Ранг F: Наследник Пепла

Ранг F: Наследник Пепла

Глава 1. Искры и пепел

Илья Коростылёв

Сдохнуть прямо на рабочем месте. Звучит как завязка для скверного, совершенно несмешного анекдота про заядлых трудоголиков.

В популярных книжках и фильмах смерть всегда обставляют с изрядной долей помпы. Главный герой обязательно видит ослепительный белый свет, бесконечный светящийся тоннель, слышит стройное пение ангелов или, на худой конец, тёплые голоса давно ушедших родственников. На деле же жёсткая реальность оказалась до обидного банальной, пресной и серой.

Вместо ангелов была только душная, кондиционируемая переговорка на девяностом этаже башни в «Москва-Сити». Размытые, падающие вниз графики продаж на огромной плазменной панели. Чьи-то шевелящиеся в панике губы коллег, не издающие ни единого звука. И внезапная, выкручивающая всё тело наизнанку вспышка острой боли под рёбрами, разорвавшая грудную клетку так, словно туда с размаху засунули раскалённый лом.

А потом пришла глухая, спасительная и всепоглощающая темнота.

Очнулся я от того, что каждый судорожный, жалкий вдох резал лёгкие так, будто мне туда щедро, от души насыпали битого стекла. Я зашёлся таким безудержным, надрывным и лающим кашлем, что едва не выплюнул прямо на грязный пол собственные внутренности. Горло горело невыносимым огнём, а во рту стоял стойкий, тошнотворный привкус въевшейся ржавчины и вековой пыли.

С трудом, словно преодолевая сопротивление толщи воды, разлепил тяжёлые свинцовые веки. Осмотрелся. Полумрак. В косых, тусклых лучах света, которые с огромным трудом пробивались через грязное, заляпанное окно, лениво плясали крупные пылинки. Ободранные, свисающие клочьями обои, уродливые пятна сырости на растрескавшемся потолке и жалобный, режущий слух скрип продавленного матраса подо мной.

Блеск. Просто шикарно. Вчера ты успешный антикризисный директор с семизначным долларовым счётом, элитной квартирой и машиной бизнес-класса, а сегодня валяешься в натуральной, откровенной бомжатне.

Голова раскалывалась так, словно по черепу методично, с расстановкой прошлись тяжёлой строительной кувалдой. И было от чего. Чужая память, вскрыв ментальные шлюзы, хлестала по моим взрослым, циничным мозгам, как вода из сорванного гидранта. Обрывки ярких картинок, липкие детские страхи, чужие, незнакомые мне эмоции смешались в безумный калейдоскоп.

Илья Александрович Коростылёв. девятнадцать лет. Сирота без вариантов. Последний и единственный наследник некогда великого княжеского рода, от которого в сухом остатке уцелела лишь осыпающаяся халупа на самых задворках столицы да конский, совершенно неподъёмный долг перед имперским госбанком.

Мой предшественник просто не вывез прессинга кредиторов и травли, тихо отключившись во сне. И только взгляд в зеркале остался моим. Холодный, сканирующий взгляд человека, привыкшего дотошно оценивать риски и жрать конкурентов.

— Баланс в глубоком минусе, Илья Александрович, — сухо прохрипел я, пробуя новый голос. В горле саднило от сухого воздуха. — Но банкротиться мы не будем.

Мир за мутным стеклом окна предстал альтернативной Российской Империей. Местом, где в семнадцатом веке небеса в прямом смысле слова треснули по швам, и на землю хлынул Астрал. Эфир ломал законы физики через колено, а те, кто смог переварить его и удержать в своей крови, мутировали в местную элиту. Так их и стали именовать Великими Домами. Здесь правили исключительно кровь, ранг и чистая, концентрированная мана. Активы, по которым у Коростылёвых зиял абсолютный, эталонный ноль.

