Одиннадцать возможных случаев. Антология

— Что это? — резко спросил он. Он схватил его за руку и понюхал испачканную ткань. — Это кровь! Покажите ваш нож.

Почти машинально Джеральд сунул руку в карман брюк и вытащил нож, который забрал обратно у Равелли, — на нём ещё оставалась его кровь.

Гроза уже была прямо над головой. Раздался первый громовой раскат. Он грянул именно в ту минуту, когда напряжение собравшихся достигло предела, — в ту минуту, когда Джеральд Хит остолбенел, осознав всю тяжесть нависшей над ним угрозы, — в ту минуту, когда его изобличили как убийцу. И на него, и на остальных это произвело впечатление чего-то сверхъестественного. Раскат прогремел и стих, а тишину нарушил О'Риган:

— Ловить Эфа теперь незачем, — сказал он с профессиональным торжеством в голосе. — Убийца — вот этот человек.

Снова над Оверлуком угрожающе прогрохотал гром, и все застыли перед мёртвым и осуждённым.

— Ведите его на телеграфную станцию, — распорядился О'Риган.

Никто больше не оспаривал методов детектива — даже Джеральд; и он пошёл вместе со всеми, пленник ничуть не менее настоящий, чем если бы его сковали цепями, хотя никто его и пальцем не тронул.

Мэри Уорринер убрала брезентовый полог с фасада своей хижины, когда мужчины подошли ближе. В обычном порядке своих утренних дел она бы ждала ещё час, чтобы отправить и принять первые телеграммы дня, а потом одна отправилась бы завтракать за стол, где к тому времени инженеры и десятники уже успевали бы поесть. Она удивилась, увидев, что почти всё население Оверлука столпилось у её жилища, а некоторые вошли внутрь. Но она быстро прошла за конторку и заняла своё место на табурете. Мрачность лиц произвела на неё впечатление, но ничто не говорило о том, что Джеральд задержан, и первая мысль, пришедшая ей в голову, была о том, что случилось какое-то несчастье, требующее срочно воспользоваться проводом.

— Я хочу отправить телеграмму, — сказал О'Риган, выступая вперёд.

Глаза девушки вопросительно остановились на нём, и он заметно дрогнул, но тут же явно взял себя в руки, и, заговорив снова, дал волю ирландскому акценту — впрочем, недостаточно заметному, чтобы это можно было передать на письме: — Я буду диктовать медленно, чтобы вы успевали передавать вслед за мной. Вы готовы?

Пальцы Мэри легли на ключ, и её ясное, внимательное лицо само было ответом на этот вопрос.

— «Генри Декерману, президенту», — медленно произнёс детектив, дожидаясь, пока щелчки аппарата передадут его слова на провод, — «субподрядчик Тонио Равелли убит здесь прошлой ночью».

Рука Мэри соскользнула с ключа, отправив эти слова, и без того слабый румянец на её щеках погас, а глаза испуганно метнулись к суровым лицам перед ней. Известие о том, что человек погиб, — а этот человек всего накануне предлагал ей свою любовь, — на миг лишило её сил. Но привычка к работе взяла своё, и она стала ждать продолжения.

— «Тело найдено этим утром в топке парового котла», — размеренно продолжал О'Риган, — «куда его, судя по всему, поместили, тщетно пытаясь уничтожить».

Мэри содрогнулась и судорожно стиснула маленькие руки, точно пытаясь размять сведённые судорогой пальцы. Но пальцы вернулись на ключ.

— «Убийца установлен», — медленно продолжал детектив, а телеграфистка поспевала за каждым его словом. — «Он убил Равелли из мести. Дело было в любви». — Тут девушка побледнела ещё сильнее, а щелчки стали совсем медленными, но не прекращались. Голос О'Ригана звучал холодно и безжалостно: — «Мотивом убийцы была месть. Его имя — Джеральд Хит».

Всё, кроме имени, уже улетело по проводу. На этом слове способность Мэри Уорринер двигать ключом иссякла. Она не лишилась чувств. Она не вскрикнула. Она сидела так, точно душа покинула её тело, оставив на табурете один лишь безжизненный остов. Скорбный порыв ветра прошёл сквозь деревья, и зигзаг молнии прочертил затянутое тучами небо.

— Продолжайте, — сказал О'Риган.

