понял, что фатально недооценил масштабы ее физиологической и ментальной зависимости. Ледяная княжна, гордость Великого Дома, стояла прямо посреди стремительно замерзающего мрамора, тяжело и прерывисто дыша, и в ее прозрачных глазах плескалась такая первобытная, слепая, испепеляющая ревность, что сам воздух вокруг нее, казалось, звенел и трещал по швам от колоссального напряжения. Эфирный фон взбесился, грозя уничтожить все живое в радиусе десятков метров.

Я не стал ее дополнительно провоцировать — это было бы чистым, ничем не оправданным самоубийством. Жестко и безапелляционно отправив перепуганную до полусмерти Варю в безопасную аудиторию, я медленно, чеканя каждый шаг, абсолютно спокойно подошел к Софии, полностью игнорируя нацеленные мне точно в кадык смертоносные ледяные копья, готовые пронзить мою плоть при малейшем неверном движении. Я должен был взять ситуацию под контроль.

— Вы расписываетесь в собственной нестабильности, Вяземская, — тихо, чтобы слышала только она, но предельно жестко и холодно сказал я, глядя прямо в бурю ее глаз. — Десять тысяч рублей. Сегодня в полночь, через черный ход моей усадьбы. Придешь одна.

Сказав это, я развернулся на каблуках и ушел, даже не оглянувшись, оставив ее стоять там, наедине с растоптанным самолюбием, разрушенной репутацией идеального оружия и злорадными перешептываниями перепуганной, но жаждущей скандалов академической толпы. Я знал, что она придет. У нее просто не было другого выбора, кроме как принять мои условия.

Она пришла. Точно в полночь, как я и рассчитывал.

Тихий, неуверенный стук в тяжелую обшарпанную дверь черного хода эхом разнесся по пустым коридорам моего дома. Когда я отодвинул заржавевший засов и открыл дверь, на пороге стояла вовсе не та гордая, неприступная наследница Великого Дома, перед которой пресмыкалась вся столица, а сломленный человек, которого прямо сейчас заживо безжалостно пожирала ее собственная, вышедшая из-под контроля сила.Лицо Софии было белее мела, губы посинели от невыносимого внутреннего холода, а крупную, неконтролируемую дрожь непрерывно сотрясала ее хрупкое тело, плотно укутанное в тяжелый дорожный плащ. Она умирала.

Она молча, не поднимая на меня глаз, прошла в жарко натопленную комнату, где я специально ждал ее у пылающего камина, и резким движением бросила на старый деревянный стол тугой кожаный мешочек. Тяжелые золотые монеты глухо и весомо звякнули о дерево — такова была цена ее выживания.

— Сделай это, — голос Софии был неузнаваемо хриплым, совершенно ломким и сухим, как осенний лист. В нем не было ни капли раскаяния, ни тени извинений — только злая, отчаянная, загнанная в угол физиологическая потребность наркомана, жаждущего дозы. — Просто сделай свою работу, Коростылев.

Никаких долгих прелюдий, никаких поцелуев, которые были между нами раньше. Никаких разговоров о подчинении или власти. Сейчас, в эту самую секунду, ей нужно было только одно — элементарно выжить и не рассыпаться ледяной крошкой.

Я молча подошел ближе, вторгаясь в ее ауру, от которой веяло смертельным холодом. Взял в свои руки ее дрожащие, невыносимо ледяные ладони. Ее кожа буквально обожгла меня холодом, пробирающим до костей, но я лишь сильнее стиснул зубы и волевым усилием пустил по своим напряженным энергоканалам горячий, пульсирующий багровый Резонанс..

София судорожно, со всхлипом выдохнула, словно утопающий, наконец-то вынырнувший на поверхность. Ее глаза на мгновение закатились от облегчения, а напряженные, сведенные судорогой плечи наконец расслабились и безвольно опустились. Мой эфир действовал как идеальный антидот: он мягко, но предельно настойчиво плавил смертоносные ледяные тромбы в ее крови, забирая из нее разрушающую боль и щедро отдавая взамен густое, тяжелое, спасительное тепло. Этот процесс исцеления длился долгих десять минут, в течение которых в комнате стояла абсолютная тишина, прерываемая лишь треском дров. Я кожей чувствовал, как постепенно выравнивается ее сбивчивое дыхание, как к мертвенно-бледным, фарфоровым щекам возвращается живой цвет и здоровый румянец..

Но как только жестокая ломка полностью отступила, оставив ее тело в покое, в ее глазах мгновенно снова появился прежний прозрачный, колючий и отчужденный лед. Она резко, с неожиданной силой и явным отвращением вырвала свои руки из моих.

— Достаточно, — предельно холодно и отстраненно бросила она, привычным надменным аристократическим жестом поправляя сбившиеся манжеты своего платья. Маска непроницаемой Ледяной княгини мгновенно застыла на ее лице, не оставив и следа от недавней уязвимости и мольбы. — Не обольщайся на мой счет. Для меня ты — просто удобный инструмент для решения проблемы. Обычная медицинская пиявка.

Выплюнув эти презрительные слова, она резко развернулась и стремительно ушла, не сказав на прощание ни слова и даже не взглянув на меня.

Я остался стоять совершенно один в звенящей тишине комнаты, слушая лишь завывание ветра за окном. Система внутри моего сознания даже не пискнула, не выдала ни одного уведомления. Не было зафиксировано ни малейшего «якоря подчинения», на который я так рассчитывал. Ее врожденная гордость, клановое воспитание и ненависть оказались куда сильнее и глубже, чем я наивно предполагал. Как выяснилось, ее не сломить одной лишь физиологической ломкой и болью — ее ядро осталось нетронутым.

Судьба, ну или местный жестокий аналог кармы, бросила свои непредсказуемые кости ровно через три дня, перевернув всю доску..

На часть тех самых золотых монет, полученных от Софии, я купил вполне приличную, не привлекающую лишнего внимания одежду и немного необходимых алхимических реактивов на шумном, пропахшем пряностями и конским потом центральном рынке столицы. Я неспешно возвращался домой по широкому оживленному Вознесенскому проспекту, заполненному роскошными экипажами и спешащими прохожими, когда внезапно увидел ее. София грациозно выходила из дверей дорогой пафосной кондитерской в плотном сопровождении двух вооруженных клановых гвардейцев семьи Вяземских, облаченных в синие мундиры.

Наши взгляды случайно пересеклись в пестрой толпе. Узнав меня, она лишь брезгливо и надменно вздернула идеальный подбородок, всем своим видом показывая, что собирается пройти мимо, как мимо пустого места или придорожной грязи, недостойной внимания.

И ровно в эту же растянувшуюся в вечность секунду безмятежное небо над Вознесенским проспектом издало жуткий, влажный, тошнотворный треск, до боли похожий на звук рвущегося толстого брезента. От этого звука кровь застыла в жилах.

Сам воздух над улицей буквально лопнул по швам, искажаясь пространственными аномалиями. Из образовавшейся прямо в воздухе черной уродливой воронки, густо сочащейся гнилым, пульсирующим багровым светом, прямо на чистую брусчатку мостовой рухнули кошмарные твари. Это был Астральный прорыв — непредсказуемая катастрофа, способная стереть с лица земли целый квартал.