В прошлой жизни я привык убивать людей цифрами. Тихо, без криков, без лишней крови — просто удаляя ненужные строки в финальных квартальных отчётах или безжалостно закрывая целые убыточные филиалы. И знаете что? Ни разу внутри ничего не ёкнуло.

Когда ты годами, запершись в стеклянной переговорке, по двенадцать часов в сутки вглядываешься в бесконечные таблицы, живые лица за ними стираются. Люди превращаются в безликие метрики, в сухой баланс расходов и доходов. Какое-то крупное подразделение начало жрать бюджет без видимого профита? Вердикт выносится за долю секунды — пускаем под нож.

Вместо совести у меня в груди ровно и бездушно пульсировал KPI. Я был чертовски хорош в своём деле: идеальный антикризисный управляющий, хладнокровный корпоративный мясник.

Мой последний кейс можно смело вносить в учебники по жёсткому менеджменту: полная, тотальная зачистка огромного, неповоротливого логистического хаба, который мёртвым грузом тянул компанию на дно. Тогда за борт одним махом, по росчерку моего пера, вылетело триста сорок человек.

Один из них, бывший начальник смены по фамилии Воронов, обременённый глухой бетонной ипотекой и тремя спиногрызами, спустя неделю молча открыл окно на девятом этаже и просто шагнул в пустоту. Без соплей, запасных вариантов и дурацких предсмертных записок.

Эту утреннюю новость я буднично переварил вместе с чашкой крепкого эспрессо. Смерть какого-то там Воронова казалась мне всего лишь мелким багом, незначительной статистической погрешностью, которая никак не влияла на отлично работающую систему.

А здесь… Здесь погрешностью стал я сам.

Я с отвращением скинул с себя колючее, воняющее нафталином одеяло. Спустил босые ноги на ледяной дощатый пол. Мой предшественник, щуплый и забитый паренёк, сломался под гнётом обстоятельств. Сдался. Просто закрыл глаза и сбежал от проблем, любезно уступив своё место мне.

Что ж, спасибо и на этом. Я слишком долго и упорно пахал в прошлой жизни, зубами выгрызая себе место под солнцем, чтобы взять и так легко сдаться в этой.

Я подошёл к растрескавшемуся шкафу, дверца которого уныло висела на одной петле. Внутри нашёлся застиранный, выцветший форменный сюртук. Ни клановых нашивок, ни золотых нитей, указывающих на высокий статус носителя. Стандартная, серая униформа изгоя.

Сегодня этот жалкий пепел старого величия моего рода должны были официально и прилюдно развеять на Церемонии Пробуждения. Бежать и прятаться? Смешно. Без местного диплома Академии Высших Родов я вылечу на социальное дно со скоростью звука, прямиком на каторгу или в какие-нибудь урановые шахты.

Так что мы едем на смотр. Будем получать по морде и лично оценивать новый, дикий рынок.

Я натянул жёсткий суконный сюртук, одёрнул коротковатые рукава и вышел на улицу.

Город встретил меня какофонией оглушающих звуков и резких запахов. Поездка в гремящем эфирном трамвае до Академии заняла около сорока минут, и за это время я успел насмотреться на местный колорит сполна.

Столица давила своей громоздкой, тяжёлой готикой. Здания из тёмного кирпича словно намертво срослись с толстыми медными трубами и светящимися, пульсирующими эфирными кабелями. По улицам с лязгом громыхали монструозные механизмы, работающие на астральных кристаллах, а над шпилями высоких крыш лениво проплывали огромные тяжелобронированные дирижабли. Их борта были щедро украшены вычурными гербами правящей династии, сияющими в лучах утреннего солнца, как клыки сытых хищников.

Воздух здесь в прямом смысле искрил от разлитой повсюду магии. Он пах озоном, горячим металлом и чем-то неуловимо сладким — запахом чистой, первобытной силы.

Массивная, выстроенная из тёмного, отшлифованного камня Академия эфирных искусств встретила меня давящей аурой элитного инкубатора для будущих министров и инквизиторов. Шесть мрачных каменных башен возвышались за высокой чёрной стеной, отбрасывая длинные тени на мощёный двор. Я уверенно шагнул в толпу студентов.