— Не буду, — последовал твёрдый ответ.

— Почему же?

— Потому что это неправда. Джеральд Хит никогда не убивал Равелли.

Джеральд всё это время стоял неподвижно и безмолвно. Теперь он поддался порыву, столь же необычному, сколь необычным было прежде его спокойствие. Если прежде в его мыслях царило оцепенение, теперь на смену ему пришло смятение. Он крепко, порывисто сжал руки Мэри, а затем выпустил их и повернулся к остальным.

— Я не убивал итальянца, — сказал он. — Он напал на меня моим же ножом, который украл. В борьбе он порезал руку, но я отобрал у него оружие. Он ушёл от меня живым и невредимым. Больше я его не видел. Вы мне не верите? Мэри верит, а это для меня важнее всего остального.

— Обстоятельства не в вашу пользу, — возразил детектив, — они вас изобличают. Вы убили Равелли, потому что вы оба любили эту девушку.

— Разве не отвергнутый жених убивает соперника из мести? — раздался голос Мэри Уорринер, слабый, но твёрдый. — Равелли любил меня, я знала это, и я его отвергла. Мистер Хит любил меня, как я полагала, и я не отталкивала его. Если бы я стала причиной убийства между ними, то скорее уж Равелли должен был убить Джеральда.

— Равелли вы ненавидели? — спросил О'Риган со странной горечью в голосе.

— Да.

— А Хита вы любите?

Ответ прозвучал так же без промедления, как и прежде: — Да.

— Передайте остаток моего сообщения, — и детектив повысил голос. — Передайте имя. Джеральд Хит — убийца.

Он грубо схватил её руку и прижал к ключу. Она отдёрнула руку, оставив его собственную на аппарате. Ослепительная вспышка молнии озарила всё вокруг, и что-то похожее на огненный снаряд метнулось по проводу к аппарату, где и взорвалось. О'Риган рухнул без чувств от мощного удара тока. Остальные тоже не вполне избежали удара, и с минуту все были оглушены. Первое, что они смогли осознать, — это то, что О'Риган нетвёрдо поднимается на ноги. Он был совершенно сбит с толку. Пошатываясь и спотыкаясь, он вдруг заговорил.

Мэри первой поняла смысл его слов. Он просто продолжал начатую фразу, но поразила всех манера речи, а не её содержание.

Он говорил с итальянским акцентом и итальянскими же жестами.

— Вы отправить сообщение, — сказал он. — Хит есть убийца. Отправить сообщение, я сказал.

Тонио Равелли, сам того не заметив, вернулся к своей итальянской манере говорить по-английски.

Пышные волосы и бакенбарды исчезли, и по открывшемуся лицу никто бы не узнал в детективе О'Ригане прежнего человека, если бы не эта оговорка, выдавшая иностранный акцент; а сказать он успел достаточно, прежде чем понял свою ошибку, так что его личность — а это был не кто иной, как Равелли, — установили сразу и полностью.

Кто же тогда был убитый? Что ж, это был Эф.

Только страх самому оказаться осуждённым за убийство безумца, ставшего частью его мстительного замысла против Джеральда, заставил Равелли всё объяснить. Он нашёл Эфа мёртвым на тропе — оба они незадолго до того расстались с Джеральдом. План поменяться одеждой с трупом, дотащить его до топки, сжечь до неузнаваемости и тем самым выдать его за своё собственное убитое тело, был исполнен со всей поспешностью ревнивой мести. Равелли вовсе не был итальянцем, хотя прекрасно владел итальянским языком и от природы обладал даром подражания, позволившим ему скрыться от преследования за прежнее преступление. Оверлук был для него убежищем — пока страсть к Мэри Уорринер не заставила его отказаться от этого обличья. После чего он превратился в детектива Теренса О'Ригана, чья злокозненная работа принесла счастье Джеральду Хиту и Мэри Уорринер.

ТО, ЧТО БЛЕСТЕЛО

Фрэнк Р. Стоктон

Осенью 1888 года пароход «Сунда», шедший из Саутгемптона, огибал южный берег Лонг-Айленда, всего в нескольких часах хода от порта, когда его обогнал один из больших британских лайнеров, идущий в обратную сторону. Был прилив, и оба судна держались ближе к берегу, чем обычно, причём «Сунда» шла со стороны суши.

