Одиннадцать возможных случаев. Антология

У нас нашлось общее дело — заступничество за осуждённых. На этой почве мы и встретились впервые, точно два стремительных потока, что текут в одном направлении и потому неизбежно сливаются навеки. Всё, что можно было сделать, делалось быстро: в чём бы ещё ни упрекали Россию, а уж в судебной волоките её не упрекнёшь.

Когда лето пошло на убыль, мы отправились на юг вслед за птицами: она явно чувствовала, что умирает. К тому же ею завладела мысль о восстановлении Иерусалима и возвращении этого бездомного народа в святой город. Какой веры она держалась? Мне думается, всех сразу. Я видел, как она преклоняла колени в московском Кремле, крестилась в римском соборе Святого Петра и низко склонялась в молитве в александрийской синагоге. Уверен, то же самое она сделала бы и в мечети. Как я уже упоминал, до встречи с ней я успел исколесить всю Сирию, и потому всякий раз, когда она заговаривала о заветной своей мысли — а говорила она о ней часто — устроить еврейские поселения в Иерусалиме и его окрестностях и возродить Израиль, я пользовался случаем объяснить ей, насколько это всё неисполнимо и непрактично.

Помню, как я рассказывал ей, что за целый день пути от Вавилона к Иерусалиму не встретил ни единого живого существа, кроме одного-единственного кузнечика! Я объяснял ей, что путь цивилизации со времён зари истории пролегает вслед за заходящим солнцем и что человеку не под силу обратить этот ход вспять. Я пытался показать, что людской прилив хлынет к благодатным и плодородным берегам крайнего запада, и там же однажды забьётся сердце цивилизации. Я объяснял ей: там, где сильнее всего бьётся мощное сердце торговли, там же соберутся сильнейшие и лучшие из её народа, которому она хотела помочь, — тогда как слабые и беспомощные так и останутся на мели у левантийских вод, как ныне в России.

— Отчего же тогда не предупредить этот ход и не построить город-убежище на вашем великом море, на пути той самой цивилизации, что, по вашим словам, непременно туда придёт?

Когда она это говорила, её замысел, серьёзный и великий, представился мне подобным золотым вратам зари. Но я, разумеется, знал — как уже говорил, — что «избранный народ» не заставишь отважиться на пустыню. Они ищут не покоя, а дела — заработка на торговых площадях. Они бы и у сладких вод колодца Иакова не задержались дольше одной ночи.

ГЛАВА II

С приходом зимы Египет стал невыносимо переполнен туристами, и мы решили бежать вверх по Нилу и обосноваться среди руин Карнака и других подобных мест, пока не схлынет этот поток. Стоило нам как следует тронуться в путь, и я быстро убедился: она день ото дня набирается сил не только телом, но и духом. Больше месяца провели мы на Ниле — там растрёпанная пальма мечется на ветру и в песке, здесь тощий, глинистого цвета верблюд, весь из ног да шерсти; нищета, болезни, отчаяние вокруг нас со всех сторон — земля, от которой хочется бежать без оглядки, подходящее место разве что для гробниц, шакалов да оголодавших львов!

Но она крепла, на щеках у неё заиграл румянец. В её роскошных чёрных волосах больше не было прежней смертной сырости — теперь они дышали новой, возродившейся жизнью, здоровьем и, быть может, самим счастьем.

Одним тёплым вечером, когда лодка носом уткнулась в жёлтый песок, уходивший в бесконечность, она предложила подняться со мной на вершину высоких руин на холме, немного в стороне от реки, и там дождаться, наблюдая и вслушиваясь, наступления нового дня.

Место было жуткое. Я уже успел отойти немного в сторону, но, завидев из песка высохшую чёрную руку, повернул назад — и тут же споткнулся о голову мумии, которую позже я видел, как один из наших слуг подобрал и унёс в свой арабский лагерь на растопку. И всё же мы порядком засиделись на лодке взаперти; да и разве не будет она рядом со мной?