Всюду сновали напыщенные мажоры в дорогих, сшитых на заказ мундирах. Густой запах элитного парфюма смешивался с агрессивными феромонами молодняка. Профессиональная деформация сработала мгновенно: оказавшись в густом потоке людей, мозг на автомате запустил фоновую сортировку целей и угроз.

Вон тот бугай, что бесцеремонно расталкивает всех плечами в своём агрессивно-красном плаще — Григорий Багратин. Настоящий шкаф два на два метра, плечами задевает косяки, гонора хватит на семерых. Сборище фанатов первобытной животной силы. Истинный альфа-самец этого инкубатора. Но если присмотреться повнимательнее — при каждом тяжёлом шаге он едва заметно тянет правую ногу. Старая, плохо залеченная травма колена? Отлично. Запомним на будущее. Временная силовая угроза, но с явным конструктивным дефектом.

Левее, в звенящем от напряжения невидимом пузыре из пафоса и отчуждения, плыли сине-серебристые цвета Великого Дома Вяземских. Местная элита из элит, топ-менеджмент пищевой цепи. И вся толпа вокруг пялилась исключительно на девчонку в самом их центре.

София. Ледяная княжна.

Холодные серебристые волосы, точёная фигурка, плотно затянутая в строгую форму. Фарфоровое кукольное личико идеальных пропорций и абсолютно пугающий, звенящий вакуум в прозрачных глазах. Мои новые девятнадцатилетние гормоны тут же дали о себе знать, впрыснув в кровь горячую порцию адреналина.

Но стоило присмотреться чуть внимательнее, откинув животные инстинкты, и идеальный морок трескался по швам. Смотрю на неё и вижу не надменную аристократку, а нестабильный криогенный реактор. Вокруг неё в прямом смысле слова замерзал воздух. Температура рядом с ней проседала градусов на пять, изо рта при дыхании вырывался лёгкий белёсый пар.

Она вышагивала ровно, с гордо вздёрнутым подбородком, но её белые тонкие пальцы вцепились в край плаща мёртвой хваткой. Костяшки побелели от напряжения. Она же промерзает изнутри. Весь этот хвалёный аристократический контроль держится на одном честном слове и диком, разрушающем напряжении воли. Одно неверное движение, один лишний шаг — и собственная магия просто порвёт ей сердце на куски льда. Девочка неминуемо сломается под собственным весом, если грамотно не подставить ей плечо. Жаль. Красивый, высоколиквидный актив. Ей нужен контроль, и я смогу его дать.

В густой тени мраморных колонн беззвучно скользили серые мундиры. Дом Черновых — потомственные безопасники, ну и клановые киллеры по совместительству. Взглядом на какую-то долю секунды я зацепился за Алину, миниатюрную, гибкую брюнетку. Отвращения на её лице при виде меня не было. Вместо этого она с гипнотической, змеиной грацией принялась поправлять на руке чёрную шёлковую перчатку. Палец за пальцем. Движения профи, который только что заметил интересную, пусть и жалкую, цель. Чистый профессиональный интерес хищника к добыче. Берём на карандаш.

Я отвернулся первым. Дразнить местных акул, имея в арсенале один лишь голый цинизм — тактика для полных идиотов.

Парадом командовал куратор боевиков Бекетов. Высокий, седой ставленник Багратионовых в застёгнутом на все пуговицы френче. Он ненавидел мой род до искреннего зубного скрежета — когда-то давно его отец схлестнулся с моим дедом и благополучно уехал на тот свет. Теперь заслуженный педагог отыгрывался на слабом подростке. Классика жанра.

Я молча поднялся и занял место на самой галёрке, среди таких же бесстатусных нулей. Церемония представляла собой примитивную ярмарку тщеславия. Алгоритм прост: студент спускается, кладёт руку на камень. Магия в крови замыкает невидимую цепь, монолит выплёвывает голограмму с результатами.