Когда пароходы поравнялись, пассажиры принялись размахивать шляпами и платками. Вдруг с борта «Сунды» раздался крик. Кричала синьора Рочита, примадонна оперной труппы, которая направлялась на гастроли в Америку тем же рейсом.

— Я потеряла браслет! — воскликнула она по-итальянски, а затем, повернувшись к пассажирам, повторила то же самое на вполне сносном английском.

Всем всё стало ясно без объяснений. Дело было к вечеру; капитан устроил для пассажиров торжественный обед, на котором примадонна явилась во всём блеске драгоценностей, и главная из них — великолепный браслет с бриллиантами — пропала как раз с той руки, которой она восторженно махала кружевным платком.

Второй помощник, стоявший поблизости, метнулся в капитанскую каюту и тут же вернулся с картой и приборами; он быстро прикинул положение судна в момент происшествия, сделав поправку на те несколько минут, что прошли с первого крика синьоры. Посовещавшись с капитаном и ещё раз пересчитав расстояние до берега и прочие данные, он объявил рыдающей примадонне, что браслет лежит на дне под маленькой чёрной точкой, которую он отметил на карте, и что, если ей будет угодно послать за ним водолаза, достать его вполне возможно — глубина в том месте была невелика.

Я по профессии водолаз, и на следующий день меня наняли искать бриллиантовый браслет синьоры Рочита. Мне дали копию карты, и, наняв небольшую шхуну с несколькими помощниками, которые уже не раз работали со мной прежде, и захватив всё необходимое снаряжение, я отправился к указанному месту; к вечеру мы бросили якорь — по нашим расчётам, точно на нужном месте или совсем рядом. Я не стал медлить и сразу пошёл на дно. На мне был обычный водолазный костюм, но я не взял ни инструментов, ни прочей оснастки, какой пользуются водолазы при осмотре затонувших судов, — только держал в правой руке яркий электрический фонарь, соединённый проводом с мощной батареей на шхуне. Я сжимал его за изолированную рукоять, на которой было два маленьких рычажка — зажигать и гасить свет.

Дно оказалось твёрдым и ровным, и, зажёгши фонарь, я принялся осматриваться. Подойди я достаточно близко к браслету — наверняка увидел бы, как он поблёскивает, но, обойдя изрядное пространство, я не заметил ни единого проблеска, ни вообще ничего похожего на браслет. И вдруг я увидел кое-что, что меня чрезвычайно заинтересовало. Это была яма на дне океана, почти круглая, никак не меньше десяти футов в поперечнике. Странно, что я не заметил её раньше — она лежала совсем недалеко от кормы нашего судна.

Стоя у каменистого края провала, я вытянул руку с фонарём и заглянул вниз. Не так уж глубоко я разглядел смутный отблеск — дно этого подземного колодца. Меня охватило желание исследовать эту огромную скважину, уходящую под обычное морское дно. Я подал знак, чтобы меня опускали ниже, и, хотя товарищи немало удивились такому распоряжению, они послушались, и я пошёл вниз, в колодец. Стены его поначалу казались каменистыми и почти отвесными, но, спустившись футов на пятнадцать, я почувствовал, что они расступаются во все стороны, и вскоре оказался в просторной пещере, дно которой достиг очень быстро.

Подняв фонарь и оглядевшись, я понял, что нахожусь в подводной пещере футов тридцати в поперечнике, со сводчатым потолком, в котором — чуть в стороне от центра — открывалось нижнее устье того самого колодца. Меня охватило сильное волнение: место было именно таким, куда браслет или любая другая ценная вещица вполне могла бы иметь несчастье закатиться. Я обошёл всю пещеру, всматриваясь в каждый угол, но не нашёл ничего, кроме камня и воды.

Я уже собирался подать знак, чтобы меня подняли, когда заметил над собой что-то вроде тёмной вспышки, стремительно скользнувшей вниз по колодцу. С шумом и водоворотом оно ворвалось в пещеру, и через мгновение я осознал, что вокруг меня кружит огромная рыбина. Она двигалась так быстро и беспорядочно — то скользя вдоль края пещерного дна, то взмывая надо мной так, что спина её едва не задевала свод, — что я никак не мог составить верного представления о размерах этой твари. На вид в ней было никак не меньше двадцати футов. Я стоял почти оцепенев, стараясь не сводить глаз с этого стремительно мечущегося чудовища.