— Оболенская, Варвара! — рявкнул усиленный кубом голос Бекетова.

Вниз, отчаянно путаясь в собственных ногах и подоле юбки, слетела мелкая русая девчонка из окончательно обедневшего рода. Её колотило с такой силой, что вибрацию можно было разглядеть даже отсюда, с галёрки. Она судорожно вцепилась в камень, глаза зажмурила. Монолит с натугой выдал тусклую, желтоватую вспышку.

Ранг: D. Барьерная магия.

По амфитеатру прокатились жидкие, насквозь снисходительные хлопки. Пунцовая, как варёный рак, студентка пулей метнулась обратно на своё место. Заикается при людях, барьера хватает на жалкие десять секунд. Страдает жёсткими паническими атаками. Официально забракована местной безжалостной системой. Очередная бракованная шестерёнка. Но для моих целей она выглядела как идеальный, бесконечно преданный щит — нужно только ювелирно вырезать из её психики этот мешающий животный страх.

Дальше двинулись мажоры. Багратин небрежно приложил свою широкую ладонь к чёрному камню и ожидаемо выбил А-ранг: кинетика, резерв под 89–94%. Зал предсказуемо взвыл от восторга, приветствуя силу и влияние.

Потом пошла Вяземская. Она даже тонкую шёлковую перчатку стягивать не соизволила. Едва её изящные пальцы коснулись чёрной грани, огромный монолит мгновенно, с громким хрустом зарос толстой коркой непрозрачного льда. Снова А-ранг. Абсолютный холод, резерв 94%. Народ аплодировал ей стоя, в какой-то наглухо промёрзшей, пугающе почтительной тишине.

Здешняя Империя фанатично молилась на сырую, первобытную ману. Её здесь жрали мегатоннами. А я сидел на обшарпанной деревянной скамье и методично конвертировал их хвалёную магию в сухие экселевские колонки. Боевой потенциал. Социальный вес. Рыночная ликвидность. Опасные, безумно дорогие активы. Но в сухом остатке — всего лишь удобные инструменты. А любым инструментом нужно уметь правильно пользоваться.

— Илья Александрович Коростылёв, ваша очередь! — голос Бекетова рубанул по перепонкам, многократно усиленный акустикой зала.

Сотни глоток заткнулись моментально, будто кто-то выдернул силовой кабель из розетки. Повисла густая, звенящая тишина — хоть топором её руби. И все эти сотни оценивающих, презрительных взглядов разом скрестились на мне. Элита хотела своими глазами посмотреть, как официально подохнет старый род. Шоу начиналось.

Лицо — бетон. Абсолютный ноль эмоций. Семьдесят четыре мраморные ступени вниз. Мои тихие шаги отдавались гулким эхом в абсолютной тишине, а давление чужих глазниц прямо физически считывалось кожей.

Когда я проходил мимо средних рядов, кто-то из свиты Багратиных грубо, специально толкнул меня плечом в спину. Я едва не полетел со ступеней, но в последний момент поймал баланс. На галёрке кто-то прыснул.

— Смотри, не расплачься там, князь! — прилетел в спину вальяжный басок самого Григория. — Эфир трусов не сильно жалует. А нищих так и подавно.

Смешки волной поползли по рядам амфитеатра. Я остановился. Медленно повернул голову и посмотрел прямо на него. Абсолютно пустым, мёртвым взглядом человека, который в прошлой жизни списывал таких, как он, тысячами. Без соплей и жалости. Ухмылка на лице здоровяка на секунду дрогнула, басок затих. Я отвернулся и молча продолжил свой спуск. Отгавкиваться на подобные дешёвые провокации — значит признавать их значимость. Оставим без комментариев.

— Руку на плиту, Коростылёв, — процедил Бекетов, глядя на меня как на вонючую грязь на подошве.