Порой она подходила совсем близко, и меня всего пробирала дрожь, а затем снова уносилась прочь — но всё время скользила, мощно изгибая тело и хвост, вокруг меня, надо мной, со всех сторон. Подать сигнал, чтобы меня вытащили, я не смел: боялся, что страшилище кинется следом за мной прямо в устье колодца. Тогда оно, пожалуй, коснулось бы меня, а то и вовсе раздавило о стену, — но соображать связно я уже не мог. Я лишь надеялся, что рыба поднимется наверх и исчезнет тем же путём, каким явилась.

Голова моя в те дни и без того была не в лучшем состоянии — меня сильно тревожила одна беда, — а тут я так перепугался, что толком не понимал, что мне делать; впрочем, соображения хватило понять: акулу привлёк в пещеру свет моего фонаря. Разумнее всего было бы его погасить, но одна эта мысль едва не довела меня до исступления. Я не мог вынести и мысли остаться наедине с акулой в темноте, под водой. Затея была безумная, но я чувствовал: что бы ни случилось, глаз с чудовища спускать нельзя.

Тут громадная рыбина начала подбираться ко мне всё ближе и ближе, а затем вдруг переменила тактику и отступила к самой дальней стене пещеры, где — впервые за всё время — застыла неподвижно, головой в мою сторону. Впрочем, длилось это недолго. Мягко перевернувшись на бок, она раскрыла свою огромную пасть и в одно мгновение, одним броском, ринулась прямо на меня. Мой фонарь осветил всю глубину этой пасти, ощерившейся зубами, — а затем последовал резкий рывок, едва не сваливший меня с ног, и всё вокруг погрузилось во тьму. Акула проглотила мой фонарь! По редкой удаче руку она не тронула.

Тут я отчаянно задёргал сигнальный трос. Без фонаря у меня осталось одно-единственное желание — чтобы меня как можно скорее вытащили из воды, будь что будет. Через несколько минут я сидел на палубе шхуны, уже без водолазного костюма, почти без чувств. Едва обретя дар речи, я рассказал изумлённым товарищам о случившемся, и, пока мы обсуждали это странное происшествие, один из них, глянув за борт, увидел, как на поверхность медленно всплывает мёртвая акула.

— Ах, чёрт возьми! — вскричал он. — Вот и зверюга. Убило её током от батареи.

Мы все столпились у борта и уставились на чудовище. Длиной оно было футов десять, и было совершенно ясно, что оно поплатилось жизнью за то, что замкнуло собой полюса батареи.

— Что ж, — благодушно заметил капитан, — надо думать, вниз вы больше не полезете?

— Ни за что, — ответил я. — С меня довольно этой работёнки.

Но тут я вдруг закричал:

— А ну, ребята, все сюда! Зацепите-ка эту акулу и тащите на борт. Она мне нужна.

Кое-кто из матросов рассмеялся, но вид у меня, видно, был такой серьёзный, что через минуту все взялись мне помогать. Спустили шлюпку, завели тросы на мёртвую рыбу через блок и лебёдку, и мы выволокли её на палубу. Тогда я взял на камбузе разделочный нож и принялся её потрошить.

— Послушай, Том! — воскликнул капитан. — Что за глупости. Твой фонарь и так вдребезги разбит, а если ты его и достанешь, толку от него всё равно не будет.

— Дело не в фонаре, — ответил я, не переставая работать. — Мне тут в голову пришла одна мысль. Ясно же: эта тварь падка на всё блестящее. Раз уж она проглотила фонарь, отчего бы ей было не проглотить и что-нибудь ещё, что блестит?

— Ого! — воскликнул капитан. — Думаешь, она браслет проглотила, а?

И тут же все сгрудились вокруг меня ещё теснее.

Я достал фонарь. Провода на нём были перерезаны так ровно, точно их отхватили ножницами. Я продолжал работать. Вдруг все разом вскрикнули. В тёмном нутре рыбы что-то блеснуло. Я схватил это и вытащил наружу. Это оказался вовсе не браслет, а пинтовая бутылка, светившаяся, точно светлячок. Я сидел на палубе, держа бутылку в руке, и разглядывал её. Встряхнул — она засветилась ярче. Горлышко было туго обвязано куском промасленного шёлка, а внутри, как оказалось, была налита светлая жидкость с растворённым в ней фосфором, отчего при встряхивании бутылка наполнялась тусклым свечением.

Но внутри было ещё кое-что, помимо масла и фосфора. Сквозь стекло виднелась жестяная трубка, закупоренная с обеих сторон, причём пробки выступали настолько, чтобы жесть не билась о стекло. Все мы сразу поняли: перед нами одна из тех бутылок с посланием, какие частенько бросают в море, и они плавают, пока их кто-нибудь не выловит. Масло с фосфором добавили явно для того, чтобы бутылку было видно и ночью, и днём, — и, видно, именно поэтому её и проглотила падкая до света акула.

Я вылил масло и вытащил трубку. Тщательно её протерев, я выбил пробки, а затем из маленького жестяного цилиндра извлёк половину листа писчей бумаги, туго свёрнутого в трубочку. Развернув его, я прочёл следующее:

«Прежде чем броситься за борт, хочу, чтобы люди узнали: это я убил Джона Полхемуса. Затем и снарядил эту бутылку. Надеюсь, её найдут вовремя, чтобы спасти Джима Баркера от петли. Хотел было оставить записку прямо на пароходе, да побоялся передумать насчёт прыжка — так вернее будет. Одежда, в которой я это сделал, и топор лежат под дровяным сараем позади дома Полхемуса.

Генри Рэмзи».

Я вскочил на ноги с криком. Джим Баркер был моим братом — в ту пору он сидел в тюрьме, приговорённый к смерти за убийство Полхемуса; все улики, а других и не было, косвенно указывали на него. Записка была датирована восемью месяцами раньше. О, жестокий глупец, этот убийца!

Акулу выбросили за борт, мы во весь ход направились в порт, и не успел закончиться день, как я уже вложил записку Рэмзи в руки адвоката, который вёл дело моего брата.

К счастью, тот сумел опознать почерк и подпись Рэмзи — человека, которого прежде уже подозревали в преступлении, но против которого не нашлось никаких улик. Адвокат разволновался едва ли не сильнее меня самого, и рано утром на следующий день мы вместе отправились к дому семьи Полхемус. Там, под дровяным сараем, мы откопали тщательно закопанные окровавленные рубашку и жилет, а вместе с ними и топор.

Первым моим порывом было бежать к брату, но адвокат запретил мне это. Он сказал, что сам займётся делом, и что раньше времени поднимать ложные надежды не годится, — но при этом уверенно заверил меня, что брат мой теперь как есть свободный человек.

Вернувшись в город, я решил, что стоит заодно доложить обо всём синьоре Рочита. Дама оказалась дома и приняла меня. Она слушала мой рассказ с живейшим интересом, требуя всех подробностей до последней мелочи. Когда я дошёл до акулы и подводной пещеры, она едва не лишилась чувств от волнения, так что горничной пришлось поднести ей нюхательную соль. Дослушав до конца, она пристально посмотрела на меня и сказала:

— Мне нужно кое-что вам сказать, хотя я едва знаю, как это сделать. Я вовсе не теряла браслет. Я собиралась надеть его к капитанскому обеду, но, когда пошла его застёгивать, увидела, что застёжка сломана, а я и так уже опаздывала, поэтому поспешила к столу без браслета и вовсе о нём забыла — до той самой минуты, когда мы все махали и кричали, а я взглянула на запястье и увидела, что его там нет. Тут я совершенно упустила из виду, что вовсе его не надевала, и решила, что он упал в море. Только сегодня утром, открыв шкатулку, которую считала пустой, я увидела его там. Вот, смотрите.

Таких великолепных драгоценностей мне в жизни видеть не доводилось.

— Мадам, — сказал я, — я рад, что вы сочли его потерянным, ведь взамен я обрёл кое-что получше всех этих камней.

— Вы хороший человек, — сказала она и щедро расплатилась со мной за работу. Покончив с этим делом, она спросила:

— Вы женаты?

Я ответил, что нет.

— А есть ли та, на ком вы собираетесь жениться?

— Да, — сказал я.

— Как её зовут?

— Сара Джейн Макэлрой.

— Погодите минутку, — сказала она и вышла в другую комнату. Вскоре она вернулась и протянула мне маленькую шкатулку.

— Отдайте это вашей возлюбленной, — сказала она. — Глядя на эту вещицу, она никогда не забудет, что вы храбрый человек.