Я спокойно шагнул к Астральному монолиту, выдохнул и припечатал бледную ладонь к холодной, шероховатой поверхности камня.

И в этот же миг меня буквально прошибло током.

Словно по моим тонким венам пустили жидкий огонь под невероятным давлением. Сердце рвануло в груди так, что затрещали рёбра. Никакого холодного, отстранённого расчёта из прошлой жизни — только чистый, первобытный, сносящий крышу адреналин! Что-то огромное, древнее, спавшее в этой крови долгими веками в генетическом анабиозе, вдруг проснулось, взвилось на дыбы и с рёвом ударило прямо в сканирующий камень.

Перед глазами ослепительно вспыхнули багровые, переливающиеся строчки. Не как дурацкое голографическое меню в дешёвой видеоигре, а прямо в сознании, сливаясь с визуальным фоном и пульсируя в такт с моим бешеным пульсом:

[СИСТЕМНЫЙ СБОЙ. ОБНАРУЖЕН КОНФЛИКТ ЭНЕРГИЙ]

[ДИНАСТИЧЕСКИЙ ИНТЕРФЕЙС РЕЗОНАНСА: АКТИВИРОВАН]

[СТАТУС ПЕЧАТИ: 99,9% ЗАБЛОКИРОВАНО]

[ВНЕШНИЙ РАНГ: F | ИСТИННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ: EX]

[МЕХАНИКА: ЭМПАТИЧЕСКИ-ТЕЛЕСНЫЙ ВЗЛОМ]

[СЛОТЫ СВЯЗЕЙ: 1 (ВАКАНТНО)]

[ЭФФЕКТ: ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ЭФИРНЫЙ ОБМЕН. СТАБИЛИЗАЦИЯ ЦЕЛИ В ОБМЕН НА ЕЁ МАНУ ЧЕРЕЗ ТАКТИЛЬНЫЙ И ПСИХОЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ КОНТАКТ.]

[РИСК: ОСТРАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ И ЭФИРНАЯ ЗАВИСИМОСТЬ.]

Твою ж мать.

Я быстро, жадно пробежался глазами по логам. Мой пульс окончательно пришёл в норму, уступив место холодному, расчётливому азарту. Выходит, ни чёрта Первый Патриарх свою хвалёную магию не профукал. Он её просто мутировал. Эволюционировал. Превратил весь мой род в ментальных инкубов, надёжно запаковав древний механизм симбиоза глубоко в интерфейс — до прихода грамотного управленца. Того, кто тупо махать кулаками и кидаться огненными шарами не станет, а начнёт привязывать к себе чужую силу. Будет методично, расчётливо плести сети из чужих слабостей и зависимостей.

Магический выход один процент? Мусорный ранг F? Ну-ну. На кой-чёрт мне вообще сдалась эта личная мана, если система позволяет мне в буквальном смысле выкачивать её из других через прикосновения? Плотно подсаживая всю эту заносчивую элиту на свой уникальный резонанс, как на тяжёлую, неизлечимую наркоту.

Интерфейс послушно свернулся и погас. Лишь лёгкое, почти зудящее покалывание осталось в кончиках моих пальцев. Оно настойчиво требовало выхода. Требовало контакта.

А тем временем чёрный монолит слабо мигнул, пошёл мелкими трещинами по всей поверхности и выдал в воздух жалкую, тусклую надпись: Ранг F. 1%.

Амфитеатр взорвался гомерическим хохотом. Аристократы с первых рядов ржали в голос, тыча в меня унизанными перстнями пальцами и утирая слёзы. Нижние дома давились от хихиканья.

А я стоял у постамента, выпрямив спину, и просто улыбался им в ответ своей самой широкой, хищной и искренней улыбкой. Смейтесь-смейтесь, идиоты. Считаете меня программной ошибкой? Замечательно. Больше всего в бизнесе я обожаю расклады, при которых конкурент фатально не понимает, по каким правилам я собираюсь его жрать. Вы сейчас потешаетесь над пустой бензоколонкой, совершенно не понимая, что я — уже зажжённая спичка, брошенная в огромную лужу бензина.

— Вы позорите своих предков, Коростылёв! — с нескрываемым торжеством в голосе припечатал Бекетов, чуть ли не брызгая слюной. — Освободите помост!

Я медленно, с ледяной расстановкой оторвал руку от камня. Обвёл смеющийся зал горящим, азартным взглядом. Встретился с прозрачными, расширенными от удивления глазами Софии Вяземской, которая единственная в этом огромном зале не смеялась. Я откровенно и нагло подмигнул ей.

Развернулся на каблуках. Чёткий шаг к выходу. Ещё один. Мрамор приятно холодил подошвы. Да, мне ещё предстоит разгрести горы чужих долгов и уворачиваться от летящих в спину ножей. Но свой стартовый капитал я уже получил.

Когда мои пальцы уже уверенно легли на холодную медную ручку тяжёлой двустворчатой двери, за спиной раздался оглушительный, сухой треск, поразительно похожий на пистолетный выстрел. Огромный зал испуганно ахнул, подавшись назад. Смех оборвался в один момент, как по щелчку выключателя.

Оборачиваться я не стал. Не в моих правилах смотреть на произведённый спецэффект. Лишь краем глаза, в идеальном отражении полированной бронзы дверей, я успел мазнуть взглядом: прямо над расколотым чёрным камнем на одну короткую долю секунды вспыхнула гигантская, пылающая багровая голограмма.

Расколотый щит. И две сковывающие его цепи. Древний герб моего павшего Дома.

Он провисел в наэлектризованном воздухе какое-то неуловимое мгновение и просто осыпался вниз серым, мёртвым пеплом. Но эффекта хватило с лихвой. Лицо куратора Бекетова стало белее мела, и он просто выронил свой накрахмаленный белоснежный платок. Алина Чернова так и застыла с недотянутой перчаткой, в её глазах мелькнул откровенный, первобытный страх. Ну а ледяная княжна непроизвольно подалась вперёд, ломая свою безупречную осанку.

Я навалился плечом на тяжёлые дубовые двери и вышел в прохладный коридор Академии, залитый лучами весеннего солнца. Они считают меня системной ошибкой. Отлично. Ошибки, как известно, умеют жёстко исправлять чужие правила игры. Держитесь покрепче за свои дутые статусы, господа аристократы. Ну и за своих женщин тоже держитесь.

София Вяземская

Тяжёлый, глухой стук закрывшихся массивных дубовых дверей громким эхом прокатился под высокими сводами зала. Для подавляющего большинства собравшихся здесь он стал просто финальной, жирной точкой затянувшегося позора очередного мусорного рода. Но для Софии Вяземской этот звук отдался странной, пугающей пульсацией где-то глубоко под рёбрами.

София не дышала.

Воздух в огромном церемониальном зале вдруг показался ей невыносимо тяжёлым, спёртым и душным. Пространство вокруг её кресла давно покрылось тонким, хрустящим слоем инея. Иней медленно, словно живой, прожорливый организм, полз по мраморным ступеням трибун всё ниже и ниже.

Она привыкла к этому постоянному дискомфорту. Холод был с ней всегда, сколько она себя помнила. Это был не просто красивый магический дар, о котором так завистливо шептались за её спиной подруги. Это было медленное, неотвратимое, методичное проклятие. София привыкла быть живой, ходячей криокамерой, опасной аномалией А-ранга, которой все вокруг восхищались и которую тайно, до дрожи в коленях, боялись.

Они стоя хлопали её сырой, нестабильной силе. Они совершенно не понимали, что каждый крупный выброс её «Абсолютного холода» медленно убивал её саму. Чудовищная, необузданная магия методично, каплей за каплей замораживала её нервную систему. Высушивала любые живые человеческие эмоции, шаг за шагом превращая бьющееся девичье сердце в кусок мутного, безжизненного льда.