Когда Сара Джейн открыла шкатулку, там оказалась маленькая булавка с бриллиантовой головкой, и она восторженно вскрикнула. Я же не видел особого повода прыгать от радости или кричать — после браслета синьоры этот камушек выглядел горошиной в мешке картошки.

— Мне не нужно ничего, — сказала она, — чтобы помнить, что вы храбрый человек. А вот на мебель я эту булавку продам.

Я рассмеялся и заметил, что «всякая мелочь в хозяйстве пригодится».

И вот теперь, когда я сижу с женой у камина в нашем уютном доме и вспоминаю, что и ковёр в гостиной, и вся мебель, и картины, и ковёр в прихожей и на лестнице, и вся столовая мебель с фарфором, стеклом и бельём, и вся кухонная утварь, и два спальных гарнитура на втором этаже, оба из твёрдых пород дерева, и обстановка весьма приятной комнаты для одного жильца на третьем этаже — всё это куплено на деньги от булавки, которую синьора подарила Саре Джейн, — меня охватывает глубочайшее уважение ко всему, что блестит. А поглядев на другую сторону камина и увидев Джима, что сидит там, попыхивая трубкой, довольный, как никто на свете, я говорю себе: если найдутся люди, которым эта история покажется чересчур неправдоподобной, пусть заглянут к нам да потолкуют об этом с Джимом. У него в глазах загорается такой огонь, когда он рассказывает, до чего рад, что в тот раз повезло акуле, а не ему, — вот уж что убеждает лучше всяких слов.

ЛЕВ И ЛЬВИЦА

Джоакин Миллер

ГЛАВА I

Сомневаюсь, что чтение этого случая из моего третьего путешествия вверх по Нилу принесёт вам пользу или удовольствие. Право, оно того не стоит. Я записал его лишь для нескольких друзей, которым отчасти известны факты, — а ещё для того, чтобы избавить себя от докуки пересказывать это как одну из достопримечательностей моих четырёх лет странствий по Востоку. Но начнём. Устав от Леванта, я на время осел в Риме, когда меня учтиво пригласили — да ещё и настойчиво уговаривали — присутствовать на бракосочетании великой княжны Александры и герцога Эдинбургского. Оставим в стороне эти пустые роскошества, эту растрату времени, растрату разума, растрату души! Я упоминаю о причине своего появления в Петербурге, упоминаю самый факт своего там пребывания лишь потому, что среди этого многолюдного собрания увидел лицо, которое забыть невозможно. Это было лицо высокой, смуглой и безмятежно-молчаливой Долорес — молодой женщины, которая, несомненно, свела знакомство с горем ещё на самой заре своей жизни. Порой я спрашиваю себя, мог ли я когда-нибудь узнать — или пожелать узнать — человека, не изведавшего глубокой скорби. И всё же теперь я твёрдо знаю: в каком бы обличье ни явилась мне эта женщина, с того дня, как она вошла в мою жизнь, и до дня, когда она её покинула, иного пути для нас двоих быть не могло.

Позвольте мне здесь немного открыться. Я знал — знал всегда, — что встречу эту женщину. Я ждал её; трудился, возводил бастионы и крепость собственной души, чтобы было куда её принять и было чем оборонить её от худшей стороны меня самого, когда она наконец придёт. И скажите мне теперь — разве не бывало у вас подобной мысли, подобной уверенности? Твёрдого знания в глубине сердца, что иная, лучшая половина вас самих однажды явится к вам вся целиком, рано ли, поздно ли, — как только крепость будет готова её принять? Врачи говорили, что она умирает. Она пыталась встать между царём и евреями. Быть может, она сама не принадлежала к этому «избранному народу», но, думаю, за ней стояли деньги Ротшильдов и сэра Мозеса Монтефиоре.

Были покушения, за ними — казни. Среди осуждённых оказались и женщины. Каждую казнь она переживала так, точно приговор вынесли ей самой. Мне думается, она страдала больше, чем все остальные, вместе взятые, — так остро отзывалась она на чужую боль и чужое горе.

Бывают такие души. Но есть и благой Бог. Душа, что умеет остро страдать, умеет и остро радоваться, — так было и так будет. Если у человека достанет упорства, он способен за века этой жизни стать значимее целого народа.