Отец, жёсткий и амбициозный Патриарх Дома, всегда строго учил её. Он вбивал это правило ей в подкорку при каждом удобном случае:

— Эмоции — это уязвимость для слабаков, София. Слабость, абсолютно недопустимая для нашей элиты. Ты — будущее лицо нашего Дома. Ты не должна чувствовать, ты должна соответствовать. Будь идеальной, безупречной льдиной.

И она была обязана быть идеальной. Идеальное, послушное, красивое оружие в сильных руках семьи.

Но сейчас, когда она неотрывно смотрела на пустые деревянные двери, за которыми только что скрылся Коростылёв, её безупречно выстроенная картина мира дала глубокую сквозную трещину.

Очередной F-ранг. Мусор под ногами элиты. Ошибка природы, над которой прямо сейчас открыто смеялась вся Академия.

Но… почему он так идёт? Почему у него вдруг стала такая пугающе прямая, уверенная спина?

А потом, на самой середине лестницы, он обернулся на обидный окрик Багратина. Их взгляды случайно встретились. И в его тёмных, глубоких глазах не было ни капли страха. Никакой привычной покорности загнанной жертвы. Там плясал жаркий, сумасшедший, совершенно мужской огонь. Огонь взрослого человека, который точно знает, чего он хочет от этого мира.

И он… подмигнул ей!

Ей, Ледяной княжне, наследнице Великого Дома! К ней все парни в Академии боялись подойти ближе чем на три метра, всерьёз опасаясь обморожения! От такой немыслимой наглости София растерялась и даже забыла, как правильно дышать.

А потом над чёрным монолитом с громким сухим треском вспыхнул древний багровый герб.

В этот самый миг грудную клетку Софии словно прошило насквозь невидимым раскалённым копьём. Там, где долгими годами лежал мёртвый, сковывающий дыхание лёд, вдруг ярко вспыхнула искра. Искра настоящая. Живая. Безумно, невыносимо обжигающая.

Это ударило по натянутым нервам так резко и непривычно, что София судорожно, со всхлипом выдохнула. Её тонкие пальцы до громкого хруста впились в деревянные подлокотники кресла. Волна дразнящего, дикого, первобытного тепла прокатилась по промёрзшим насквозь венам. Кровь буквально вскипела, мощно сметая на своём пути ледяные тромбы. Сердце, наконец-то сбросившее тяжёлый ледяной панцирь на какую-то жалкую секунду, забилось так быстро и сильно, что стало физически больно. На всегда бледных, фарфоровых щеках вспыхнул яркий, непривычный румянец.

Ей до одури, до потемнения в глазах захотелось сорвать с себя этот тяжёлый, сковывающий движения форменный плащ. Вскочить с места, сбежать по гладким мраморным ступеням вниз и просто прижаться к нему. Впитать это ненормальное, запретное тепло. Выпить его до последней капли жадными глотками, чтобы растопить проклятый лёд внутри до самого основания.

Но спасительная искра безжалостно погасла в ту самую секунду, когда тяжёлые дубовые двери за спиной Коростылёва глухо захлопнулись.

Её собственный, родной лёд, почуяв минутную слабину жертвы, тут же впился во внутренности с удвоенной, безжалостной яростью. Он жестоко наказывал непокорное тело. Воздух в лёгких мгновенно заледенел, причиняя мучительную боль. Софию крупно, некрасиво затрясло. Дыхание сбилось, превратившись в жалкие, прерывистые хрипы.

Это была самая настоящая, жестокая физиологическая ломка. Её замерзающее тело, истощённое постоянным магическим обморожением, впервые за долгие годы забило тревогу на уровне базовых физиологических инстинктов. Оно кричало во весь голос, корчась в невидимой агонии, и отчаянно требовало вернуть спасительную дозу тепла. Грёбаный лёд пожирал её заживо, и прямо сейчас ей физически требовался источник этого первобытного, багрового огня.